понедельник, 5 октября 2020 г.

Военных лет учителя: 20 стихов

Фото http://moyapobeda.ru

 Первый учитель
(Памяти А.А. Коваленкова)

Я помню сожжённые сёла
И после победного дня
Пустую холодную школу,
Где четверо кроме меня,

Где нам однорукий учитель
Рассказывал про Сталинград...
Я помню поношенный китель
И пятна — следы от наград.

Он жил одиноко при школе
И в класс приходил налегке.
И медленно левой рукою
Слова выводил на доске.

Мелок под рукою крошился.
Учитель не мог нам сказать,
Что заново с нами учился
Умению ровно писать.

Ему мы во всём подражали —
Таков был ребячий закон.
И пусть мы неровно писали,
Зато мы писали, как он.

Зато из рассказов недлинных
Под шорох осенней листвы
Мы знали про взятье Берлина
И про оборону Москвы.

Дымок от землянок лучился
Жестокой печалью земли.
— Любите, ребята, Отчизну,
Её мы в бою сберегли...

И слово заветное это
Я множество раз выводил.
И столько душевного света
В звучанье его находил!

А после поношенный китель
Я помню как злую судьбу —
Лежал в нём мой первый учитель
В некрашеном, светлом гробу.

Ушёл, говорили, до срока,
Все беды теперь позади...
Рука его так одиноко
Лежала на впалой груди!

Могилу землёй закидали.
И женщины тихо рыдали.
И кто-то негромко сказал:
— Медалей-то, бабы, медалей!
Ить он никогда не казал...

Мой первый учитель! Не вправе
Забыть о тебе никогда.
Пусть жил ты и умер не в славе —
Ты с нами идёшь сквозь года.

Тебе я обязан всем чистым,
Всем светлым, что есть на земле,
И думой о судьбах Отчизны,
Что нёс ты на светлом челе!
В. Фирсов

Наш учитель
Он осилил всю тяжесть
Солдатских дорог,
Воевал по-геройски гордо.
Он учителем был,
Но на первый урок
Опоздал на четыре года.

Он от первых боев
До победной весны
Пол-Земли прошагал с автоматом.
Он учителем стал
Накануне войны,
А к ребятам пришёл в сорок пятом.
П. Синявский

Треблинка — лагерь смерти
(памяти Януша Корчака)

Удушлив август. Небо выжжено.
Не пыли — воздуха б глотнуть.
Сегодня бог как будто ближе, но
К нему ещё так долог путь.

Пропитан болью и молитвами
Людской чудовищный приют,
В котором даже над убитыми
Глумиться не перестают.

Где так над пленными куражатся,
Что вся их жизнь — в крови и зле:
Им Ад подземный Раем кажется
В сравненьи с адом на земле.

«Зачистка. Уничтожить полностью.
Еврейским детям — тоже газ…»
Не человек без чувств и совести, —
Сам дьявол отдавал приказ.

Невинны души. Тем не менее,
Ребячьи судьбы решены.
Приказ приводят в исполнение
В сорок втором, в разгар войны.

Что за бумажками и фразами? —
От них дрожит земная твердь:
Удушье — пытка камер газовых.
Итог — мучительная смерть.

Вот станция ТреблИнка, старая…
Названье не забыть вовек.
Детишки выстроились парами,
А с ними — взрослый человек.

Здесь всё под бдительной охраною —
До самых лагерных ворот.
Нацисты видят нечто странное:
В ряды построен «Дом сирот».

Без тени страха и сомнения
Их воспитатель впереди
Идёт с церковным песнопением
И гордо пред собой глядит.

Как много мужества — немерено!
(Сошёл с ума, наверняка!)
Вслед офицер глядит растерянно,
Не понимая «чудака».

Ему ведь жизнь была предложена!
Но что ответил он врагу?
«Мне быть с ребятами положено,
Детей оставить не могу».

Кто ж сам на смерть пойти отважится?
(А с виду, скажем, не бог весть...)
Нацист так ошарашен, кажется,
Что отдаёт герою честь.

Таким поступкам нет забвения —
Ни через годы, ни вовек.
На вид простой, а, тем не менее,
Великий сердцем человек.

В протест на зверства (всем известные)
Поступок Друга и Отца,
Что шёл на гибель гордо, с песнями,
С детьми оставшись до конца.

