среда, 12 июня 2024 г.

Пушкинские места России: Стихотворения

 

С именем Александра Пушкина связано множество мест: Москва и СанктПетербург, Нижегородская и Псковская области, Кавказ и Урал. Самое известное — Пушкинские Горы в Псковской области. В народе его еще называют Пушкиногорье. В Пушкинских Горах расположены три усадьбы, связанные с именем Пушкина: Михайловское — родовое имение его матери, Тригорское — усадьба его друзей Осиповых и Вульфов, Петровское — имение предков поэта Ганнибалов. В них входят несколько усадеб и городищ, озера и луга вдоль реки Сороть и Святогорский Свято-Успенский монастырь.

 

Пушкинские места

Псков, Кишинёв, Москва,

Болдино и Калуга...

С севера и до юга —

Пушкинские места.

 

Сотней эссе мостя

Каждый маршрут учтённый,

Всё же не счесть учёным

Пушкинские места.

 

Там, где, светла, свята,

Ширясь по белу свету,

Слышится речь поэта, —

Пушкинские места.

 

Прелесть и красота,

Строки стихов живые!

О, родники России —

Пушкинские места!

 

Пушкинские места

Всюду, где свежий ветер,

Перебирая ветви,

В рощах поёт с листа.

 

Там, где река чиста,

А не убита с лесом

Нашим лихим прогрессом, —

Пушкинские места.

 

Там, где ещё клеста

С иволгою свистящей

Можно услышать в чаще, —

Пушкинские места.

 

Пушкинские места —

Там, где, для чести живы,

Наши сердца не лживы

И не пуста мечта.

 

Где не под свист хлыста,

Не по указке свыше —

Правду без страха пишут, —

Пушкинские места.

 

Там, где ещё уста

Зло не зажали строфам

Новые Бенкендорфы, —

Пушкинские места.

 

Там, где, за честность мcтя

И раздувая травлю,

Всё ж не сломили правду, —

Пушкинские места!

 

Вольность и высота,

Рвущиеся из плена!

Будьте ж благословенны,

Пушкинские места!

Л. Болеславский

 

Пушкинские усадьбы и парки: (цикл стихов)

 

Захарово

Захарово, Захарово —

Поэта колыбель.

Под сенью парка старого

Пруда блестит купель.

 

Лесок, луга медвяные,

Крестьянские дома…

Местечко, Богом данное

Для сердца и ума!

 

Усадьба над речушкою —

Исток душевных сил

Для маленького Пушкина.

Он рано полюбил

 

Обычаи народные

И сказки перед сном.

Порывы благородные

Здесь пробуждались в нём.

 

Здесь отрока с кудрявою

Вихрастой головой,

Увенчанного славою

Поэзии живой,

 

Деревья помнят старые

И вольные поля.

Захарово, Захарово —

Священная земля.

 

Пристанище желанное

Лирической любви,

Местечко, Богом данное!

Мне чувства оживи,

 

Чтоб рифмами стозвонными

Прялась стихов кудель…

Захарово — исконная

Поэта колыбель.

 

Вязёмы

Летят по быстрой магистрали

Одна машина за одной…

А метрах в ста иль чуть подале

Мир открывается иной.

 

Шумит листва у водной кромки,

Где сонмы радужных колец

Танцуют вальсы. Над Вязёмкой

Стоит изысканный дворец.

 

Струится запах разнотравья.

Ведёт тропинка к флигелям.

Увенчан строгим семиглавьем

Святой Преображенский храм.

 

Внутрь из оконниц узких, длинных

На фрески льётся яркий свет,

На буквы надписей старинных

На польском — русской Cмуты след.

 

Аркада звонницы белеет,

И будто слышен перезвон.

В старинном парке по аллее

Гуляет ветер в гуще крон.

 

В тени — церковная ограда,

За нею — памятник простой.

Там Пушкин над могилой брата

Николеньки скорбел душой.

 

Под сенью лип щебечут птицы,

В лучах рой мошек мельтешит…

Построил Николай Голицын

Усадьбу эту для души,

 

Сады разбил, вёл сенокосы,

Благоустраивал село…

Событий много судьбоносных

Здесь за века произошло:

 

Гостил однажды Павел Первый,

В войну Кутузов побывал,

Наполеон походкой нервной

Входил в большой каминный зал.

 

Назад истории страницу

Перевернём. В тиши ночной

Красавец князь Борис Голицын

Сидел, склонившись пред свечой.

 

Статьи, идиллии, эклоги

Он по-французски сочинял.

Шёл утром к церкви. По дороге

Порою Пушкиных встречал

 

И в гости приглашал учтиво.

Забыв о мире за стеной,

Кудрявый отрок шаловливый

Благоговел пред красотой

 

И мудростью в библиотеках,

Потом резвился у пруда…

Ужель с тех пор прошло два века,

А здесь всё так же, как тогда?!

 

И в элегические дали

Глядел отсюда наш поэт?!

Лирические магистрали

Протянуты сквозь толщу лет

 

К приюту славного былого,

Жемчужине Больших Вязём.

И, как в эпоху Годунова,

Звон благовестит над холмом

 

С прекрасным новые нам встречи,

Зовёт в дворец и дивный сад,

Где поэтические свечи

Неугасимые горят.

 

Весна в Остафьеве

Плывёт в саду старинном, вновь расцветшем,

Слегка пьянящий тонкий аромат.

Листвой нежно-зелёной о прошедшем

Здесь липы величавые шумят.

