пятница, 8 июля 2022 г.

Поэмы о Петре и Февронии

 

Поэма «Петр и Феврония»

 

Пролог

В славном Муроме стояли

Церкви — дивная краса!

А вокруг тянулись дали

И дремучие леса.

 

Башни, барские хоромы,

Терема ласкают взгляд.

А над ними, как короны,

Ввысь флажки, гербы глядят.

 

Избы, прочные ворота,

Всюду крытые дворы,

Горожан слышны остроты,

Смех и говор детворы.

 

Княжил в Муроме достойный

Павел со своей женой.

Жизнь вели они пристойно,

Зная — краток путь земной.

 

В храм они всегда ходили,

Соблюдали все посты.

И сограждан своих чтили,

Были в помыслах чисты.

 

Здесь повсюду Русь дремала —

На погостах и крестах.

И незримо время ткало

Память в сказочных местах.

 

Князь, чтоб беды не мешали,

Правил вотчиной своей.

Но не знал: незримым жалом

Боль ему наносит змей.

 

Вступление, или СКАЗ о кознях дьявола в образе коварного змея

Как бес бояться перестал,

Никто и не узнает,

Но змей к княгине прилетал

И похотью был занят.

 

Он поначалу приходил

В обличие супруга,

Простые речи говорил,

Казался близким другом.

 

Поэтому его жена,

Как и всегда, стеснялась,

Была пред ним обнажена,

На ласки соглашалась.

 

Но скоро змей, насытясь злом,

К бедняжке той явился

В обличье мерзостном своем

И близости добился.

 

Он страхом брал ее теперь

И тайной злою силой,

Как может расправляться зверь

С живой косулей милой.

 

А всем другим являлся он

С женой сидящим князем.

Жизнь становилась страшным сном,

А свет был мраком связан.

 

Она, супружеству верна,

Беду раскрыла князю.

А Павел, хоть и весть дурна,

Жене поверил сразу.

 

Он в той беседе вопрошал:

«За что ты так несчастна?

Тебя, мне знаешь, очень жаль.

Так связь эта опасна!»

 

Но только ты можешь спасти,

Презрев души усталость,

Узнай (почти его, ульсти)

Сколь жить ему осталось?

 

И если сможешь разузнать

Причину его смерти,

То прекратится та напасть,

Что навязали черти.

 

Ты сделаешь своим судьей

Христа, что всех спасает.

А я узрю, как муж святой

Злодея покарает.

 

И вот, когда явился змей,

Княгиня без кручины

Сказала: «Ты ведь всех умней.

Что знаешь о кончине?

 

Какою станется она

И от чего случится?

Ты знаешь все. Тебе ясна

Судьба, что вдаль стремится».

 

«Смерть от Петра плеча придет, —

Прельститель змей ответил.

— Меня мечом князь и убьет,

Тот меч один на свете».

 

Змей, так умевший всех прельщать,

Сам был прельщен, обманут.

На ком злодейская печать —

В погибель будет втянут.

 

Князь брату своему Петру

Сразу решил открыться.

Знал: он, приверженный добру,

С злодеем будет биться.

 

«О, брат любезный, я в беду

Попал теперь большую

И не пойму, что обрету.

Помочь тебя прошу я.

 

Одно я знаю — Бог велит:

Убить мерзавца надо.

Как поступить, как отомстить,

Не задохнувшись смрадом?»

 

Петр сразу в мыслях осознал:

«Убить сумею змея.

Но как же быть мне без меча?

Его я не имею.

 

Не знаю, где хранится меч,

Искать мне будет сложно,

Но должен змея я рассечь,

Чтоб враг погиб безбожный».

 

Петр издавна любил бродить

По весям Муром-града

И у икон святых просить

Душе своей отраду.

 

Так он в раздумьях прибрел

В женскую обитель,

Там в церкви пел чудесный хор —

Печали исцелитель.

 

Молился в церкви этой князь

Пред ликами святыми,

Тянулась сокровенно связь,

Являя Божье имя.

 

Горели свечи, что хранят

Молившегося взгляды,

И веял тонкий аромат

От радужной лампады.

 

И вдруг ему явился лик,

Князь молвил: «Это отрок!

Откуда, милый, ты возник?

Я вижу, как ты кроток».

 

Ответил ангел: «Правда. Я

Служу извечно хворым,

Вселяю кротость, радуя,

Всех исцеленьем скорым.

 

Я знаю, ищешь дивный меч,

Которым Агрик дрался,

Им богатырь мог жизнь сберечь

Тем, за кого сражался.

 

Князь, хочешь, место укажу,

Где этот меч хранится?

Иди за мной, я разгляжу,

Где он в стене таится».

 

И Петр, не чувствуя себя,

Пришел к стене секретной,

И в нише (помогла судьба)

Увидел меч заветный.

 

Он взял его, поцеловал

И устремился к брату,

А Павел, видно, почивал,

Печалями объятый.

 

Брат меч священный показал,

И Павлу стало легче,

Своим он слугам приказал

Зажечь в хоромах свечи.

 

А Петр с воспрянувшей душой

Старался выбрать время,

Чтоб сбросить с близких груз большой

И пагубное бремя.

 

Он волос вившийся имел

И бороду овалом.

В глазах небесный свет синел,

Казался князь усталым.

 

Петр во дворец с утра ходил

К снохе своей и брату,

Но мысли без конца будил

О праведной расплате.

 

В тот день, проведав Павла, он

Пришел к снохе в покои

И был чрезмерно удивлен —

Сидел там князь с снохою.

 

Петр тут же к Павлу поспешил,

А тот был занят делом,

И уж, конечно, подтвердил:

Не раздвоялся телом.

 

«Палату я не покидал,

С чего ты так взволнован?

Жену сегодня не видал —

Визитами был скован».

 

Петр Павлу сразу же сказал:

«Вот где пронырство змея!

Он мне тобой являться стал,

Ведь знал — убить не смею».

 

«Мой брат, прошу, не выходи,

Останься здесь без страха.

Сомнений нет, ты подожди,

Теперь змей близок к краху».

 

Захлопнув дверь, Петр вынул меч,

Вбежал к снохе в палату,

В обличье брата змей привлечь

Хотел ее к разврату.

 

Князь со всего плеча сразил

Врага людского рода,

В своем обличье он сносил

Кончину. В пене своды.

 

Он извивался и издох,

Обрызгав кровью князя.

Когда ее поток истек,

Петр был в плену заразы.

 

Все тело в язвах до волос,

В ужасных струпьях ныло,

Но излечить не удалось,

Врачи бессильны были.

 

Петр, видя бледное лицо

Снохи, сказал устало:

«Погибло дьявола яйцо,

И змея злое жало.

 

Сподобил Бог меня, сноха,

От зла тебя избавить,

Ты, не желавшая греха,

Достойна страх оставить.

 

А то, что мне не повезло,

Скажу я без обиды.

Порою мстит за правду зло,

Но то никто не видит.

 

Но с верой в Бога остаюсь

И не ропщу за хворость.

Святым целителям молюсь —

Взойдет надежды поросль».

 

Сказ второй

Чудесное обретение князем Петром своей благоверной жены Февронии

Петр слышал, много есть врачей

По всей земле рязанской.

Его везли пять дней-ночей

В повозке мягкой царской.

 

Он на коне сидеть не мог

В силу великой боли,

Но помогал страдальцу Бог

Помимо его воли.

 

Его посланцы уже шли

По весям всей округи,

А одного из них свезли

В село Ласково слуги.

 

Приблизясь к дому, молодец

Просил впустить, стучался.

Никто не встретил, жеребец

В подворье отозвался.

 

В дом юноша вошел, и там

Предстало вдруг виденье:

Девица ткала от души

И пела с вдохновеньем.

 

Свет озарял ее станок,

Лик милый и румянец,

А рядом, возле статных ног,

Все время прыгал заяц.

 

Лежало рядом полотно,

Она его соткала,

Через мгновение одно

Она Петру сказала:

 

«Вот видишь, путник: без ушей,

Без глаз дом днем и ночью».

А он, не понявший речей,

Спросил: «Где мать и отчий?»

 

Февронья с грустью изрекла

Всю правду очень скоро,

И речь ее легко текла,

Печаль была во взоре.

 

«Отец и мать мои взаймы

Ушли в деревню плакать,

А брат подался для семьи

На смерть глядеть сквозь лапоть».

 

Нежданный гость ответил ей:

«Смысл слов твоих не ясен».

Она промолвила: «Точней

Я рассказать согласна.

 

Если б у дома пес лежал,

А в доме был ребенок,

Тогда бы уши и глаза

Имел наш дом. Слух тонок.

 

Умрут и мать с отцом в свой час,

И по ним плакать станут,

Это и есть заемный плач,

Которым люд наш занят.

 

Отец и брат мои давно

Лесные древолазцы,

Мед собирать им суждено,

Они деревьям братцы.

 

И всякий раз им с высоты

Смерть открывает очи,

И коль сорвутся, не снести

Увечий всех и порчи».

 

«Девица, очень ты мудра,

Скажи свое мне имя,

К тебе я прибыл от Петра,

Мой князь весь в хворе ныне».

 

Она ответила ему:

«Февронией зовусь я,

Скажи мне, князь твой почему

Приехал в захолустье?»

 

«Он струпьями покрылся весь,

И мучат язвы князя,

От крови змея та болезнь

В него вселилась сразу.

 

Такая, видно, уж судьба —

Убить сумел он змея,

Но только не сберег себя,

Опасно беса семя.

 

Коль кто-то вылечит болезнь,

То обретет богатство».

Она сказала: «Грустна песнь,

Но не сули мне царство.

 

Ты князя привези сюда,

Я не прошу оплаты,

Пройдет легко его беда,

Прибудут если сваты.

 

Коль стану я его женой,

То излечу все хвори.

Скажи Петру, пусть жребий свой

Он выберет без спора».

 

Посланник князю своему

Был вынужден признаться.

«Как в жены, — тот сказал, —

Возьму я дочку древолазца?..»

 

Но Петр подумал и решил:

«Скажи, что я согласен,

Но мало уж осталось сил —

Больному брак напрасен».

 

Черпнула девушка в сосуд

Закваски хлебной свежей,

Подула, чтоб не мучил зуд,

И не вмешался леший.

 

Февронья наказала: «Здесь

Готовьте баню князю,

Он должен быть покрытый весь

Целительною мазью».

 

Но только струп один пусть он

Совсем сухим оставит.

Поверьте, будет князь спасен

И жизнь свою прославит».

 

Петр выполнил ее наказ

И струп один не смазал.

К утру болезнь изгнала мазь,

Исчезли раны сразу.

 

Был он тому безмерно рад,

Хоть и осталась ранка.

Князь думал о цене наград

Волшебнице-крестьянке.

 

Она умела лен чесать,

Ловко ткала для близких,

Читать умела и писать

Красиво, без описок.

 

Икон любила святость чтить,

Им поклонялась часто,

Могла Февронья честно жить

И побеждать напасти.

 

Она в девичестве была

Целителем известным,

И добрые ее дела

Служили людям местным.

 

Князь рвением ее святым

В леченье восхищался.

С предубеждением своим

Он все же не расстался.

 

Февронья, чувствуя отказ,

Подарки отослала,

И в Муром устремился князь,

Но вновь болезнь пристала.

 

По телу струпы разошлись

В пути уже, как прежде,

И язвы омрачали жизнь,

Пришел конец надежде.

 

Вельможу к деве князь послал.

В Лесково возвратился.

За то, что слово не сдержал,

Сердечно извинился.

 

Февронья, вовсе не сердясь,

Посланнику сказала:

«Пусть станет моим мужем князь,

Я с ним судьбу связала».

 

Петр слово дал, что он готов

Быть верным ей навеки,

И сразу же пошлет сватов

В Ласковские засеки.

 

Леченье повторив, она

Вновь князя исцелила.

Он знал: Феврония сполна

Любви открыла силу.

 

А ее синие глаза

И волосы льняные,

Простая русская краса

Петра влекли отныне.

 

Вернулся Петр в город свой

Здоровым и счастливым,

С Февроньей, верною женой,

В дворец большой, красивый.

 

Жизнь в благочестии вели

Там князь с младой княгиней,

Законы Божии блюли,

Считали брак святыней.

 

Сказ третий

Возвращение на княжение Петра и Февронии и их неустанные труды во благо земли Муромской

В спокойном Муроме в те дни

Тучи беды сгущались,

А Петр с супругою одни

Побыть тогда старались.

 

Князь Павел вскоре отошел

От жития земного,

Он отдохнул от многих зол,

Но жизнь — во власти Бога.

 

По смерти брата своего

Стал Петр самодержцем.

И то, что власть важней всего,

Он понимал всем сердцем.

 

И потому он укрепил

Княжения основы,

Чтобы народ спокойно жил,

Дела нужны и слово.

 

Но только Бог судьбой вершил,

Готовил испытанья.

Беда незримая спешит,

Чтоб принести страданья.

 

Февронья, ставшая теперь

Супругой венценосной,

Стала печальной от потерь

И зависти несносной.

 

Ее, по наущенью жен,

Бояре невзлюбили,

И каждый был так обозлен,

Иные уже мстили.

 

Февронье не могли простить

Ее корней крестьянских.

Ей не хотели приносить

Поклонов своих барских.

 

Один из них пришел к Петру

Оклеветать супругу:

«Она здесь всем не по нутру,

И ропщут даже слуги.