Смотрела вслед обескуражено
На марш эсэсовская мразь.
А дети пели очень слаженно,
Шли ровно, за руки держась…
Ю. Вихарева

* * *
Когда тот польский педагог,
В последний час не бросив сирот,
Шел в ад с детьми и новый Ирод
Торжествовать злодейство мог,
Где был любимый вами бог?
Или, как думает Бердяев,
Он самых слабых негодяев
Слабей, заоблачный дымок?

Так, тень среди других теней,
Чудак, великий неудачник.
Немецкий рыжий автоматчик
Его надежней и сильней,
А избиением детей
Полны библейские преданья,
Никто особого вниманья
Не обращал на них, ей-ей.

Но философии урок
Тоски моей не заглушает,
И отвращенье мне внушает
Нездешний этот холодок.
Один возможен был бы бог,
Идущий в газовые печи
С детьми, под зло подставив плечи,
Как старый польский педагог.
А. Кушнер

Примечания:
Имеется в виду польский писатель Януш Корчак, автор известнейших детских книг «Король Матиуш» и др. В августе 1942 он, не оставив детей из своего «Дома Сирот», вошел с ними в газовую камеру в концлагере Треблинка.

* * *
Памяти доктора Януша Корчака
Среди самых священных историй
я не помню священной такой:
доктор Корчак, вы шли в крематорий,
чтобы детский продлился покой.

Но сиял ли тогда в поднебесье
строгий глаз средь литой синевы?
Ведь Христос-то, он знал, что воскреснет.
Ну а Вы, доктор Януш, а Вы?..

Вот чугунные двери закрыли.
Вот одежды заставили снять.
Что Вы, доктор, тогда говорили?
Вы смогли во спасенье солгать?

Но какое же это спасенье?
Все мертвы, а страданий — не счесть.
Слышу пенье, негромкое пенье...
Спасены от распада и тленья
только совесть людская и честь.

Вы глядели спокойно и немо.
Вы другой не искали судьбы —
вместе с дымом в безмолвное небо,
вместе с дымом из чёрной трубы.

Растворились в просторе широком,
по пространствам ветра разнесли...
Я вдыхаю Вас, старый мой доктор,
чую в каждой частице земли.
В. Ковда

* * *
(отрывок из поэмы «Януш Корчак»)

…И, оттолкнув рукой часового,
Доктор легко поднялся в вагон,
И вот он в кругу ребятишек снова
Взволнованным шепотом окружен…

И сотни ручонок тонких, дрожащих
К нему потянулись, и он в кольце.
И старое сердце забилось чаще,
И свет заиграл на его лице.

И свет этот виден был так далёко,
Что даже фашистский солдат без слов
Минутой позднее железного срока
Бросил на двери гремящий засов.
Б. Дижур

Последний урок
Про войну немало песен спето,
Только вы не ставьте мне в вину,
Что опять, что я опять про это,
Что опять пою вам про войну.

Мне штыки мерещатся и каски
И холмом, что всем ветрам открыт,
Крагуевац — город югославский
Забывать о прошлом не велит.

Партизаны бьют в горах фашистов,
Озверели немцы, терпят крах.
Расстрелять подростков-гимназистов
Решено родителям на страх.

В Крагуевце знает каждый житель,
Что покинуть класс учитель мог.
Но сказал гестаповцам учитель
«Не мешайте мне вести урок!»

А потом вот здесь, на этом месте
Гимназисты выстроены в ряд
И стоит учитель с ними вместе,
Не оставил он своих ребят.

Камни, камни, что же вы молчите?!
Шевелит седины ветерок...
Говорит гестаповцам учитель
«Не мешайте продолжать урок!»

Про войну немало песен спето,
Только вы не ставьте мне в вину,
Что опять, что я опять про это,
Что опять пою вам про войну.

И пока хоть где-нибудь на свете
Собирают войны свой оброк,
Льется кровь и погибают дети —
Продолжай, учитель, свой урок!
В. Лифшиц

Последний урок
Мела метель, дороги заметая.
Дрожали на морозе провода.
А мы стояли на ветру у школы,
Своим дыханьем согревая пальцы,
Стояли молча.
А вокруг ходили
Те, что согнали нас сюда на площадь,
Под окрики и лающую речь.

И вдруг толпа у школы всколыхнулась,
И шепот робко по рядам пополз.
И я увидел — по дороге к школе
Шел мой учитель, тяжело ступая.
Полубосой, в изодранной рубахе,
Что, пропитавшись кровью, стала темной,
Он шел и за собою на дороге
Следы и пятна крови оставлял.