 

Княгиня стол, стыдно сказать,

Бесчинно покидает,

И всякий раз, прежде чем встать,

Все крошки собирает.

 

Февронья, словно голодна,

В ладонь их зажимает.

Зачем? Она ведь не бедна?

Никто не понимает».

 

Петр сам проверить все решил,

Жена сидела с князем,

Когда обед он завершил,

Разжал ей пальцы сразу.

 

В ее руке увидел он,

Глазам своим не веря,

Ливан и редкий фимиам,

Чему был рад без меры.

 

Все успокоились, но вновь

К Петру пришли бояре

И начали без лишних слов

Навет вещать свой старый.

 

Петра все начали просить

С Февроньею расстаться:

«Мы все хотим тебе служить.

Как с нами не считаться?

 

Ты, если ценишь с нами связь,

Спаси нас от напасти,

Возьми жену другую, князь,

Поверь, узнаешь счастье.

 

Жену свою ты отпусти,

Дочь бортника — смех курам.

А коль оставишь — нас прости —

Ты сам покинешь Муром.

 

Княгиня, пусть приняв казну,

Уйдет, куда наметит».

Князь повелел спросить жену:

«Узнайте, как ответит».

 

И вот, чтобы ускорить цель,

Бояре пир созвали,

На нем все те, кто пил и ел,

Княгиню призывали:

 

«Лишь князь нам только господин,

Тебя мы не выносим,

И потому выход один —

Отдай нам то, что просим.

 

Возьми достаточно богатств

Да и покинь нас с миром».

Княгиня, видя груду яств,

Испила квас с имбирем.

 

И молвила: «Я так решу:

Отдам, что вы хотите,

Дайте и мне, что попрошу,

И Бога не гневите.

 

Всего ценнее для меня —

Быть рядышком с супругом.

Я не смогу прожить и дня

Без милого мне друга».

 

Бояре в злобе поклялись

Исполнить ее волю,

Она сказала: «В князе жизнь,

Люблю его до боли».

 

Случилось так — враг помутил

Их мысли и расчеты:

«О, если б князь власть уступил,

То отбыл бы с почетом».

 

Гордыня стала распирать,

Здесь каждый себя видел,

Способным скоро князем стать,

И ближних ненавидел.

 

Бояре дали свой ответ

Блаженнейшей княгине:

«Коль от Петра отказа нет,

Свободны вы отныне».

 

И скоро князь свой дал ответ:

«Предивная супруга

Дороже мне, чем белый свет,

Не жить нам друг без друга».

 

Вот так же в княжествах иных

Рождались часто смуты.

Народ нес иго полчищ злых

И вековые путы.

 

Так было часто на Руси,

Так к нам пришли монголы.

Проснулся вольный крик души

На Куликовом поле.

 

Два струга плыли по реке,

К Оке склонялись ивы.

Был слышен голос вдалеке

Женщины красивой.

 

Февронья пела о судьбе

И даль обозревала,

Платочек, вышитый себе,

На шею повязала:

 

«Когда-то инок мне сказал,

Что стану я счастливой,

Знать, с князем ангел нас связал

Молитвой молчаливой.

 

Случаться стали чудеса,

И Петр ко мне явился,

У нас дремучие леса,

А он не заблудился.

 

И почему? То знала я,

Что жить мы станем вместе.

Я удостоюсь, как жена,

Такой высокой чести.

 

Тернистый путь мой муж прошел,

Чтоб отыскать невесту,

Меня он власти предпочел,

Чтоб быть навеки вместе.

 

Спасибо Господу за то,

Что жизнь нам осчастливил,

На путь и верный, и святой

Сквозь испытанья вывел.

 

И может быть, случится так,

Что в один день дождливый,

Если тому найдется знак,

Покину землю с милым.

 

Ну а пока печали нет,

Потерю не жалею,

Ценить волшебный Божий свет

Я сызмальства умею».

 

Плыла Февронья по Оке

И даль обозревала.

Платочек, вышитый в руке,

Молясь, она держала.

 

К ней приближались берега,

Кусты, деревья, рощи,

Деревни, церкви и луга

До самой поздней ночи.

 

День ясный всех на струге грел,

Княгиня была рада.

Боярин на нее смотрел,

Не отрывая взгляда.

 

Февронью явно он смущал

Заметным вожделеньем.

Она сказала, чтоб он знал,

С глубоким осужденьем:

 

«Черпни ведерком здесь воды

И выпей ее сразу,

Теперь на этот край приди».

Он следовал приказу.

 

«Ну вот, все снова повтори,

Испей водицы справа,

Ее познал ты изнутри —

Сужденье будет здравым.

 

Скажи, едина ли вода?

Или одна послаще?»

Ответил он: «Вода одна,

Не может быть иначе».

 

Февронья праведной была

И рассуждала честно.

А разговор она вела

С грешником нелестный:

«Я назову твою вину.

Зачем по воли беса

Оставил ты свою жену,

Явив себя повесой?»

 

Тот, кто княгиню возжелал,

Увидел в ней прозренье.

И больше взор не посылал

С бесовским вожделеньем.

 

Когда вновь вечер наступил,

Сошли все спать на сушу,

Князь вновь раздумья допустил

В свою большую душу.

 

Не знал, что дальше ждет семью,

С Февронией что будет?

Жена сказала: «За свою

Жизнь Бог нас не осудит.

 

Ты знаешь, что порой слова

Подобны фразам вещим,

Знать, заболела голова,

Пройдусь, заняться нечем».

 

Февронья медленно пошла

Вдоль берега речного

И что-то тайное нашла

Средь лагеря ночного.

 

К палкам черным у реки

(на них котлы держались)

Княгини воли вопреки

Руки прикасались.

 

Она шепнула: «Будет так,

Чтоб чудо здесь свершилось».

И ей явился зримый знак —

Поляна осветилась.

 

Февронья сразу же ушла

Ночь провести в палатке.

Блаженная ее душа

Ждала молитвы краткой.

 

Свой лагерь не могли узнать

Проснувшиеся люди.

И не успел никто понять

Случившееся чудо.

 

Везде царил еще покой.

Там, где котлы висели,

Увидели, что над Окой

Дубы листвой шумели.

 

А позже разожгли костры,

Чтоб пищу приготовить.

О чуде утренней поры

Все продолжали спорить.

 

Как только стали уносить

Имущество на струги,

Принять послов пришли просить

Их муромские слуги.

 

Петр с судна медленно сошел

К посланцам. Те с поклоном:

«Князь, возвратись на свой престол,

Дай выжить детям, женам.

 

От всех посадских и вельмож

Тебя мы слезно просим

Простить. Нас всех бросает в дрожь,

Мы муки болью сносим.

 

Нашли мы в граде много тел

Людей — жертв смерти лютой.

Знай, каждый, править кто хотел,

Убит был злою смутой.

 

Скажем еще: княгиню впредь

Любить мы вечно будем,

Не дай нам, княже, умереть,

Себя мы сами судим».

 

С женою князь в кратчайший срок

В Муром возвратились,

Как властолюбия порок

Ужасен — убедились.

 

Пришлось супругам исправлять

Случившиеся беды,

И стали люди замечать

Их мирные победы.

 

Чадолюбивы, как отцы,

Щедры, честны, правдивы.

Но богатели их дворцы,

И колосились нивы.

 

А город пастырей имел,

Росла казна от Бога,

Всех тех, кто зло познать посмел,

Судили очень строго.

 

И помогали править им

Лишь истина и кротость,

Их труд был с подвигом сравним,

Он отрицал жестокость.

 

Петра сравнить с временщиком

Язык не повернется,

Он знал, что Русь спокон веков

О благе всех печется.

 

А край ему — родимый дом,

Что строился веками.

Богатства созданы трудом

И честными руками.

 

В нем странники могли гостить,

Паломники — молиться,

Калек под кров могли впустить

И с бедными делиться.

 

И потому, князя с женой

Святыми называли,

Не зная, сколь большой ценой,

Они преуспевали.

 

Сказ четвертый

Во един день, или Земная кончина святых Петра и Февронии

Супругов жизнь, словно река,

Текла, не истощаясь,

Но все ж судьба издалека

Свой знак подать пыталась.

 

Просили Бога князь с женой

В одно и то же время

Покинуть вместе мир земной,

Оставив жизни бремя.

 

Велели камень отыскать

И сделать в нем два гроба,

Чтобы в них рядом пребывать,

Мечтали они оба.

 

Однажды трудный разговор

С мужем вела супруга,

Она сказала: «С этих пор

Спасать надо друг друга.

 

Давай подумаем с тобой,

Как жить мы дальше будем,

Иль сдаться старости слепой,

Как и другие люди?

 

Служенье Мурому прошло,

Тому причина — годы,

Чтоб нас в печаль не унесло,

Отыщем к Богу броды.

 

Чтоб бытие наше текло,

Мы в церкви обвенчались,

Конечно, нам с тобой тепло,

Мы век не разлучались.

 

Служили мы нашей семье

И княжеству служили,

А ныне, хоть близки к земле,

Мы долг свой не забыли.

 

Ну а теперь, в конце пути

Нам выбор сделать надо,

В монашество должны уйти,

В служении — отрада».

 

С улыбкой нежной князь сказал:

«Я точно так же мыслю,

Нас к послушанью Бог призвал,

Чтоб в путь мы дальний вышли.

 

Одно печалит лишь меня —

Разлука злою станет,

Я без тебя не жил и дня,

Мысль эта сердце ранит».

 

Февронья с теплою тоской

В ответ ему сказала:

«Себя ты, милый, успокой,

Нам жизни было мало.

 

Но верю я: на небесах

С тобой мы будем рядом,

Я вижу боль в твоих глазах,

Тебя вновь ждать я рада.

 

Я знаю, муж мой, в нужный срок

Мы встретимся навечно,

Вот только перейти порог

Нам надо, друг сердечный».

 

Супруги скоро облеклись

В черные одежды,

Монашьи бденья начались

Во имя их надежды.

 

Супруги впредь решили жить

Во иноческом чине,

В монастырях Бога молить

До дня своей кончины.

 

И назван был блаженный князь

Послушником Давидом,

И в келье узкой каждый час

Молился с кротким видом.

 

Когда жизнь инока познал

И встретил в келье зиму,

Путь к Богу верным князь признал

И принял старец схиму.

 

Ну а Феврония с тех пор

Назвалась Евфросиньей,

Могла создать любой узор,

Жила трудом посильным.

 

Игуменья велела ей

Для храма вышить воздух,

Монахине же труд милей,

Чем вынужденный отдых.

 

То был один покров большой

Для дискоса и чаши.

Он создан светлою душой

И нитями раскрашен.

 

В ликах святых таился свет,

Красивы были ризы,

Знала она шитья секрет —

Работать без эскиза.

 

Трудней душою вышивать,

Но образы святые

Будут на ткани оживать,

Как иноки простые.

 

И вот Давид ей весть прислал:

«Сестра, душа стремится

Покинуть тело, свой причал,

Я жду, чтоб нам проститься».

 

«Пока я воздух не дошью, —

Монахиня сказала, —

Тебя, прости, не посещу,

Ведь время не настало».

 

Он снова весть ей передал:

«Я подожду немного, —

Но тут же сообщил, — как жаль,

Не жду тебя, жду Бога».

 

Она велела передать

Супругу дорогому:

«Я буду время наше ждать,

Не выйдет по-другому.

 

Лишь одного святого риз

Я не успела вышить,

Спешу тебе, брат, сообщить,

Что не сумею выжить».

 

Она иглу воткнула в ткань

И обернула ниткой.

Отдав молитве свою дань,

Преставилась с улыбкой.

 

Так, в один день и тот же час

Ушли святые души.

Гром землю в тот момент потряс,

Шел дождь, и плыли тучи.

 

Решили в храме поместить

Петра, там клир, старушки.

Ну а жену определить

В монастырь, в церквушку.

 

В монашестве не положить

В одном гробу блаженных.

И их решили хоронить

В гробах обыкновенных.

 

Но общий гроб пустой стоял

В том самом храме главном,

А утром Муром весь узнал

О чуде дивном, тайном.

 

Гробы отдельные пусты!

Никто не верил вести.

В двойном гробу лежат цветы

И... князь с княгиней вместе.

 

Потом тела их разнесли

В другие домовины,

Супругов вновь с утра нашли

В большом гробу едином.

 

Он вытесан был для двоих,

Стоял он в храме главном,

Но больше трогать прах святых

Не стали в граде славном.

 

Он Богом городу был дан

В спасение, для веры,

Святым все отдавали дань,

Их следуя примеру.

 

Поверье есть: Бог обещал

Исполнить их желанья,

Он обо всех, конечно, знал

Их праведных деяньях.

 

Эпилог

В славном Муроме стояли

Церкви — Божия краса,

А вокруг тянулись дали

И дремучие леса.

 

Башни, барские хоромы,

Терема ласкали взгляд.

А над ними, как короны,

Ввысь флажки, гербы глядят.

 

Супругов верных знали все

И часто вспоминали.

И с давних пор в каждой семье

С любовью почитали.

 

По истеченью многих лет

Сложили люди повесть

О верности, явившей свет,

Порядочность и совесть.

 

Брак честен — ложе без греха,

Учил апостол Павел.

Семья дана на все века,

Ее всегда он славил.

 

В семье обман терпеть нельзя,

Предательство — погибель,

Растить детей — ее стезя,

Награда, честь и прибыль.

 

Супругам силы придает

Благое постоянство,

А коль его недостает,

Вползают блуд и пьянство.

 

Любовь пронесшим до конца

Подарит Бог спасенье,

А от нетленного венца

Придет благословенье.

 

Семья — основа всех начал,

Жизни земной хранитель.

В ней есть и радость, и печаль,

Ее создал Спаситель.

 

Супругов подвиг сразу стал

По всей Руси известным,

Когда святыми их признал

В Москве собор Поместный.

 

А вскоре Иван Грозный храм

Возвел над ракой славной.

Народ пошел к его дверям

За чудодейством тайным.

 

И по сей день к мощам идут

Люди со всей России.

Они, как встарь, свой ищут путь

К служению Мессии.

 

Все сбудется и снизойдет

На них благая святость,

И в душах многих оживет

Разбуженная радость.

 

Преданье есть: Господь любил

Блаженных за деянья,

И потому осуществил

Их главные желанья.

 

Они лежат в гробу одном,

Их души вечно вместе,

Мощи, что в Муроме родном,

В России всем известны.

 

И каждый, с верой кто придет

К раке на моленье,

Успокоение найдет,

Получит исцеленье.

 

Они в один и тот же день

Ушли, чтоб встретить Вечность.

Их тени бродят и средь стен —

Зовет родная местность.

 

Как прежде Муром носит грусть,

В церквях, в старинных зданьях —

Везде незримо дремлет Русь,

Храня воспоминанья.

С. Тимошенко

 

Сказание о Петре и Февронии Муромских. Поэтическое переложение с древнерусского.

 

Заговорный зачин к Сказанию о Петре и Февронии

Что увидишь ты в России, чужестранец?

Реки синие с литыми жемчугами,

Говорливые ручьи в привольных рощах,

Да народ наш, что на тяготы не ропщет?

 

Что узреешь ты в России, чужестранец?

Эти нивы, что родят пшеницу сами,

Эти реки молока в брегах кисельных,

Да крестьян, что зёрна счастья в землю сеют.

 

Что узнаешь ты в России, чужестранец?

То, что счастье в чёрной пашне прорастает,

Золотыми возлелеяно руками,

Будет золотом звенеть под облаками.

 

Что заметишь ты в России, чужестранец?

Заревой лазорев луч в рассветной рани,

Родники — из тайных круч земные руды…

А ещё в России можно встретить чудо.

 

Повстречаешь ты в России, чужестранец,

Избы сирые с златыми образами,

Города-соборы под небесной кровлей,

Взор-стрелу, что поразит тебя любовью.

 

А услышишь ты в России, чужестранец,

Гусли те, что покорят любые страны,

Птица Сирин с райской птицей Гамаюном

Научили петь и плакать эти струны…

 

Зачаруют, затворят тебя навечно

Песней горькой, сладкозвучной и беспечной,

Обожгут тебя горючею слезою —

И в предания уманят за собою.

 

Заповедною Трояновой тропою

Уведут тебя в былинушку-былое,

Соболями обоймут тебя за плечи,

Опьянят тебя неслыханною речью —

 

Заговорной, где зарницы да стожары

Словно белки, рыжим мечутся пожаром;

Приворотною, где травы вьются к сердцу,

Где отверзется к заветным кладам дверца…

 

Пропадёшь же ты в России, чужестранец!

Ворожейною добычей скоро станешь,

Будет сердце биться, словно в клетке птица,

Истоскуется, как голубь, истомится.

 

Запоёт, — да на лады моих припевок,

А заплачет — словно ветер в поле белом,

Где ни отклика, лишь дальний колоколец

Будет звать его в любую из околиц…

 

Там, где бродят и запевки, и зачины,

Там, где кладезь слов из книги голубиной,

Где легенды льнут к устам, как поцелуи…

Коли хочешь, расскажу одну такую.

 

Часть первая

Это было стародавнею годиной

В белокрылом граде Муроме былинном,

Что как лебедь горделивый, над Окою

По волне плывёт меж небом да рекою.

 

С той поры до нас промчалось семь столетий

И восьмая сотня лет исчезла в свете,

Да ещё с тех пор отсчитано три года,

А легенда всё бытует средь народа.

 

То привидится кому-то в сне полночном.

То знакомой близью тронет чьи-то очи,

То к кому-то приласкается сердечно,

Потому что жизнью создана навечно.

 

Только правду та легенда повествует,

Ведь доселе город Муром существует,

Он доселе над Окою, над волною

Удивит людей своею белизною,

 

Чистотой прекрасных храмов, узорочьем,

Родниковой поговоркой, между прочим,

Да пригорками-оврагами крутыми,

Да боярами-князьями молодыми.

 

…В стародавний век был в Муроме князь Юрий.

Двух сынов его прекрасных знал весь Муром.

Первый —Павел — был силён, красив изрядно,

А второй — князь Пётр — был краше многократно,

 

— Будто месяц молодой на небе ночи! —

Тот воскликнет, кто увидит Павла в очи.

— Будто Солнце, что сияет над землёю! —

Про Петра воскликнут, — так хорош собою!

 

А силён был Пётр, удачлив, крепок, ловок —

Ни в котором-то бою не знал уловок:

Как пойдёт потешить душу в поединке —

Побеждает богатырски, по старинке!

 

Да немногим уступал ему брат Павел —

Вслед за Юрием он стал уделом править,

Павел Юрьевич, князь Муромский великий —

Статью славен, благороден светлым ликом,

 

И княгиню взял красивую, младую —

Свадьбу справили богатую, хмельную!

Благоверный князь уделом правил мудро —

На молебен шёл с княгиней, что ни утро.

 

Расцветал при князе Павле славный Муром.

Только враг людской смотрел на Муром хмуро:

Колокольный звон ему — что ножик острый,

Извести злодей задумал Павла просто:

 

Напустил на город Муром чудо-змея,

Этот змей в любой-то дом войти сумеет,

Малой искоркой печною обернётся —

И в любую дырку-щелочку проткнётся,

 

А потом крылатый злыдень-змей столицый

Обернётся то ль слугою, то ль девицей,

То ли нянюшкой, то ль нищим сирым-хромым.

То ль хозяином пройдётся по хоромам.

 

А в глаза людей напустит синь-тумана,

Чародейного, волшебного обмана:

Смотрит встречный прямо в очи чудо-змея,

А отвлечься от обмана не сумеет.

 

Вот крылатый змей, блажное чудо-юдо

Стал летать к княгине Павловой для блуда.

Пред княгиней был таким, как есть, злодеем,

А другие видят князя в чудо-змее:

 

Дескать, это Павел-князь путём знакомым

До княгинюшки проходит по хоромам,

Расступается да кланяется стража,

И все мамушки да нянюшки туда же:

 

Славят князя, хвалят князя в чародее,

А княгиня слова вымолвить не смеет:

То ли Павла ей назвать злодеем-змеем,

То ли муж шутить изволит перед нею?

 

То ль сама она с ума тихонько сходит?

Все ведь кланяются змею, кто ни входит:

И слуга, и старый повар с новым блюдом, —

Все свет-Павлом величают чудо-юдо!

 

Исхудала, истомилася княгиня,

Стала чахнуть, угасать в своей кручине.

Лекарей-врачей позвали — бесполезно:

Не находят лекаря ни в чём болезни.

 

Но однажды вдруг княгинюшка решилась

Рассказать о змее, что бы ни свершилось.

 

…Змей натешился, исчез в горячей печке.

Шлёт княгиня слуг до князя:

— Друг сердечный,

Поскорее приходи в опочивальню!

 

Слуги князя провожают вновь до спальни,

Дескать, только что был тут — и вновь вернулся…

Невдомёк им, кто тут князем обернулся.

 

— Расспроси скорее слуг, — речёт княгиня, —

Был ты здесь или ты не был в спальне ныне?

Отвечают слуги:

— Только что, князь Павел,

Ты тут был и вновь вернулся против правил!

 

Вот тогда княгиня Павлу и призналась,

Что о змее рассказать она боялась,

Но измучилась, и больше нет терпенья

Выносить такую муку — наважденье.

 

— Нет, страдать от злостных чар — совсем не дело,

Мы положим вскоре этому пределы,

Пусть не волхв я, но ужель я не сумею

Извести да победить вражину-змея? —

Рёк князь Павел. — Этот змей хитёр изрядно,

Но должна же быть управа, вероятно,

И на эту хитроумную скотину.

Что в мою же наряжается личину.

Поединок честный будет невозможен:

Не покажет змей свою прямую рожу.

Обернётся верным, преданным слугою,

А ведь может и княгинею-женою!

Вот что, женушка, любезная княгиня,

Поступи, как я скажу тебе отныне:

Прилетит — ты покажи ему, что рада,

Что его змеиный лик — тебе награда.

Заведи с ним обольстительные речи,

Да спроси, где он живёт, — чай, не далече?

Да не знает ли он, умник, добрым часом,

Что за смерть его взяла бы в одночасье?

Может, витязь есть, какого он боится,

Или травка, коей мог бы отравиться,

Или мастер, кто скуёт ему оковы —

Отчего ему погибель, право слово?

Коли ты, жена, от змея то узнаешь,

Да расскажешь мне, — себя и оправдаешь,

От злосмрадного врага освободишься,

И дальнейшего мучения лишишься.

Не напрасны и былые претерпенья:

Сам Господь тебя похвалит за терпенье,

Враг тебя повёл на срам, как на закланье,

Победим врага — и будет оправданье!

 

Речи мудрые сиятельного мужа

Заключила в сердце жёнушка. К тому же

Так решила: «Непременно надо сведать,

Где змеюку ждёт беда, а где победа».

 

Вскоре змей-злодей к светлице подлетает,

Малой искоркой из печки вылетает,

Князем Павлом мимо слуг идёт к княгине,

А княгиня вся в слезах-рыданьях ныне:

 

— Ах, приснился сон дурной — сказать не смею, —

Вся в печали, говорит княгиня змею, —

Скоро, скоро прекратятся наши встречи!

Обними же, милый друг, меня за плечи!

Не увижу больше глаз твоих прекрасных,

Не узнаю больше ласк твоих участных,

Не услышу больше речи говорливой,

Как недолго я была такой счастливой!

Ах, не встречу больше пламенного друга!

Мне приснилось: донесли про нас супругу,

И нашёл он ворожейку, что травою

Отравила моё чудо зоревое!

Поднесли тебе, мил-друг, с медами чашу,

И закончилось на этом счастье наше.

Оттого-то я с утра сижу в печали,

Оттого-то льются слёзоньки ручьями!

 

Говорит княгине змей:

— Да ну, пустое!

Не убить меня отравой да травою.

Мне как лакомство растительные яды,

Верить сну такому глупому не надо!

 

Но княгиня плачет:

— Счастье моё, счастье,

Закатилось, будто солнышко в ненастье!

Только к другу я привыкла, полюбила,

Как похитил сон дурной, что мило было!

Мне привиделся полночный ворон чёрный,

К месту битвы он во тьме летел проворно,

А на месте том печальном друг мой милый

Погибал один, изранен вражьей силой.

Окружили тебя, милый, окружили

Князем Павлом снаряжённые дружины.

Вот уж вижу я на теле белом раны,

Будто я лечу, как чайка, утром рано,

К телу милому крылами припадаю,

Белым пёрышком все раны отираю,

А мил-друг лежит на травке безмятежно,

А я плачу да рыдаю безутешно!

 

Змей ответил:

— То-то глупая картина!

Мне хоть тридцать три дружины — всё едино!

Из любой сухим я выйду из батальи,

Мне и триста три дружины не фатальны!

Как махну хвостом да пыхну жаром пасти —

Все шеломы поскепаются на части!

Копья сломятся, а стяги опалятся,

А дружины чародейства убоятся!

 

А княгиня слёзы платом отирает,

Пуще прежнего в печали пребывает:

— Ах, приснилось в сне дурном мне причитанье,

Бесконечное горючее рыданье,

Будто я — вдова при муже, князе Павле,

Хоть князь Павел градом правит, как и правил,

Но горюю я о змее — друге прежнем,

По нему ношу я чёрные одежды,

Вся я сохну, как травинушка зимою,

Оттого, что друг мой больше не со мною,

Оттого, что чародейным злобным словом

Оказался он спелёнут-околдован,

Оттого, что чародейка да знахарка

Прошептала на ветра словечко жарко,

Да по зависти, по злобе да навету

Нет усладушки моей на свете этом,

Поглядела чародейка чёрной ночью,

Где мил-друг оставил пяточкой следочек,

Да калёные иголки повтыкала,

Да вокруг всё чёрной солью посыпала,

Да сожгла лягушьи косточки на свечке,

Да плевала вкруг следочка целый вечер.

И наутро милый друг лежит в болезни,

Все целебные рецепты бесполезны,

А я плачу, а я плачу и рыдаю,

Оттого, что чудо-змеюшку теряю!

Одеваю я печальные одежды…

 

— Столько блажи отчего не снилось прежде? —

Говорит злодей княгине. — Всё пустое:

Мне не страшно даже слово непростое!

В чародействе я и сам силён-искусен,

Никакое меня слово не укусит!

Не родилось на Руси такого вора,

Чтобы жизнь мою украсть иль взять измором!