И вспомнил я, как он совсем недавно
Ходил по этой же дороге в школу
Со стопкой ученических тетрадок,
Как часто нас на мотоцикле летом
Катал он вдоль дороги вечерами,
Как мы его по этой же дороге
Домой из школы провожать любили.

И вот теперь его вели солдаты,
Скрутив веревкой руки за спиной,
Чтоб расстрелять у нас перед глазами
За то, что был он честным человеком,
За то, что был он смелым человеком,
За то, что был он русским человеком.
Взглянул я на дорогу, по которой
В последний раз учитель мой прошел.

Мела метель...
И пятна на снегу
Она еще засыпать не успела.
Учитель мой, прости меня, мальчишку:
Я об уроках забывал порою,
Но твоего последнего урока
Я не забуду.
Слышишь — не забуду.
Д. Блынский

Поэма об учителе
Замела дубовые аллеи
Снежная колючая пыльца.
В холоде колоннами белея
Стынут стены старого дворца.

За резной чугунною оградой,
Где скамейки и замерзший труд,
Граф Олсуфьев властвовал когда-то.
Нынче школа разместилась тут.

И хромой и маленький учитель,
Тыча мелом в черную доску,
О российском говорил пиите
И учил родному языку.

А сегодня как-то необычно
Придавила школу тишина.
Это грозным лязгом гусеничным
Прокатилась по селу война.

Прокатилась и ушла куда-то
Дальше в настороженную тьму.
В двадцать шесть гвоздей сапог солдата
Отпечатал след на Яхрому.

А в больших и светлых классах школы,
Словно в собственном своем дворце,
Поселился грузный и тяжелый
С черными крестами офицер.

Он сказал, что кончилось ученье.
Он сказал: «Россия есть капут!»
И велел очистить помещенье
За пятнадцать, максимум, минут.

Зимний холод пробежал по залам.
Зимней стужей скована земля.
Что сказать?.. Тоскливо и устало,
Молча разошлись учителя.

А хромой и маленький учитель
Не ушел... Зачем идти?.. Куда?..
В четверть часа мог ли он, скажите,
Уложить пятнадцать лет труда?!

Даже в час смятенья и тревоги,
Правда, в том повинна и нога,
Не ушел он по примеру многих,
Не покинул школу на врага.

А минуты, словно капли крови,
Истекли. Миг мал или велик?
Офицер, сердито сдвинув брови,
Приказал очистить класс от книг.

А учитель... Он на офицера,
Позабыв о страхе, закричал:
— Разве можно?.. Пушкина?.. Мольера?..
Он не спас их. Он попал в подвал.

Конвоир сноровисто, с издевкой
Объяснил, что ждет его, как мог.
Показал на шею, на веревку
И потом куда-то в потолок.

Все понятно, повторять не надо.
Тусклый свет в окне над головой.
За оконцем, волоча прикладом,
Изредка проходит часовой.

Жить осталось мало, очень мало.
Может быть всего лишь эту ночь.
Мрачен сумрак графского подвала.
Кто сумеет узнику помочь?

Так промчались день и ночь, и снова
Сквозь решетки свет проник в подвал.
Почему не видно часового?
Что за грохот?.. Он не понимал.

Он поднялся со своей лежанки.
Вдруг... Речь русская! Шаги, еще шаги!
Звезды на заснеженных ушанках,
Черные граненые штыки.

Расцвела холодная аллея,
Захлестнул глаза горячий шквал.
Он выбежал, он бросился на шею
И зарыдал.

Мы прошли по землям Подмосковья
Сквозь бураны множества смертей.
Кровью, собственной горячей кровью,
Мы навеки породнились с ней.

Выли бомбы, гулко били пушки,
Громыхали бронепоезда.
Оставались сзади деревушки,
Оставались сзади города.

Как сейчас живут в них я не знаю,
Но в одном уверен быть могу —
Там детишек снова обучают
Русскому родному языку.
А. Музис

Дети на дорогах войны
Вспоминаю войну, как сейчас,
Вижу женщину в школьном саду.
Вот она принимает наш класс,
41-й на личном счету.

Мы пришли к ней без книжек и роз,
Их война вместе с детством сожгла.
В эту осень, сырую от слез,
Вся деревня сгорела дотла.

Помню дым на пришкольном дворе,
Сад пожаром смертельным объят,
А учительница, обгорев,
Выносила из класса ребят.