 

И тогда княгиня слёзы вытирает,

Будто молодца, злодея восхваляет,

Говорит ему почтительные речи,

Льстиво слово начинает издалече:

 

— Никого-то нет, мой свет, тебя умнее,

Никого-то нет, мой ласковый, сильнее,

Никого-то нет, мой котик, прозорливей,

Никого-то и меня-то нет счастливей!

За тобою я как зорюшка за лесом,

Я с тобою как голубка под навесом.

Дай тебя я, как дитятю, прилелею,

Истомлюся я с тобою, изомлею,

Жаль, не знаем мы судьбы — и верим ночью

Снам таким, что огорчают нас воочью.

Вот ведь, свет мой, знаешь ты про всё на свете!

Верно, знаешь, где тебя погибель встретит.

От беды горючей сможешь уберечься,

Сохранишь себя, родное моё сердце.

Аль не знаешь, аль не ведаешь, не чуешь?»

 

— Как не знать? Открыть лишь тайну не хочу я, —

Отвечает змей и тайну открывает. —

Ведь моей-то смерти многие желают!

Да скажу, чтобы тебе не плакать боле:

Мне до той поры дано гулять на воле,

Как не сбудется, чего не знают люди:

От плеча Петрова мне погибель будет,

От того ли неизвестного плеча,

Да от Агрикова, видишь ли, меча.

Кабы знал я сам, что это за оружье,

Я б достал его где можно и чем нужно,

Разломал бы на малюсенькие звенья

И зарыл бы в Лукоморье под коренья.

И тогда бы жил бессмертней всех на свете,

Но доселе я меча того не встретил,

И на «А» богатырей нигде не знаю,

Ни в которой-то земле, моя родная!

От кого бы некий Пётр взял меч искомый,

То не знает даже книжник мой знакомый,

Чернокнижник, тот, что знает всё на свете.

Так что гибель мне покудова не светит!

Глупый сон гони подальше поскорее,

И давай-ка обнимай меня теснее!»

 

И княгиня, те слова запомнив прочно,

Стала дальше притворятся, как нарочно,

Стала дальше ублажать-ласкать злодея,

О бесстыдствах я рассказывать не смею.

 

А, злодея проводив, сказала князю,

О таинственном о змеевом рассказе.

«Ни дружина де, ни зелье и ни слово!

Одолеет сила лишь плеча Петрова,

Да от Агрикова только лишь меча —

Не боится змей другого палача!»

 

— Что за притча? — бедный Павел отвечает.

Я на «Агри— » никого нигде не знаю,

Может, это богатырь, а может местность,

Но покамест что — сплошная неизвестность!

За Петром же далеко ходить не надо —

У меня же брат родной, Петруша, рядом!

 

И зовёт князь Павел милого Петрушу,

И Петруше раскрывает свою душу:

Дескать, помощи нам нету ниоткуда

От такого непростого чуда-юда!

 

Князь же Пётр, горячий, смелый и отважный,

Говорит:

— Как я убью врага — неважно,

В поединке ли, в прямой и честной схватке,

А, быть может, поиграю с юдом в прятки:

Подкрадусь ли, будто в прятках, из-за печи,

В лоб иль по лбу? — но, другое дело, — нечем!

Коли вам назвал моё змеюка имя —

То ногами будет попран он моими.

От руки моей погибнет, без сомненья,

Только где я оный меч найти сумею?

Не попробовать ли просто булавою?

 

— Что ты, Петя, не прощайся с головою!

Змей волшебный, чародейный, в страшной силе.

Будем нужный меч искать по всей России, —

Отвечают Павел с женушкой-княгиней, —

Может, случай нам искомый меч подкинет…

 

И задумался князь Пётр, взывая к Богу,

Как, куда бы за мечом пойти в дорогу.

 

Был у князя свет-Петра такой обычай,

Перенятый от людей почтенных свычай:

В одиночестве ходить по местным храмам,

По церквушкам отдалённым, малым самым,

В одиночестве, в мольбе уединённой…

Встретит инока, бывало, Пётр с поклоном:

Я-де князь, а ты-предстатель перед Богом! —

И опять себе шагает понемногу.

Драгоценные обдумывает думы

Перед храмом, средь дерев, вдали от шума.

Или в церкви скромной свечечку поставит:

Я-де князь, но и над князем Бог наш правит,

Милосердною властительной рукою

Он раба-де не унизит пред собою…

 

Так любил ходить князь Пётр, и так же ныне

Он пошёл за город Муром ко святыне,

Ко кресту животворящему Господню —

В монастырь за город он пошёл сегодня.

Там Воздвиженская церковь возвышалась,

Там Кресту Честному служба совершалась,

Средь домишек деревянных, деревенских

Монастырь стоял издревле строгий, женский.

 

Вот князь Пётр пришёл один смиренно в церковь,

И молился в тишине.

Вдруг сумрак меркнет

И сияет свет, что зорька разгорелась,

И свеча, что райский розан, разалелась.

Огляделся Пётр — пожара в церкви нету ль?

А ему явился отрок с ликом светлым!

Рек сей отрок ко Петру: «Любезный княже!

Ты шептал про меч про Агриков. Когда же

Хочешь ты его увидеть, отвечай мне?»

 

И воскликнул Пётр:

— Открой мне, отрок тайну,

Да увижу хоть сейчас такое чудо!

 

Отвечает отрок: «Следуй же досюда

Вслед за мной». — И князь идёт к стене алтарной,

Где меж плитами — доска в смоле янтарной,

За доскою — щель, а там — мерцанье света,

И в щели лежит как раз оружье это:

Меч булатный видит князь перед собою,

Сталь блистает серебристою звездою,

Отливает воронёным чёрным небом,

А в руке-то — легче пуха, мягче хлеба!

И играет в том мече святая сила!

 

«Слава Богу! Ведь врагу сей меч — могила!»

Поклонился Пётр, а отрок испарился,

Будто в свечечку тихонько превратился.

Пред Крестом та свечка тихая сияет...

Вот он, меч, — и только Пётр об этом знает!

 

Он решил молчать о тайне по старинке:

«Славный меч дамасский я купил на рынке», —

Всем сказал и зачастил в хоромы к брату,

Что ни день, ходил князь Пётр туда-обратно.

Всё искал, как избежать бы совпаденья,

Чтобы брата не принять бы за виденье

Да на Павла не поднять бы меч разящий…

Где — в обличье Павла змей, где — настоящий?

 

Что ни день, то Пётр идёт с поклоном к брату,

А затем — к своей снохе, затем — обратно

К брату Павлу возвращается в покои,

Горевать о той беде, что беспокоит.

 

Вот однажды к брату Павлу Пётр приходит,

В добром здравии он братушку находит.

Тотчас Пётр идёт к снохе своей, княгине…

Тут же Павла у неё он видит ныне!

 

Поклонился Пётр и вышел быстро-быстро,

Понимая, что тут дело-то нечисто,

И назад — бегом в покои брата Павла,

И слуге речёт:

— Не сон ли мною правит?

Вот, я только что от брата шёл к княгине,

А княгиня с братом пьёт медвяны вина,

И трапезничает с ним, меды вкушает!

Иль мне утренние сны в глазах мешают?

Видел я, что брат сидел в своих покоях,

И к княгине шёл я пряменько, без сбоев,

Без задержек, — а хожу я, видишь, быстро,

И быстрее долетел бы только выстрел,

Да ведь брат мой, не стрела, поди, из лука.

Как меня опередил, ответствуй, ну-ка?

Удивляюсь я, того не понимаю,

Как мой брат опередил меня?

 

— Не знаю, —

Говорит слуга, примерный, честный, верный. —

То, наверно, сон был вправду беспримерный:

Никуда не выходил, сидит князь Павел

Как ты, князь, его сам только что оставил.

Не успел я от дверей пройти к окошку,

Как вернулся ты: прошла минута-крошка!

Приблазнился тебе князь наш у княгини!

 

…Дверь открыли — вот, в покоях князь и ныне,

У себя, не выходил ни на мгновенье!

Пётр смекнул тогда, смекнул, что за виденье!

Подошёл он к брату Павлу, вопрошая:

 

— Что за притча приключилась-де такая?

Как-де, Павел, ты вернулся от княгини?

Я в твои покои шёл не медля ныне,

А тебя с княгиней видел: рядом с нею

Ты сидел, мой брат, персоною своею.

Поклонившись, я пошёл в твои покои;

От тебя из коих вышел, шёл из коих

Почитай, тому назад одно мгновенье.

Объяснишь ли мне такое наважденье?

Как ты ранее, чем я, сквозь двери вышел,

Обогнал меня, да так, что я не слышал?

Иль не ты сейчас, брат Павел, у княгини?

Или шутки враг наш шутит с нами ныне?

Посуди: к тебе вошёл я, поклонился,

Из твоих покоев тотчас удалился,

И пришёл тотчас в княгиньины покои,

Чтоб сказать, что встало солнце золотое.

Там сидишь ты, братец, с ней! Я удивился,

И обоим в знак почтенья поклонился,

И тотчас спешу обратно, где оставил

Одного тебя в покоях, братец Павел!

Вновь тебя я вижу тут, не понимая,

Как ты скор — нога, знать, здесь, а там — другая?

 

Отвечает изумлённый Павел брату:

— Не ходил я ни туда и ни обратно!

Я сейчас сидел один в своих покоях

И княгинюшкиных снов не беспокоил,

Ты сюда пришёл, брат Пётр, и поклонился,

И тотчас же из покоев удалился,

А теперь опять явился в одночасье!

Я ж отсюда никуда не отлучался.

У жены своей, княгини, нынче не был,

У окна с утра сидел, смотрел на небо!

 

Говорит князь Пётр:

— Вот то-то козни вражьи!

Только зря сегодня с нами змей отважен:

Я сейчас пойду в княгиньины покои

Потому как меч-то Агриков со мною!

Уж не знаю, отчего он этак прозван, —

Он мне послан, чтоб разрушить вражьи козни.

В алтаре лежал он, за Крестом Господним.

Час возмездия, мой брат, настал сегодня!

 

— Так пойдём же, я с тобою! —  крикнул Павел.

Но князь Пётр просил, чтоб это он оставил,

Чтоб остался брат его в своих покоях,

Потому как змей задумывал такое:

Этот змей обставил так своё лукавство —

Ведь не сможет брат поднять руки на братство,

Пётр на Павла замахнуться не посмеет,

Видя брата пред собою, а не змея.

 

И просил князь Пётр в слезах родного брата:

— Не иди за мной, вернись же ты обратно,

Ни за чем не покидай своих покоев,

Ибо злобный змей задумал, брат, такое:

Я увижу облик твой, взглянув на змея,

И с обманом разобраться не сумею,

На тебя же не смогу направить руку!

Но разрушим вместе эту лженауку!

Колдовства не побоюсь, отправлюсь биться,

Только подлинно я должен убедиться,

Что тебя я на пути своём не встречу,

А застану змея в виде человечьем

У княгини, и убью гадюку точно,

Коли ты тут посидишь. Запрись нарочно,

Никуда не выходи. И с крестной силой

Убеждён я: будет попран враг немилый!

С Божьей помощью иду сейчас на битву!

 

И прочёл князь Пётр ко Господу молитву,

И взял меч, речённый Агриковым, в руку,

И пошёл к своей снохе — а там ни звука.

 

Открывает дверцу Пётр — и видит брата:

Тот с княгиней восседает аккуратно,

Ест заморскую халву из круглой чаши,

Улыбается, как Павел настоящий.

Пётр взмахнул мечом, но крикнул брат:

— Опомнись!

Аль не брат ты мне меньшой, Петруша, вспомни!

 

Опустил Пётр меч, вздохнул, собрался с духом,

Вдругорядь взмахнул мечом над вражьим ухом.

Крикнул брат ему опять, опять взмолился:

— Что ты, Петя? Али утром не молился?

Аль креста на тебе нет, опомнись, брат мой!

Али я чем пред тобою виноватый?

 

И опять Пётр меч, вздыхая, опускает —

Не на брата ли он руку поднимает?

Но тогда княгиня крикнула:

— Смелее!

Пропадёт иначе княжество от змея!

 

Тут же Пётр нанёс удар мечом разящим —

Тотчас брат его стал змеем настоящим

Будто стаяла вся княжая одёжа,

Павлов лик исчез — явилась змея рожа,

Обратился змей-злодей в своё обличье,

Запищал, затрепетал крылом по-птичьи,

И заскрёб своим хвостом по половицам,

И забрызгал черной кровью пол-светлицы.

 

И на князя брызнул змей той кровью вредной:

«Ты не празднуй, княжий брат, свой час победный!

Ты меня сгубил-убил мечом чудесным,

Пусть тебе в твоём же теле будет тесно!»

 

Прокричал так змей и умер тем же часом,

А на теле у Петра открылись язвы.

Язвы-струпья от зловредной крови змейей…

Все врачи лечить такое не умеют.

 

…В княжьем тереме не празднуют победу,

В тяжкой болести лежит Петруша бедный.

Язвы страшные изъели бело тело…

 

В добрый час начать лечение — полдела,

Кабы кто-то из врачей сказал диагноз

Да в историю болезни внёс бы ясность,

Прописал бы хоть бы мази, хоть примочки…

 

Но в умах у эскулапов заморочки:

Дескать, язвы — от неведомого яда,

И лечить такую страсть, конечно, надо,

Излечить впервые было б интересно,

Но с чего начать — науке не известно.

Неизвестно также, чем потом продолжить.

Словом, дать рекомендаций невозможно,

Может, язвы не от яда, а от света,

И лечить сию напасть методик нету.

Разве ждать, пока такой же случай будет,

И тогда уж посмотреть, чем лечат люди,

Перенять удачный опыт, хоть и пробный,

И попробовать Петра лечить подобно.

 

Княжьи слуги обыскали все владенья:

Где тот лекарь, что нашел бы исцеленье?

Тщетно всё: ведь кто ни брался — не умеет!

То-то горе: молодой князь Пётр болеет,

То-то горе: молодой князь Пётр страдает,

И никто о средствах помощи не знает.

 

Уж заморского призвали эскулапа:

«Что попросишь, — то найдём, дадим на лапу», —

Говорили ему Павел со княгиней.

Целый список эскулап на дермантине

Написал.

Увёз с собою ларь селёдки,

Полтелеги царской ряпушки да водки.

И монет увёз не много и не мало —

Ровно столько, сколько душенька желала,

Да ещё с собою взял сундук товара,

Коим княжество издревле торговало,

Короб пряников, да пять ненадеванных

Соболями отороченных кафтанов,

Да четыре вида княжеской одежды…

Только Пётр болеет так же, как и прежде.

 

…Ах, ведь знаю — лекарь есть у нас в селенье,

Что больному вмиг подымет настроенье,  

Проведёт тихонько ласковой рукою —

И истает боль-болезнь сама собою!

Разведёт он зелье белою водицей —

И поправится больной, и исцелится.

А возьмёт ли он микстуру в длани-руки —

Вмиг больной забудет встречи и разлуки…

А коль будет что плохое у больного —

Ножик лекарь наш возьмёт, подточит снова,

Да окурит бранши ножниц берестою —

Что болит, того не жалко, то — пустое!

 

Как-то, помню, у меня рука сломалась…

Это лекарю-врачу такая малость!

Он связал концы у жил суровой ниткой —

Нет в руке ни недостатка, ни избытка!

Улыбнулся — и в ответ я улыбнулась,

И ко мне каким-то чудом жизнь вернулась,

И душа моя воспряла и воскресла —

Вот, не зря тут занимает лекарь кресло!

Всё на месте: чудотворный дар и должность…

Для него-то нет задачек невозможных!

 

Уж конечно, он бы вылечил Петра-то,

Но дорога вглубь времён бедой чревата…

Вдруг в тринадцатом-то веке врач споткнётся,

И обратно в двадцать первый не вернётся?

Или станет ворожейною добычей…

На Руси ведь что ни город — то обычай:

Зачарует Русь гостей своих речами,

Те вернутся — и не будут спать ночами…

Или взор-стрелу любовь направит в сердце…

Нет уж, братцы, лучше дома отсидеться!  

 

Потому-то, как княгиня да князь Павел

Обратились ко мне, книжнице, по праву,

Дескать, нет ли тута лекаря какого?

Я в ответ: ищите тама, право слово!

Век не тот, чтоб нам бросаться лекарями!

Умный есть, но пусть он будет рядом с нами:

Хоть у нас порядка нет, но безопасно,

А у вас — то змей, то чудо, — всё неясно!

А у вас ведь что ни шаг, то притча-сказка.

Потому — ищите там, и вся подсказка!

 

Заговорный зачин ко 2-й части Сказания

Чужестранец, не понять тебе России!

Здесь в лазури неба — луч волшебной силы,

Здесь Ярило рассыпается на зёрна,

А зерно лучам Ярилиным покорно.

 

Здесь ветра — Стрибожьи внуки — веют песни,

А слова для этих песен неизвестны.

А слова звучат в ручьях — в волне глубинной,

Переписаны для книги голубиной.

 

Из небесных хлябей книга та упала,

Да в каком-то веке давешнем пропала…

Были там стихи про волосы Велеса,

Да закрыла те слова веков завеса.

 

Были в книге той стихи про дар Даждьбога —

А вот в памяти осталось так немного!

Лишь про то, как танцевала диво-дева,

Да как крылья лебединые надела…

 

Улетела за леса она в обиде,

Что тех танцев ясный сокол не увидел,

Что летал он, как велит ему обычай,

За какой-то чужеземною добычей,

 

Что парил он между небом и землёю,

Да застигнут был калёною стрелою.

Каплю крови сокол выронил из сердца,

Да на зорюшку-Прасковью загляделся.

 

А ему заря-Прасковья говорила:

Позабудь, любезный сокол, всё, что было!

Разгорюсь я жарче пламени земного,

И верну в твоё я сердце силу снова.

 

Только лебедь свою белую забудешь,

И во мне, заре вечерней, видеть будешь

И любовь свою, и молодость, и славу,

Молодецкую усладушку-забаву!

 

Согласился ясный сокол, согласился,

Да вот только сладкой дрёмушкой забылся…

И, проспав три дня без счёта и без срока,

Перепутал сокол зори ненароком.

 

Он увидел зорьку утреннюю Дарью —

Воспылало его сердце, ум растаял…

И летит он к зорьке Дарьюшке в объятья,

Лишь заметит яркий всполох её платья.

 

И тогда заря вечерняя Прасковья

Огорчилась этой ветреной любовью,

Разгорелась от досады, осердилась,

От сестрицы зоревой отворотилась.

 

До сих пор она на Дарьюшку в обиде.

Двух сестёр зорь-заряниц никто не видел

С той поры друг с дружкой вместе или рядом…

Лишь купальской ночью сёстры ближе взгляда:

 

Заря Дарья догоняет свет-Прасковью,

Белы руки тянет к сёстрыньке с любовью,

Да догонит, обоймёт да поцелует,

А Прасковья всё досадует, ревнует!

 

Поцелуется в ответ да отвернётся,

Быстрым шагом к чёрной полночи вернётся,

Только в песнях, петых ветром над любовью,

Вечно рядом зори Дарья да Прасковья…

 

Часть вторая

Плещут зори над землёю да лазори,

А в дому-то князя Муромского — горе:

Гложет болесть тело князя молодого,

Заключает душу в тяжкие оковы…

 

Вот донёсся слух — в соседних землях, рядом,

На земле Рязанской — знахари изрядней:

Врачеватели от рода, от природы,

Ибо нет в Рязани хилого народа.

 

Что Елатьма, что Тума, что Град Мещерский,

Что сама Рязань — здоровьем пышут щедро.

Ведь не может быть такого изначально —

Знать, земля богата мудрыми врачами!

 

И велел князь Пётр везти себя к рязанцам.

Сам не смог сесть на коня, как оказалось,

Так ослаб, так исстрадался, так измучен,

Что решил в повозке ехать, — будет лучше.

 

Привезён был на Рязанщину он вскоре,

А в Мещерском крае сёл хороших море —

И Ардабьево, и Курмыш, и Кислово,

И в любом — отменный лекарь, право слово!

 

Пётр послал всех приближённых слуг в деревни:

Де, смотрите, где какой есть лекарь древний,

Что секреты незапамятные знает?

Вызнавайте, кто где чудом исцеляет!

 

Вот один слуга с дороги уклонился

И в деревне благолепной очутился,

И пошёл в дома — не встретит ли кого-то?

Да все вышли, видно, в поле на работу.

 

И названия слуга не знал деревне…

А деревня прозывалась словом древним.

Слово ласковей едва ли б подобрали

Ибо «Ласково» деревню называли.

 

Вот пошёл слуга деревней незнакомой,

И пришёл слуга к красивейшему дому,

И, хозяев покричав, вошёл в ворота…

Дом открыт, но нет навстречу никого-то!

 

Что ж! Слуга заходит в горницу-светлицу

И в светлице видит чудную девицу:

В одиночестве ткёт ткани дева наша,

А пред нею скачет заяц, будто пляшет.

 

Холст свивается, как речка, льется с кросен…

Оробел совсем слуга, молчит, серьёзен…

А красавица речёт:

— Ах, плохо, плохо,

Без ушей наш дом, а горница — без ока!

 

И слуга сказал:

— Не знаю, хорошо ли:

Не пойму, о чём здесь речь. Хозяин в поле?

Мне б с отцом твоим бы, с братом ли — с мужчиной

Завести бы речь о деле благочинно!

 

А на эту речь девица отвечала:

— Верно, с девицей глаголить — толку мало!

Мать с отцом взаймы поплакать отлучились,

Брат же мой тот свет сквозь ноги видеть вылез…

 

Ничего слуга из речи той не понял,

И, дивясь, сказал:

— Прости, коль словом донял,

Мне-де, муромскому жителю, вестимо:

Слишком многое у вас необъяснимо!

Растолкуй же мне, хозяюшка, что значит:

Я вошёл сюда, а заяц в пляске скачет?

И твои-то удивительные речи

Не пойму никак: скажи-ка мне полегче,

Как понять: нелепо дому быть без слуха,

А светлице-де без глаза иль без уха?

А твои отец и мать взаймы где плачут?

Брат глядит на смерть сквозь ноги — что всё значит?

Заболел ли брат, лишай ли его донял, —

Растолкуй ты мне: ни слова я не понял!

Будто ты мне ничего и не сказала,

Либо я уразумел досадно мало!

 

Улыбается девица:

— Что ж ты знаешь,

Коли смысла между слов не разгадаешь!

Я сказала тебе самое простое:

Ты пришёл в село, застал село пустое,

В дом вошёл, застал меня в домашнем виде,

Не ждала за ткацким станом гостя видеть!

Был бы пёс хороший в наших-то хоромах —

Он учуял бы гостей, не дал бы промах,

И залаял бы: собака дому — уши.

 

А коль чадо я б имела — было б лучше:

Веселилось бы в светлице моё чадо,

Увидало бы гостей разумным взглядом,

Подбежало бы, о госте бы сказало…

Нет дитяти — нет очей: дом видит мало!

 

Про отца и мать сказала не в обиду,

Уж не думала, что сложно слово с виду.

Да, пошли они поплакать поневоле:

Нынче похороны в хуторе за полем,

Нынче там они покойника оплачут,

А придёт их час — и будет всё иначе:

К нам придут о них поплакать хуторяне,

Отдадут им долг, поплачут вместе с нами.

 

А о брате же совсем простые сказы:

И отец, и брат мой — оба древолазы.

Собирать же дикий мёд всегда опасно:

Всё в лесу глухом неведомо, неясно.

 

На высокие деревья лезет бортник,

Через ноги видит землю, — как сегодня

Видит землю через ноги милый брат мой…

Только думает — вернуться бы обратно!

Коль с дубравной высоты иной сорвётся,

Так, бывало, с древолазья не вернётся.

Жизнь положит на зелёном покрывале…

И такие часто случаи бывали!

Потому-то я тебе о том сказала:

Он сквозь ноги видел смерть свою немало.

И сегодня он сквозь ноги видит гибель,

Лишь сноровка бы да сила помогли бы!

 

И слуга воскликнул:

— Вижу ум твой ясный!

Я тебя девица, встретил не напрасно.

Ты скажи, как звать тебя, как обратиться?

Как тебя мне величать, скажи, девица!

 

Та ответила:

— Феврония мне имя.

 

И слуга сказал с поклоном:

— Нам своими

Не поможешь ли учёными речами?

К вам из Мурома наш князь приехал с нами!

Мы же, слуги, привезли больного князя.

Чародейной злобной силой князь наказан

За свою за богатырскую победу,

Как лечить его болезнь — никто не сведал.

 

Князь наш в язвах, в тяжкой болести и струпьях,

И напасть с ним эта рядом неотступно

С той поры, как князь убил крылана-змея,

Спас наш Муром честной силою своею,

А здоровьем драгоценным поплатился:

Змей на князя кровью плюнуть исхитрился.

 

Сколь врачей от струпьев князя не лечили —

Результатов никаких не получили,

Знать, не лечится змеиная проказа!

По земле Рязанской ходим ради князя:

Ведуны, как слышно, есть в Мещерском крае,

Что к любым недомоганьям ключик знают!

 

Мы же, муромцы, не знаем их прозваний,

И тем паче о местах их проживаний.

Ты не ведаешь ли, мудрая девица,

Как, куда нам с этим делом обратиться?»

 

И ответила Феврония:

— Ну что же!

Тот, наверно, князю вашему поможет,

Кто потребует его себе навечно!

 

И слуга воскликнул:

— Что ж так бессердечно

Отвечаешь мне, премудрая девица?

Неужели нет надежды — лишь молиться?

Неужели гибель-смерть приходит к князю?

По-другому ты сказать не хочешь разве?

Кто себе вдруг князя требовать посмеет?

А врача-то наградить ведь князь сумеет,

Коли кто его от болести излечит!

Не живёт ли где здесь знахарь недалече?

Ты скажи мне только имя или должность,

Есть ли нам к его жилью пройти возможность?

Ты скажи нам, как найти, как обратиться,

И такая твоя речь вознаградится!

 

И услышал он в ответ такие речи:

 

— Что ж! Ты сказываешь, князь твой недалече.

Привези его сюда, на это место.

Как лечить, в Мещере, верно, нам известно!

Коль он будет мягкосерд, смирён в ответах,

Да послушен — уврачуем болесть эту.

В том всё дело: коли сердце князя чисто,

То и с тела вся болезнь исчезнет быстро!

 

Удивляется слуга, слуга дивится,

Что за речи ему сказаны девицей,

Да скорей идёт обратно, прямо к князю,

И подробно расправляет нить рассказа.