На востоке алела звезда.
Дым столбами вставал из земли.
Мы за сутки дороги тогда
Десять лет высшей школы прошли.
В. Фатьянов

Деревенские учителя
Деревенские учителя!
Где вы, грозы мои и добрыни?..
Жутко вспомнить, как будто вчера
«Мессершмитты» над крышами выли…
Антонина Ивановна! Молода!
Чуть подёрнуты щёки оспой…
Учим азбуку. Вдруг — удар! —
С фронта весть в роковой полоске…

Вы ушли. Подменила Вас
В это утро Евгенья Ивановна.
И не плакал, а всхлипывал класс,
Как своей, Вашей горестью раненый…
А на завтра — второй удар:
У Евгеньи Ивановны тоже весть…
И не плакал класс, не рыдал:
Вместе с горем вливалась в нас строжесть.

Всё ж не ведали мы глубоко
Этих зим и бесхлебье, и горе:
Первоклассникам молоко
Иногда выдавали в школе…
Это только сейчас вот щемит
Сердце, полное тех впечатлений…
Жутко вспомнить: как день, так убит
Кто-то с Крюковки — там, на передней…

Мне до школы — пятнадцать дворов.
Ежедневно в каком-то рыданье…
Матерь-Родина! Хлебороб,
Лучший сын твой погиб, россиянин…

Жутко вспомнить: не плакались мы,
Хоть во хлебе — мякина да жёлуди.
Да и тот — до средины зимы…
Как мы выжить смогли желторотые?!

Лист газеты тетрадкой был.
Допотопный обтрёпыш-букварь.
Но учились мы честно… А ветер выл,
Лез мороз под обносок старь…

Деревенские учителя!
Где вы, грозы мои и добрыни?
Мы вам нравились, даже шаля, —
Лишь бы горести позабыли…

Жизнь — не сказочная благодать,
Не всегда с красивым исходом…
На село за солдатом солдат
На своих, на казённых приходят.

«Хоть какой — да мужик в дому», —
Говорили, скорбя, крестьянки…
Антонина Ивановна! Ваш ли муж?!
Ах, Евгенья Ивановна! Ваш ли?!

Невредимы пришли с войны —
Это ж чудо! И так нежданно…
Антонина Ивановна, где же Вы?..
Где ж теперь Вы, Евгенья Ивановна?..

Знаю: пенсия Вам дана…
Радость — дети: чай, важными стали…
Деревенские учителя!
Поклоняться вам не устану!
П. Герасимов

Учитель
Чесали бабы языки:
— Приезжий-то везучий,
Воюют наши мужики,
А он детишек учит.
Ему бы на передовой
Фашистов бить заклятых.
А он, здоровый, молодой,
Себя за ними спрятал.

Учитель одиноко жил.
И возвращался поздно.
Деревне души бередил
Ботинок скрип морозный.

Пока не затихал
Их скрип,
Томился всхлип,
Метался вскрик.

А дома в лунной пустоте,
Отваливаясь глухо,
Летел отстегнутый протез
В немой холодный угол.
Натянута, напряжена,
Была ночная тишина.
В. Кобяков

Сочинение
Война. Сибирь. Зима. Наш класс холодный.
Сижу за партой, сгорблен и угрюм,
И вывожу: «Дорогою свободной
Иди, куда влечёт... свободный ум...»

На пальчики замёрзшие дыша,
Изведавшая горюшка немало,
Учительница — светлая душа —
Нам Пушкина в ту зиму открывала...

И, явленное ей издалека,
Звучащее то нежно, то сурово,
Отогревало пушкинское слово,
И распрямляла гордая строка.

И вечность раздвигала окоём.
Манили даль и небо грозовое.
И шёл я в жизнь завещанным путём
За неизбывно-памятной строкою.

Бывает тошно от постылых дум.
Дух омрачён бедою всенародной.
Но тою же дорогою свободной
Иду, куда влечёт свободный ум!

Не ведаю, к какому рубежу
Дойти дано с друзьями, в одиночку...
Но это сочиненье допишу!
А там — пускай Всевышний ставит точку.
В. Белкин

Баллада о школьном учителе
Сорок первый.
Снова лето властвует.
Выпускной,
Прощальный школьный бал.
До утра своих десятиклассников
Молодой учитель провожал.
Провожал,
Не ведая, что сбудется
Их мечта
О встрече через год,
Что вот эти пятеро смеющихся
Попадут в его стрелковый взвод
И что он,
Встречая пополнение,
Вдруг сорвет фуражку с головы,
И не по уставу,
От волнения,
Кто-то спросит:
— Это Вы?!.