 

Пётр услышал и речёт:

— Чтоб исцелиться,

Отвезти меня туда, где та девица!

 

Повезли; привозят князя прямо к дому

В то-бишь Ласково, что нам уже знакомо.

 

Князь шлёт слуг своих к Февронии с посольством:

 «Пусть-де примет врач, окажет хлебосольство,

Да как звать, как величать его, расскажет,

Да мне помощь медицинскую окажет,

Дескать, если исцелит да уврачует —

Всё имение своё отдам врачу я!»

 

Вот вернулись слуги:

— Можно исцелиться,

А врача зовут Февронией-девицей,

Говорит, что не возьмёт твоё именье,

Не корысти ради-де, её уменье.

Врачеванье, дескать, есть её призванье,

Кто не врач, тот, дескать, бросит врачеванье,

А не врач-де, — тот, кто лечит денег ради,

Де, она не помышляет о награде!

Но велела передать такое слово:

Даром тоже врачевать, мол, не готова.

Слишком дорого-де, ей далось уменье,

Чтоб задаром брать больного на леченье!

 

— Что ж ей, девице-то, надо, вы узнали? —

В нетерпеньи Пётр вскричал.

 

— Не досказали:

Да, велела передать своё решенье!

Лишь тогда возьмёт-де, князя на леченье,

Когда слово даст ей князь: чуть прокаженным

Перестанет быть — возьмёт её, де, в жёны.

Дескать, коль она мужчине не супруга,

То дотронуться не можно друг до друга,

А леченье оных язв предполагает,

Что по телу знахарь мазь располагает.

 

Огорчился князь:

— Ну вот вам, други, здрасьте!

Неизвестную девицу взять за князя!

 

Впрочем, если брать жену — желанья нету,

Кто мешает пренебречь любым ответом?

Власть моя, великокняжая, — изрядна.

Дам же слово — а потом возьму обратно!

 

И послал послов обратно: «Леший с нею!

Пусть она берётся, лечит, как умеет.

Пусть уж лечит, коль она и впрямь врачунья.

Коли вылечит — жениться захочу я

И возьму её, медовую невесту!

Будет толк ли от леченья — неизвестно!»

 

Вот послы приносят к деве княжье слово,

А она уж врачевать Петра готова:

Приготовила сосудец невеликий,

Стёрла пыль — и на стекле взыграли блики,

Зачерпнула из жбанца закваски хлебной,

И подула на неё: «Пребудь целебной!»,

Подала сосудец этот слугам в руки

И рекла:

 

— Моё леченье — по науке;

Истопите же для князя ныне баню,

Пусть попарится, пусть тело мягким станет,

Пусть помажет из сосудца мазью язвы,

Лишь единый струп оставит пусть без мази —

Тот, какой на теле первым появился!

Как исполнит всё, считайте — исцелился!

 

…Слуги баню истопили, и для князя

Принесли сосудец этой хлебной мази,

Скинул Пётр с себя дорожные одежды

И слугу послал к Февронии, как прежде,

Только дав слуге пучочек льна сырого:

 

— Передай девице этой княжье слово:

Коли хочет стать она моей супругой,

Своей мудростью связать мне сеть упруго,

Меня, сокола, поймать мудрёной сетью —

Пусть же сделает простейшее на свете!

Пока я, её жених, помоюсь в бане,

Из леночка пусть сорочку мне сварганит,

И порты, и бело-княжеское платье.

Не пристало ведь лентяек в жёны брать мне!

 

Да ведь выйдет из леночка и платочек —

Посылаю ей не маленький пучочек!

Коль умела да хитра не от безделья,

Пусть представит точно в срок мне рукоделье,

А попарюсь я часочка два, не боле, —

Передайте многознайке мою волю!

 

Вот слуга опять к Февронии приходит,

Княжьи речи в полной целости приводит,

Подаёт пучочек льна, пучочек малый.

 

— Хорошо, — речёт Феврония, — пожалуй!

Непременно коли князь обнову хочет,

То исполню для него; хорош леночек!

Но и ты, о княжий отрок, помогай же:

На печи у нас дрова, залезь подальше,

Подбери одно полешечко посуше,

Принеси ко мне сюда! —

 

Слуга послушал,

Влез на печь, в дровах берёзовых порылся,

Поровнее плашку выбрал и спустился,

Вносит в горницу поленце, а девица

Пядь отмерила на нём — как говорится,

С гулькин нос, — и говорит:

— Руби досюда,

И кусочек сей держи в руках покуда!

 

Отрубил слуга кусочек от поленца,

Глядь — его уж выпроваживают в сенцы,

Говоря ему такие странны речи:

 

«Жениху задачку я задам полегче —

Пусть подарит ткацкий стан, коль не бездельник!

Да скажи — не покупать, не тратить денег!

Смастерить же стан из оного обрубка:

Я проверю — тут одна моя зарубка!

Из обрезков челночки пусть сладит! — прежде

Пусть доставит стан, тогда сотку одежду

На дарёном драгоценном ткацком стане,

А на старом я для князя ткать не стану!»

 

Вот слуга приходит к князю прямо в баню:

Де, отнёс ей лён, да ткать на старом стане

Ей для князя, как сказала, не прилично.

Говорит, что тут у них такой обычай —

Женихи здесь мастерят в подарок станы,

Дескать, только на дарёном ткать и станет!

И дала вот эту чурочку с зарубкой.

Золотые, говорит, у князя руки,

Пусть мне выточит из чурки стан рабочий,

На другом же ни в какую ткать не хочет!

 

Восклицает князь:

— Сказал ли ты ей, дурень,

Что какая эта чурка по фактуре —

Хоть с зарубкой, хоть бы вовсе без зарубки,

Всё равно: ведь всё равно не смогут руки

Из такого захудалого обрезка

Сделать стан! Поди, поставь её на место!

Да не чурку, а премудрую девицу!

Чурку дай сюда — на топливо сгодится.

Поддавайте, поддавайте пар — не жарко!

И слуга пошёл обратно в дом знахарки.

 

И слуга пришёл обратно.

— Ну, где стан-то?

Я пока весь лён чесала неустанно.

Очесала весь пучочек, окрутила!

 

Говорит слуга, дивясь:

— Не можно было,

Князь сказал, из матерьяла в сих пределах

Сделать целый стан: немыслимое дело!

 

И девица отвечает:

— А возможно ль,

Как твой князь мне указует непреложно,

Для мужчины богатырского сложенья

Из пучочка льна мне выткать снаряженье?

И сорочку, и порточки, и платочек —

Всё ведь это не на маленький росточек —

Да за два часа, покуда князь твой в бане?

Что же он, мне делать ткацкий стан не станет?

Ты же видишь — княжьей воле не перечу,

Только князь пусть шаг мне сделает навстречу!

Коли князь не дал задачи невозможной,

Знать, ему с подобной справиться несложно!

 

И слуга пришёл к Петру с ответом девы.

Подивился князь на разум без предела:

Значит, надо слушать умную знахарку!

И в предбанник вышел князь из бани жаркой,

И размазал мазь целебную по телу

Точно так, как та Феврония велела:

Струп у сердца, тот, что первым появился,

Не намазал мазью князь — и исцелился!

 

Чуть из бани вышел — чувствует здоровье!

Не иначе — мазь готовилась с любовью,

С древним знанием, с уважением к больному,

А иначе шло б леченье по-иному!

 

Лег в шатёр походный Пётр и сном забылся…

А наутро видит — точно исцелился!

Видит тело своё белое здоровым,

Богатырским, сильным, чистым, будто новым!

 

Только язвочка у сердца розовеет, —

Та, какую Пётр не тронул мазью сею.

 

Исцелению, здоровью Пётр дивится,

Посылает щедрый, щедрый дар к девице:

Де, прими, знахарка, дар великий княжий! —

 

Сам же в путь велел скорей собрать поклажу,

В город Муром поскорее возвратиться…

Только что? — Дары обратно шлёт девица.

Дескать, князь ваш, этот бывший прокажённый,

Обещал меня, как помнится, взять в жёны!

 

Пётр послал послов сказать: де, не могу я.

Я-де князь, мне надо в жёны брать другую,

Де, из княжеского родственного рода,

Де, нельзя супругу брать нам из народа.

Коль попросишь от меня иной награды,

То изволь: наш терем в Муроме, он рядом.

Обращайся к нам, князьям, в любое время!

 

И поставил князь здоровый ногу в стремя,

И присвистнул, и помчался, сокол вольный,

По Мещерской по сторонушке раздольной.

 

По Елатомским, по ласковым просторам…

И про Ласково забыл он очень скоро.

Снова Пётр идёт по княжеским хоромам,

Сова радуется Пётр здоровью дома,

Снова ездит на весёлую охоту,

А на сердце всё тревожно отчего-то.

 

Снова Пётр приходит в церковь одиноко,

Снова думу княжью думает глубоко,

Снова силушку младую в поле тешит,

А у сердца всё, видать, заботы те же:

 

Это язва, что у сердца-то осталась,

Потихоньку алым цветом разгоралась,

Лепестки коварной боли распустила,

И по телу князя струпья вновь пустила.

 

Спохватился князь: он вновь, как прежде, болен!

А ведь только что леченьем был доволен!

Снова, снова ходит горе в этой сказке!

А в той скляночке-то больше нет закваски!

 

Князь по хлебную закваску посылает:

У какой стряпухи лучше — кто узнает?

Мажет, мажет снова струпья — но такого

Нет целебного эффекта никакого!

Не годятся, знать, другие-то экстракты!

 

В путь собрался князь, знакомым едет трактом:

Муром, Меленки, Касимов да Елатьма,

От Елатьмы-то уже рукой подать нам.

Вот и Ласково, мещерское селенье.

Князь приехал вновь проситься на леченье.

 

К дому ласковской Февронии подходит,

Со стыдом и страхом тихо речь заводит:

«Пусть простит меня почтенная Февронья,

Если как-то в чём-то ей нанёс урон я,

Знать, дары мои ей были не по нраву:

Вновь та хворь моя взяла меня в управу!»

 

Вновь послы к Февронье в дом с поклоном входят,

Но ни гнева, ни упрёка не находят.

Вновь условье повторяет им девица:

«Вспоминайте: должен князь на мне жениться,

А не то лечить я князя не готова!»

 

«Дам же ей великокняжеское слово», —

Пётр сказал и сам шагнул в Февроньин терем:

— Ну, лечи — жениться твёрдо я намерен!

 

И, сказав такое слово, Пётр увидел

Деву ту, что так недавно он обидел,

Деву ту, над коей раньше посмеялся:

Словно свет лазорев в доме разливался!

 

…Как сказать о первом взгляде, первой встрече

Двух сердец, что были в вечности далече

И вдруг чудом друг пред дружкой очутились —

Как два яблочка, что в поле покатились,

Как две ягодки с одной упали ветки —

На мгновенье повстречались ли, навек ли?

Как две звёздочки в одну скатились прорубь…

Нет, не надо тут ни слов, ни разговоров!

Кто любил, тот всё поймёт и всё уловит.

Для иных и слова тратить мне не стоит.

Всё, что нынче я скажу обычным словом —

Будет выглядеть нелепо, бестолково.

 

Что увидел Пётр? — ну, брови, губы, руки…

Тут читатель, посчитав, заснёт от скуки,

Коли я не воскрешу ему ту встречу

С той единственной, что в памяти далече.

 

Только как мне это сделать? Разве можно

Вспомнить первый шаг по пустоши дорожной,

Вспомнить первый взгляд на синь большого неба,

Вспомнить первое прозрение про небыль,

 

Первый шорох в тишине ночного мира,

Первый звук далёкой песни райской лиры,

Первый лунный луч и первую улыбку,

Первый снег из первых круч на хляби зыбкой,

 

Первый жар и вдохновенный первый холод,

И язык огня, что, первый, жёлт и молод,

Пожирает принесённые поленья…

Первый луг — и первобытные растенья…

 

Встречу с первым развернувшимся листочком…

Не смогу я, мой читатель, знаю точно,

Рассказать о том, как Пётр любовь увидел.

Коли честно, — ничего-то князь не видел,

 

Только знал, что отдаётся он на милость

Той знахарки, что ему давно приснилась,

Что давно уж в снах счастливых показалась,

Только как её зовут — не признавалась.

 

Не сказала, что из Ласкова Февронья…

О, как глуп, кто счастье встретит да обронит!

Не узнает, не поймёт и не поверит,

Не откроет предназначенные двери!

 

О, как глуп, кто вдруг откажется от счастья,

Не узнав, что станет участью и частью,

Не поняв небесных сил договорённость —

Потому что в счастье есть определённость.

 

А без счастья всё и зыбко, и туманно.

Что ни шаг по жизни — то везде обманы.

Нет к незримому пристанищу причастья…

Ах, ведь в жизни счастья нет, коль нету счастья!

 

И кому ж себя обманывать охота,

Будто счастье — это должность да работа,

Да семья, да вдохновенье, да служенье…

А не просто — отдалённых звёзд круженье,

А не просто — средь миров биенье жизни,

А не память о покинутой отчизне,

Где у Господа в объятьях, будто дети,

Мы резвились в незакатном, вечном свете…

 

… Нет, на князя не разгневалась знахарка.

Вновь велела, чтоб топилась баня жарко,

То же самое леченье назначала,

Ту же мазь дала, от коей полегчало.

 

Повторила князю прежнее условье:

«Пусть супругом станет мне, единой кровью!»

Пётр дал слово — крепче каменного слова —

Что быть свадьбе, чуть он вылечится снова.

 

И, покуда баня жаркая топилась,

Все-то раны затянулись, исцелились:

Сам исчез коварный струп с груди у князя,

Испугавшись то ль любови, то ли мази.

 

Тут же свадьбу по деревне закатили,

И венчанием союз свой освятили

Молодые Пётр с Февронией-княгиней:

Ведь княгиней стала девица отныне!

 

Вот из Ласкова в град Муром, восвояси,

Вскоре прибыли четой княгиня с князем,

Стали жить благочестиво и примерно,

Как и нам, читатель, надо бы, наверно.

 

Как и нам бы надо, ибо в нашей власти

Жить достойно, даже если нету счастья,

Даже если разминулся с чудом милым,

Даже если между вами — тень могилы,

 

Даже если ты один, как месяц ясный —

Всё равно, читатель, слышишь! — жизнь прекрасна.

Коль судьба жить одному — живи смелее,

Не завидуй тем, кто в ласке милых млеет,

 

Пожелай им с лёгким сердцем только счастья,

Будь доволен доброй участью и частью,

У святых себе проси в молитвах милость,

Будь сильнее духом, что бы ни случилось.

 

Заговорный зачин к 3-й части Сказания

Ну, и как тебе в России, чужестранец?

Как тебе речной волны гулливый танец?

Как тебе озёрных таинств разноводье?

Как дороженька, что в невесть-даль уводит?

 

Загрустил ли ты о прожитом да прошлом,

Заскучал ли ты о будущем хорошем,

Иль забылся в неизбывном настоящем,

Что под взглядом чародейственным, блестящим?

 

Аль целуешь ты малиновые губы,

Аль не ведаешь, не чуешь ты погубы:

Аль мечтами ты, как с горки на салазках,

Мчишься, мчишься в недосказанные сказки?

Недослушанную песню повторяешь,

И не знаешь, где найдёшь, где потеряешь!

 

А задумал ты неслыханное дело:

Ведь в России у любови нет предела!

И уж если кто и мог остановиться —

Как стрелою поцелованная птица,

Как пронзённая острогою царь-рыба,

Как с горы навек скатившаяся глыба,

Как лазорев цвет, подрезанный косою…

Не навек, — на час, — любить у нас не стоит!

 

Так не принято, — и в жгучие морозы

О погибших плачут снегом зимы-розы,

Журавли под осень кличут долгим криком

Обо всех, кто не сумел здесь быть великим.

 

Кто к просторам нашим статью не пришёлся,

Кто пошёл себя искать, — да не нашёлся,

Кто царём назвался, — царства испугался,

Кто, имев весь мир, — рублём проворовался.

 

Не взыщи, коль на неведомой дорожке

От тебя рога останутся да ножки,

Не взыщи, коль в воду канешь мелкой рыбкой —

Знай: проводит дева-Русь тебя улыбкой.

 

Не заплачет, не взгрустнёт, не загадает…

Это всякий, кто здесь побыл, понимает.

Ты исчезнешь, будто искорка печная,

Коли будет у тебя душа блажная.

 

Но коль честен ты — тебя полюбит дева.

Для тебя ли нынче жемчуг свой надела?

Не тебе ли заиграли диво-гусли?

Отчего же милый взор твой нынче грустен?

 

Часть третья

Славен, славен город Муром, вельми славен!

…Да скончался в граде Муроме князь Павел,

И оплакивали Павла горько слуги,

Воздавая честь и почесть по заслуге.

 

Стал князь Пётр на месте брата самодержцем,

Княжью шапку на главе достойно держит,

Княжий скипетр направляет справедливо,

Правит твёрдо, самовластвует счастливо,

Милосерден, и вострит к народу ум он,

Пуще прежнего горд князем город Муром.

 

Но политика — вещь злая, и недаром

Милосердный Пётр не нравится боярам,

А бояр вовсю науськивают жёны:

Дескать, Пётр-то был недавно прокажённым,

За какое-то за чёрное знахарство

Он обычную лекарку взял на царство!

 

«Чтоб-де лечащий-то врач был на подмоге,

Он дикарку, что княгиню, взял в чертоги!

Обезумел-де ваш Пётр, а правит вами,

Тупорылыми боярами-мужьями!

Соберитесь, возмутитесь вы все разом:

Не бывать чернавке-девке, де, за князем!

Али мало у нас в Муроме красавиц?

Пусть возьмёт да переженится, мерзавец!

 

Мы тут важные боярыни: отныне

Знать желаем только знатную княгиню!»

Так ворчали злые жёны: или-или.

Ах, малы жучки, — да рощу подточили!

 

Ах, уловки злыдней знаю наизусть я.

Долго ль душу растравить или науськать

Одного против другого; друг на друга

Ополчить-то долго ль ревностных супругов?

 

Нет, недолго ждать нам действий в этой сказке,

Ибо есть, кому творить свои подсказки:

По веленью жён боярских ходят слуги,

Смотрят, что б сказать супругам друг о друге.

 

Вот к Петру подходит служка от княгини,

Шепчет князю:

— Как намедни, так и ныне —

Каждый раз, окончив трапезу, Февронья

Не по чину крошки хлеба в горсть хоронит!

Собирает со стола простые крошки,

В руку спрячет каждый раз хотя б немножко,

Будто голодно у нас, — была б причина!

Будто нищенка, сбирает! Не по чину!

 

Пётр дотошному слуге не возражает,

Но княгиню отобедать приглашает:

За одним столом, и тотчас же, и ныне!

Стол сейчас сервировали, ждут княгиню.

 

Вот она достойно входит и садится,

И вкушает, не забывши помолиться,

И, как трапеза подходит к окончанью,

Благодарствует учтивыми речами,

Крошки хлеба тихо в руку собирает,

И встаёт, чтоб удалиться…

 

Пётр хватает

Свою жёнушку за тоненькую ручку,

Разжимает кулачок… Но что за случай!

На ладошке — фимиам и благовонья!

Ладан в ручке, а не крошки, у Февроньи!

Ладан светится, блестит, благоухает…

На колена благоверный упадает

И целует удивительную руку…

 

Быстро взял тот случай Пётр в науку:

Недоступен стал наветам-порче-сглазу,

Не испытывал Февронию ни разу.

 

Сколько козней враз рассыпалось, и сколько

Наговоров вмиг разбилось на осколки!

Сколько муромские злыдни не старались,

А все происки, как дождь с песка, стирались.

 

Да недолго благодать такая длилась:

Вот бояре делегацией явились,

Каждый красен, будто рак, и гневом пышет…

Возглашают:

— Нас сегодня князь услышит!

Мы намёками старались, — не выходит!

Нынче прямо скажем: пусть от нас уходит

Самочинная, незваная княгиня!

Хватит ей над всем боярством быть отныне!

Наши жёны родовиты, наши знатны!

Ты услал бы, князь, Февронию обратно:

Совершенно, понимаешь, не годится,

Чтоб какая-то безродная девица

Нашим жёнам была властною княгиней —

С этим делом не смиримся мы отныне!

Если хочешь оставаться нашим князем —

На другой женись, — вельможных мало разве?

А Февронию свою дари богатством,

Сколько знаешь, — за супружество-приятство,

Чай, с того не обеднеет город Муром!

Подчинись же, князь, — не нам, а нашим дурам, —

Нет житья от злостных жён, совсем заели!

А не то тебя мы свергнем, в самом деле!

Лучше дай Февронье всё, что пожелает,

И пускай идёт, — куда, сама, чай, знает!

 

Пётр врагов Февроньи выслушал смиренно,

(Князь всегда умел свободным быть от плена

Гнева, зависти, надменности, гордыни …)

И сказал боярам кратко:

— Так вот ныне

Вы моей княгине это повторите,

Я ответ желаю слышать, — не взыщите!

 

Делать нечего неистовым боярам!

Сами кашу заварили. Чай, недаром

Говорят: уж коль ты сам назвался груздем,

Полезай в нутро, когда подставят кузов.

 

Ничего: ведь потеряли стыд бояре!

Пир задумали при князе-государе,

Пир созвали, кушать-пить по-человечьи

Начинали, чтоб потом дойти до речи

Непотребной да бесстыдной, речи скотской,

Речи той, которой брешет пёс слободский,

Или той, которой оборотни-думы

Нам внушают вместо счастья бред угрюмый…

 

Опьянели злые злыдни, разомлели,

И сказали вслух Февронье, что хотели,

Не пугаясь по причине опьяненья

Дара Божьего, княгиньина уменья

Видеть-знать всё наперёд, что в людях скрыто…

Захмелели и залаяли открыто:

 

«Госпожа княгиня наша, свет-Февронья!

От тебя сегодня Муром наш в уроне.

Ты — чужачка, хоть ты знатная знахарка —

Нам от этого ни холодно, ни жарко!

Ты ступала бы лечить во врачевальню,

Ты б покинула Петра опочивальню!

Наш-то князь достоин взять жену другую:

Богатейку, а не нищенку нагую!

Да сановную — не дочку древолазца!

Не медведь же он, чтоб к мёду присосаться!

Нашим жёнам, знатным жёнам, ты помеха:

Ты над ними — им неровня! — как для смеха.

Ты разумна: не серчай, а повинуйся,

С целым городом в сердцах не соревнуйся,

Видишь, бьют челом к тебе все-все бояре!

Дай нам то, чего попросим, — и без яри,

И без гнева нам дай то, чего попросим,

Ибо требованье это мы не бросим!

 

Говорит княгиня яростным боярам:

— Что ж! Возьмите, что попросите, хоть даром!

 

Как один, тогда бояре воскричали,

Словно свора нечестивцев, зарычали:

— Госпожа, премного чтимая Февронья!

Мы желаем, чтоб князь Пётр сидел на троне!

Наши жёны тебя видеть не желают,

Ими, дескать, из избы повелевают;

Ты безродная, и нет такого права,

Чтоб была тебе от города честь-слава!

Посуди сама: тебе ль быть госпожою?

Ты была чужой, — и будешь нам чужою.

Ты возьми себе богатств, сколь пожелаешь,

И ступай отсель добром, куда, чай, знаешь!

 

Поклонилась свет-Феврония боярам:

— Будь что будет! Обещалась я недаром:

Что попросите — останетесь довольны.

Слово данное нарушить я не вольна.

Но и вы воздайте мне такой же мерой:

Дайте слово мне боярское, что верой-

Правдой вы со мной отпустите, кого я

Попрошу у вас — вот всё моё условье!

 

Рады, рады злыдни скорому решенью!

Знать не зная, что к чему, рекут реченье:

— Уж конечно, всяк из нас тебе клянётся:

Забирай с собой того, кто приглянётся!

Хоть слугу, хоть горожанина какого —

Беспрепятственно бери с собой любого!

Назови — беспрекословно всё получишь!

 

А Февронья:

— Есть ли кто супруга лучше?

Никого я не прошу себе иного,

А прошу Петра — исполните же слово!

 

Почесали свои головы бояре…

Враг людской в ту пору, был, видать, в ударе —

Помутил-позамутил их светлый разум,

Подсказал подсказку каждому — всем сразу:

 

«Де, без князя граду Мурому не быти,

Ведь под княжьей властью ходит каждый житель,

Коль Петра не будет в Муроме — другого

Князя надо, — а хорошего такого,

Как де-я, ещё подите поищите,

А уж стану князем, — братцы, не взыщите!»

Каждый думал так, прицеливался к трону,

На башку себе в мечтаньях клал корону,

Окружал себя лавровою листвою...

 

Все сказали:

— Что ж, бери Петра с собою,

Коль он сам, конечно, против-то не будет,

То бери, — во граде знати не убудет!

Каждый мнил себя великим самодержцем

Наравне с самим Ильёю-громовержцем…

 

И накликали же дурни в Муром громы!

Мнили сделать лучше — вышло по-другому:

Князя предали, в любови усомнились,

Растравили бесов, не угомонились!

 

Мнили — задали жене Петра задачу!

А на деле вышло всё же всё иначе:

Не был Пётр привержен к княжеству земному,

Будто к временному царствию блажному.

 

Был князь Пётр привязан к высшему блаженству:

К Божьим заповедям, к Слову-совершенству.

Жил по ним и соблюдал их, притесняясь,

На заветы вечной Библии равняясь.

 

Жил по слову богогласного Матфея,

Не стремился быть Евангелья умнее.

А Матфей, Евангелист, сказал понятно:

«Если муж свою жену прогнал обратно,

Из-за ложного навета, без причины,

И не мыслившую об ином мужчине, —

Сам женился на другой, — сие злодейство:

Смертный грех, дорога в ад, прелюбодейство!»

 

Князь блаженный Пётр не продал бесам душу,

Ради власти — доброй чести не нарушил,

По Евангелию сделал: Слово Божье

Осветит, покажет путь по бездорожью;

А без заповедей Божьих и в дороге

Проторённой — поломаешь руки-ноги!

 

…Злочестивые бояре постарались:

Наготове уж ладьи в волнах качались,

На реке Оке, на волнах синеоких,

На просторах окских, вольных да широких.

 

Пётр с Февронией с горы к ладьям спустились,

И в далёкий неизвестный путь пустились.

А на вёслах были люди-муромчане:

Пред боярами за лодки отвечали,

Да чете должны прислуживать особо:

Хоть и бывший князь, а всё-таки особа!