На высоте,
Щербатой, как лимонка,
Уже вторые сутки напролет
Скоблили землю бритвами
Осколки
И врос в суглинок
Поредевший взвод.
Но, раздвигая рощицы останки,
Заскрежетала бешено броня,
И вдоль окопов
Полетело:
— Танки!...
И крикнул взводный:
— Слушайте меня!
Но, подтянув
Ремень помятой каски,
Стряхнув комки горячие
С плеча,
Один сказал:
— Ясна задача,
Классный. —
И улыбнулся:
— Можно отвечать?..

Ушли в тылы
Пять уголков-конвертов,
Где от руки
Под штампом полковым:
«Я ставлю сыну вашему посмертно
Оценку «пять»
За прожитое им».

Сорок синих тетрадок,
Сорок новых путей.
Видно, в доме порядок,
Если столько детей.
Сочинения тема —
«Я люблю тебя, Русь».
И опять прилетела
Стародавняя грусть.

Над листками склонился
И ушел в тишину…
Если Классный
Забылся,
Значит, вспомнил
Войну.
А. Пшеничный

В победном сорок пятом
Они познали горе, голод —
Те невысокие ребята:
Они пришли учиться в школу
Тогда в победном, сорок пятом.

Учительница в гимнастерке,
И молодая и седая,
Объятия детям распростерла
Всех, как родных, их обнимая.

И улыбалась, улыбалась,
Забыв последнюю атаку,
И каждого она касалась
Своей медалью «За отвагу».

Зимой чернила замерзали,
Писали карандашами,
На чем попало все писали,
Склоняясь над первыми словами.

И малыши сопели дружно,
И вкривь, и вкось водя сначала,
Ведь лампочка без абажура
Их буквы еле освещала.

И так хотелось им, смышленым,
Быть и умнее, и сильнее,
И возродить свой край спаленный,
Помочь родным, помочь скорее.

Как будто бы рождались сами
На той оберточной бумаге
Слова о мире, папе, маме,
О Родине и об отваге.

Учительница написала
Их на доске рукою твердой,
И в классе вдруг светлее стало
От этих слов, святых и гордых
Б. Дубровин

Учитель пения
Помнится, в класс,
Что был низок и тесен,
Приходил баянист
На певучем протезе.

Шуткой, нам подмигнув,
Поднимал настроение.
Начинался урок
Коллективного пения.

Как от боли, лицо
Он морщил, играя.
Расступались мехи,
Песне волю давая.

Забывая про всё,
Пели мы упоенно:
«Вот солдаты идут
По степи опаленной».

Бередили слова
Наши детские души,
Потому что для нас
Песни не было лучше.

И ребячьи сердца
Учащеннее бились,
Потому что отцы
Не у всех возвратились...

А когда он ступал,
Чтоб развеять усталость,
То тяжёлый протез
Подпевал нам, казалось.
В. Яганов

Учитель физкультуры
Мы замирали – а как вдруг сорвётся:
Не доставало пальцев на руке.
Прямой, как спица, наш учитель «солнце»
На зависть всем крутил на турнике.

Потом соскок фиксировал красиво
И, отойдя, украдкою с лица
От боли, от приложенных усилий
Пот смахивал, как капельки свинца.

Он подходил к свисавшему канату,
Массируя калеченую кисть,
Нас вызывал по одному:
– К снаряду!
И говорил:
– Попробуй, подтянись!..

Мы к турнику шли медленно и кротко
И выжимали всё из слабых мышц.
А он кричал:
– Тяни до подбородка!
И добавлял обидное:
– Мудришь!

Мы, обессилев, падали, как ядра,
Но, ушибаясь, не таили зла:
Его, мы знали, так же, как к снаряду –
Отчизна в сорок первом позвала…

Он перед боем, расчехляя «сотку»,
Вытаскивая ящики из ниш,
Кричал врагу, надсаживая глотку,
Своё традиционное:
– Мудришь!

И сам себе командовал:
– К снаряду!
И подносил снаряды, подносил.
Но тот – чужой – ударил где-то рядом
И солнце на мгновенье погасил.

Его нашли, но только через сутки.
Средь жёлтых гильз и ящиков пустых
Лежал он – обмороженные руки
Снаряд сжимали крепче рук живых.

Как две луны, покачивались кольца,
«Конь» усмехался на прямых ногах.
Нам было далеко ещё до «солнца»,
Хоть пальцы все имели на руках.
В. Яганов

Сорок тополей
(Посвящается учителям-фронтовикам)

С рассветом, после бала выпускного,
Весть грозная повергла всю страну.
Прощаясь, провожала школа
Мальчишек, уходивших на войну.