 

…Вот вдоль отмели плывут, вдоль лукоморья.

Хорошо на окском медленном просторе!

А с Февронией в ладье был бравый парень,

Рулевым смотрел вперёд, всей лодкой правил,

И жена его прислуживала тут же:

Собирала всем гребцам нехитрый ужин.

 

Вот лукавый бес подкрался к рулевому,

Нашептал на ушко, как свернуть к дурному;

Рулевой взглянул на ладную Февронью:

Как-то косу расплетёт, власы уронит,

Как-то ручкой обоймёт, глаза прикроет…

Только стал мечтать — Феврония глаголет:

 

— Зачерпни воды благословлённой

С этой стороны ладьи смолёной!

 

Рулевой достал берёзовую чарку,

Зачерпнул воды.

— Испей её сначала!

Выпил рулевой, не удивляясь —

Что не сделаешь, от скуки забавляясь!

 

А Феврония речёт:

    — Теперь смотри же:

Зачерпни воды с другого бока, ближе!

Зачерпнул и тут воды молодчик в чарку.

Вновь Феврония речёт:

— Испей сначала!

 

Выпил он. Тогда Феврония спросила:

— Одинакова ли сладость в них и сила?

Или та вода намного слаще этой?

Иль в тех волнах больше блеска, больше света?

— Одинаковая, разницы тут нету!

 

— Твой ответ и будет, молодец, ответом:

Что вода, и сущность женская пред Богом:

Одинакова, хоть волн, гляди, и много!

Ты ж, свою жену вниманием оставив,

О чужой мечтаешь… Кто тебя заставил?

 

Понял молодец, что чудная княгиня

Прозорлива: мысли видит, что картины.

Убоялся, не посмел и думать впредь он

Ни о том, ни о другом и ни о третьем.

 

…Плыли лодки, обгоняя свежий ветер.

Вот сгустился над Окою летний вечер.

Притулились лодки быстрые ко брегу,

Стали путники готовиться к ночлегу.

 

Загрустил князь Пётр, задумался на бреге:

«Что же будет, коль княженьем пренебрег я?

Отказался от служения, от града…

По делам людским — от Господа награда.

Неужели поступил я своевольно?

Неустройств и так у города довольно…»

 

А предивная Феврония сказала,

Будто тотчас княжьи мысли прочитала:

— Не скорби, о милый князь, не сокрушайся!

А на Божье милосердье полагайся:

Бог единый всем творец, всему хозяин,

Не оставит в униженье нас: всё знает!

 

…Между тем уже варили слуги ужин,

А для ужина костёр горячий нужен.

Повар княжий обрубил вокруг поляны

Деревца младые — те, что тоньше станом.

Вот котлы висят на малых двух берёзках,

А из ранок у берёзок льются слёзки…

 

И когда недолгий ужин завершился,

Погулять вокруг Феврония решила,

И по берегу пошла, и увидала

Деревца-обрубки: было их немало…

И погладила их дланями святыми,

И словами предрекала золотыми:

«Пусть к утру стоят деревьями большими,

Пусть листва играет с солнцем на вершинах!»

 

Так и было: все, проснувшись, увидали,

Что из слабеньких обрубков вырастали

За одну-то ночь шумящие деревья,

В пышных листьях, будто птицы в оперенье!

Чудным утром роща новая шумела!

Так предивная Феврония умела.

Так Всевышний награждал её за святость —

Даром тем, что выше власти, выше злата…

 

…Вот поутру грузят слуги все пожитки

На ладьи, чтоб вновь в далёкий путь решиться,

Рухлядь складывают в лодки, а со брега

Убирают всё, что было для ночлега.

В суете, в заботах даже не видали,

Как от Мурома вельможи прискакали,

Прискакали, сразу пали князю в ноги:

 

— Повелитель князь, прерви свои дороги!

Возвращайся в бедный Муром, миром просим,

Все претензии свои к тебе — отбросим!

От бояр от всех, от всех несчастных граждан

Припадаем, просим: смилуйся над каждым!

Не оставь нас в нашем дерзостном сиротстве,

Возвратись на отчий трон, правь в превосходстве!

Ибо многие вельможи уж погибли,

Ибо город обрекли они на гибель.

Каждый властвовать хотел, сидеть на троне…

Стали драться: кто напал, кто в обороне,

А друг дружку в одночасье перебили,

Своих жён да малых деток погубили!

Пропадёт, как эти семьи, целый город!

И, оставшиеся жить, все просят хором,

И вельможи, и народ: великий княже!

Возвращайся к граду Мурому сейчас же!

Не хотели прогневить и не желали!

Неразумно вас с княгиней раздражали,

Обижали тем, что славную Февронью

Не старались прославлять на княжьем троне,

Потакали неразумным жёнам нашим,

И теперь прощенья просим, добрый княже!

И теперь все наши жёны, наши дети,

Слуги наши просят: князь, как Солнце в свете,

Князь от Бога, князь единственный, любимый,

Ко своим рабам не будь неумолимым!

Вас с Февронией мы любим, умоляем:

Видеть вас на троне Муромском желаем!

И хотим, и любим, молим: не оставьте!

Возвращайтесь в Муром-отчество и правьте!

 

И тогда князь Пётр с Февронией, супруги,

Возвратились в город Муром. По округе

Разливались ликование и радость:

Князь с княгиньюшкой вернулись — вот награда!

 

И действительно, награда: князь Пётр правит,

Без внимания ни дома не оставит,

Как державствующий, праведный правитель,

Окормляет, знает каждую обитель

И добро творит для всех неисчислимо.

Все Божественные заповеди чтимы,

Наставления Господни Муром-город

Безупречно выполняет, без укоров,

А князь Пётр с Февроньей молятся о каждом

Человеке, кто встречался хоть однажды.

Горожане, кто под их великой властью,

Словно детушки, согреты доброй лаской.

Как отец и мать, живут чадолюбиво

Пётр с Февронией — и всем при них счастливо!

Так супруги правят — каждому на счастье.

Принимают в каждом равное участье,

Одаряют всех любовью, светом греют,

И советами, и милостью своею.

 

И не баловались гордостью супруги:

Не прослыли гордецами по округе,

Не желали ни наживы, ни богатства —

Часто бренным люди любят похваляться!

 

А князь Пётр с княгиней праведной своею

Божьей силой, Божьей славой богатели!

Были истинными пастырями граду,

Не наёмниками: притча есть про стадо.

 

В этой притче христианской говорится:

Пастырь добрый за овец готов делиться

Даже жизнью, чтобы звери не сгубили

Тех овец, что, подопечны, рядом были.

 

А наёмник, порученье выполняя —

Не свои ведь овцы! — плату взять желает,

Но пред малою опасностью пасует,

Покидает стадо, жизнью не рискует!

 

Так князь Пётр с княгиней градом управляли,

Как заветы Божьи править поучали:

Возлюбив всех паче праведность и кротость,

А не яростную властную свободность.

Справедливы были: странников приемля,

Прославляли по Руси родную землю.

Насыщая обездоленных, голодных,

Поступали так, как Господу угодно.

Отдавая беднякам свои одежды,

Укрепляли в людях веру и надежду.

А в напастях помогавшие собратьям,

Верой-правдою служили Божьей правде.

 

Стихотворный зачин к 4 части Сказания

Ну и как тебе здесь?

Не устал ты от песен потешных?

Не растратил ли удаль

На тайных скрещеньях дорог?

Не изранил ли сердце

О многих невстречных и встречных,

В белой ночи купальской

Довольно ли телом продрог?

 

Сохранил ли ты здесь

Всю свою первозданную силу?

И насколько, залётный,

Хватило здесь песни твоей?

Ты сроднился с простором.

Смотри — безгранична Россия.

Бесконечен, бескраен

Разбег её дивных полей.

 

Безгранична Россия? —

На это отвечу я просто:

Чёрный Космос над нами —

Ярка бесконечная высь.

Там на прошлое свет

Чуть бросают высокие звёзды, —

А в глубинах земли

Всей истории корни сплелись.

 

Все былины, преданья

И все вековечные сказы,

Стародавние песни —

Поют об одном: о любви.

Чуть потянешь за нить —

А рассказ весь как есть, не рассказан,

Только песню споёшь на заре —

И полнеба в крови.

 

Среди многих сказаний,

Что, если Россия обронит,

Как зерно дорогое, —

Зерно сквозь века прорастёт —

Коль забудем, то вспомним, —

Есть сказ о Петре и Февронье.

Кто не слышал — услышит,

А кто и не знал, тот прочтёт.

 

О великой любви

Пела нам Голубиная книга,

О великой любви

Золотые горят письмена.

Сказ о князе Петре

И о деве Февронье — великих,

Говорит о любви,

Что на два вечных сердца — одна.

 

Драгоценных сказаний

Не счесть в коробах у России,

Но из множества всех

Я опять вспоминаю одно —

О Петре и Февронье:

Давид и его Ефросинья —

Покровители тех,

Кому счастье любви суждено.

 

Что такое любовь?

Если это — стихия слепая,

О себе, мой читатель,

Молись нынче вместе со мной:

Говорят, от молитвы

Бураны и то уступают

Сирым странникам путь;

Даже грозы пройдут стороной.

 

Что такое любовь?

Если это — манящая бездна,

Я закрою глаза,

Но тебя от прыжка удержу.

Нет, обманная гладь

Быть не может наградой небесной,

Как Божественным гимном

Не может быть рыночный шум.

 

Что такое любовь?

И поэтам неведомо это.

Рассказать не поможет

Учёный изысканный слог.

Может, где-нибудь есть

Во Вселенной такая планета,

Где царит лишь любовь —

Только мир, только свет, только Бог.

 

Где граница любви?

Кто ей скажет «Довольно», «Напрасно»?

Кто щебечущей птице

Прервёт вдохновенный полёт?

Прогорают костры,

Но зажжённое Солнце не гаснет,

И зажжённое сердце

Горит столько, сколько живёт.

 

Догорает костёр.

Вот уже невозможно согреться.

Вот прекрасные искры

Сливаются с холодом тьмы.

Но не гаснет, горит,

Всё горит вдохновенное сердце,

От великой любви

Сквозь века согреваемся мы.

 

Приобщаясь к любви,

Мы не будем такими, как прежде.

Даже время для нас

Начинает новейший отсчёт.

Мы приходим к Святым,

Припадаем к нетленным одеждам,

И горячей надеждой

Нас пламя любви опечёт.

 

Все, познавшие счастье

Великой Господней любови,

Утверждают в миру

Животворное пламя любви.

И лампада горит

У супругов святых в изголовье,

И пылает огонь —

Блики Солнца пылают в крови.

 

Приобщаясь к Святым,

Оживляем мы жаркую веру.

В каждом сердце горит

Отблеск Солнца, что дал нам Господь.

О Февронья, о Пётр!

Удивительным вещим примером

Пребываете вы,

О единая вечная плоть!

 

Часть четвёртая

Слава Богу Отцу, Вечно Сущему Божьему Сыну,

Пресвятому и Животворящему духу, аминь!

Слава Богу Единому, в Троице слитому! Гимном

Воспеваем мы Троицы свет: неразделен, един!

 

Безначальная тайна сокрыта в Божественной жизни.

Мы же, грешные, можем лишь верить да благодарить,

Восхвалять, прославлять, почитать, — и в юдольной отчизне

В честь Творца и Создателя — ближних любовью дарить.

 

В честь Творца и Создателя жить — так, как он заповедал,

А не так, как живут лиходеи, злодеи, лжецы:

Кто про Бога забыл, кто соблазнами душу развеял,

Променяв вечный рай на минутно-земные дворцы.

 

Нет, лишь так надо жить, как стремились святые пророки,

И Апостолы, что неотступно за Господом шли,

И святые, что в краткую жизнь, в эти бренные сроки

Претерпели все беды и вечную жизнь обрели.

 

Так, как жили святые, терпевшие в жизни страданья,

Притеснения, скорби и раны, и боль, и нужду,

Кто в темницах, в трудах, в долгих бденьях,

в постах, в покаяньях

В неустройствах житейских, в стеснённом и нищем быту,

Кто в трудах, в размышленьях, в стоическом долготерпеньи

Не утратили кротости, благости, лада, любви,

Кто стремился других обогреть, и в житейском служеньи

Забывал неустройства, и раны, и скорби свои,

 

Кто стремился жить в благости, в Духе Святом пребывая,

Кто любви необманной в молитвах у Бога просил,

В слове — правды искал, в силе Божьей стремился быть, зная,

Сколь на это простых, человеческих, надобно сил…

 

Кто боялся на шаг отступить от Господних заветов,

Кто лечил раны мира, о них чистым сердцем скорбя —

Те известны Единому Богу: Бог знает про это;

Все сердечные тайны читает Господь, нас любя.

 

И такими святыми Господь нашу землю украсил,

Просветил её ими, как будто наш дом освятил:

Словно звёздами небо украшено! Светел и ясен

Белый свет ярких звёзд, сколь даровано странникам сил!

 

Уж блуждать в темноте, без пути, люди больше не будут:

Поглядят на Святых, приобщатся к святым житиям,

Как к великому свету, как к доброму, райскому чуду,

Что Господнею волею явственно явлено нам.

 

Да, прославил Господь всех Святых

нам в пример, в назиданье,

Чудодейственным даром почтил их, сполна наделил,

Чтоб о вере, надежде, любви говорили сказанья,