Они на память возле школы
В ряд посадили сорок тополей,
Чтоб слышали звонок веселый,
Чтоб двор стал краше и родней.

Ушел на фронт и молодой учитель,
Вчера еще стоявший возле парт.
Надев на плечи рядового китель,
Сменил указку на тяжелый автомат.

И в эшелоне все шутил учитель,
Подбадривал и веселил ребят,
И уверял, что каждый — победитель
Вернется скоро в блеске всех наград.

По всем фронтам война их разбросала:
Кого на Волгу, в Мурманск, или Крым.
И не щадя огнем их поливала,
Считая павших сквозь кровавый дым.

Четыре года в сапогах солдатских!
Дошел учитель до чужих границ.
Мечтал обнять своих ребят по-братски,
Увидеть вновь улыбки милых лиц...

Из сорока лишь четверо вернулись,
С медалями и в блеске ордена.
Им повезло — со смертью разминулись,
Но на висках блестела седина.

Шумели долго на ветру у школы
Все сорок стройных юных тополей,
И не было на свете горше боли,
И не было священней тех аллей!

Они в окно учителю кивали,
Шурша листвой, беседовали с ним,
И на глазах взрослели, расцветали,
И каждый жил под именем своим.

Но и деревья тоже умирают.
Остался тополь нынче лишь один.
Один...Но память вечна. Не сгорает,
И наш народ — как был — непобедим!
Е. Никифорова

Учитель-фронтовик
(памяти Г. Я. Городецкого)

Весть облетела школу в один миг:
пришел учитель, бывший фронтовик...

Гудел подвал, где жалась раздевалка,
где собирался школы «высший свет».
«Посмотрим», — заключил его совет.
«Что? Весь изранен? Цыц, малявки, с «жалко».

Нас уже звал настойчивый звонок,
мы расходились нехотя по классам.
«Посмотрим», — это мнение негласно
Несли всем видом в «массы», на урок.

Он в класс вошел. Повисла тишина.
Шаг как бросок, и резкий взмах рукою...
Раненье головы... Она, война,
вдруг накатила горестной волною.

Никто из нас войны уже не знал,
но знали как отцов болели раны.
Отцов тогда не звали: «ветераны»,
а говорили просто: «Воевал».

Мы ровненько выстраивались в ряд
не только по причине дисциплины.
Он воевал, не прятался за спины —
Шёл так, как будто принимал парад.

Вот повернулся к нам. Глаза в глаза.
Увидел всех. Мы поняли: Учитель!
Не увильнут, и физике учиться
все будут: лодырь, плут и егоза.

Как мы учили, чтоб набрать свой балл!
Все было: и падения, и взлеты,
но он-то знал, как нужно брать высоты:
Подбадривал, ругался, ликовал!

Как трудно в перекрестьи многих глаз
остаться сильным и не выдать боли.
О Вас потом мы вспомнили с любовью,
когда все это жизнь спросила с нас.

Все больше добавляется седин,
и наше детство словно сон далекий,
но благодарно в памяти храним,
Учитель, Ваши главные уроки.
Н. Истомина

Учитель и война
Июнь шумел грозой весёлой,
Кружился в вальсе до утра,
Прощалась молодость со школой —
Какая славная пора!

Но вальс умолк на полуслове:
Война нависла над страной,
Ребята прямо с выпускного
Мобилизованы войной.

Их выпуск — «огненный» по праву…
Дрожала, вздыбившись, земля.
Под пули шли не ради славы
Ученики, учителя…

Добру учили педагоги
И вот теперь — на фронт ушли.
Вели военные дороги
От Александровской земли.

Вели с Каликино, Тукая
И сёл, которых больше нет,
И эта школа фронтовая
В судьбе оставила свой след.

Войны жестокая наука,
Бедой наполненные дни.
Войны уроки — смерть и муку —
Сполна усвоили они.

Не все вернулись в сорок пятом —
В боях их много полегло,
Но знали, верили ребята,
Что ждёт учителя село.

И вот в защитных гимнастёрках
Они пришли к ученикам:
Вчера был танк «тридцатьчетвёрка»,
Сегодня — школьный шум и гам.

Под танки шли не за награды,
Хлебнули горечи сполна,
Чтоб не стояли больше рядом
Слова «учитель» и «война».

Их подвиг памяти достоин!
И в этот славный юбилей
Пускай идёт победным строем
Бессмертный полк учителей!
М. Пономарева

                         День учителя: 50 стихов и 20 песен

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...