 

В весеннем упоительном чаду

Не умолкает птичье песнопенье.

Колышется в остафьевском пруду

Белеющего храма отраженье…

 

Здесь Вяземских именье родовое.

Дворец, дубы, округлый плоский луг

Хранят воспоминание живое

Их бытия, деяний и заслуг.

 

Аллеями Пётр Вяземский гулял

И наслаждался видами когда-то,

Сентиментальным слогом воспевал

Свои благословенные пенаты.

 

Здесь Александр Пушкин по поместью,

По рощам, что цветами поросли,

Бродил с мечтою о своей невесте —

Божественно прекрасной Натали.

 

В тени берёз великий Карамзин,

Душой в историю Руси погру́жен,

На тихом берегу сидел один:

Ему для творчества покой был нужен.

 

Жуковский, Батюшков, Василий Пушкин

С ним о седых веках родной земли

В овальном зале, в парке, на опушке

Беседы оживлённые вели…

 

Забвенья нет далёким тем годам.

Хозяева усадьбы постарели.

Их внучка Катерина сад и храм

Писала вдохновенно акварелью.

 

Дорожки в осыпающемся цвете,

Фамильные портреты над столом

И вещи в карамзинском кабинете —

Всё здесь ей говорило о былом.

 

Именье выкупил супруг её,

Историк увлечённый Шереметев.

Они создали во дворце своём

Музей. Столетье Пушкина отметив,

 

Чьи посещенья помнит край московский,

Открыли памятники средь аллей:

И Карамзин, и Пушкин, и Жуковский,

И Вяземские под шатром ветвей

 

Стоят поныне. Тонкий аромат

Плывёт в саду старинном, вновь расцветшем,

И липы величавые шумят

Листвой нежно-зелёной о прошедшем…

 

Архангельское. Осенняя соната

Архангельское. Шелест листопада.

Изысканность дворцового фасада.

Классически прекрасные скульптуры:

Богини, нимфы, ангелы, амуры…

 

Гуденье ветра в линиях аллей.

Осыпанный листвою мавзолей.

В старинной церкви тусклые лампады.

Литое полукружье Колоннады.

 

Опята поздние на пне под тонкой липкой.

Бюст Пушкина с младой полуулыбкой

(Бывал он у Юсупова в гостях).

Игра лучей в рябиновых кистях.

 

Прохлада полудикого оврага.

Брег пруда, напоённый тёмной влагой.

Влюблённых пар восторженные вздохи.

Декоры ностальгической эпохи…

 

Здесь понимаешь: век текущий — миг

В бескрайней череде веков иных.

 

Вечерняя Москва

Москва вечерняя всё краше и светлее,

Всё многоцветнее её огни.

Мосты, бульвары, улицы, аллеи

Увили ярким кружевом они.

Мелькают за окном автомобиля

Гирлянды золотистых фонарей.

Как будто на помпезной Пикадилли,

Плывём в потоке радужных лучей.

И Пушкин озирает с постамента,

Слегка склонив курчавую главу,

Тверской блестящую живую ленту,

Не узнавая древнюю Москву.

Расцвечены фасады, окна, крыши

Каскадами мигающих реклам,

Как в Риме, Будапеште иль Париже.

Летят огни Москвы навстречу нам…

 

Но вдруг прожектор высветил нежданно

Старинной церкви чёткий силуэт,

Такой певучий, милый и желанный.

Его роднее сердцу в мире нет.

Москва — река, волнуясь, отражает

Кокошников узорных дивный ряд.

По набережной шумной проезжает

Автомобиль. Здесь восхищённый взгляд

Притягивает Кремль. Он величаво

Сияет средь темнеющих небес —

России символ, славный страж державы!

Нет, русский дух в столице не исчез!

И взорам россиян ещё милее

Её святынь ансамбли. В наши дни

Москва вечерняя всё краше и светлее,

Всё многоцветнее её огни.

 

Петербург

С зарёй в Петербург прибывая

На шумный Московский вокзал,

Увидеть спешу из трамвая

Проспекты, где Пушкин бывал.

 

Ступаю легко по приезде

На влажный гранит берегов,

Любуюсь прекрасным созвездьем

Шедевров великих творцов,

 

На волны гляжу. Раздвигая

Завесы ушедших веков,

Люблю представлять, как другая

Шла жизнь за стенами дворцов…

 

Там ярко поэты блистали,

Шумели большие балы.

Там Пушкин являлся с Натальей,

Стараясь быть выше хулы

И мнений надменного света…

Безжалостно время течёт,

Но души не канули в Лету,

И Пушкин на Мойке — живёт!

 

Растрелли — в дворцах без сомненья,

Петра приютил Летний сад…

Нетленное их вдохновенье

Доселе хранит Петроград.

 

Люблю перспектив его стройность,

Имперских соборов главы,

Старинных строений спокойность,

Волненье могучей Невы,

 

На шпилях блистание алых

Последних закатных лучей.

Люблю затаённость каналов

В прозрачности белых ночей,

 

Затихшие парки и скверы,

Абрисы ростральных колонн

И тонкую зыбь атмосферы

Духовности прежних времён.

 

Александровский парк в Царском Селе

Бабье лето. Царские дубравы

Пышным фейерверком величавым

Множатся в таинственных глубинах

Вод озёрных сизо-голубиных.

 

Струги листьев золотисто-алых

Проплывают по лучам каналов,

И аллей янтарных анфилады

Слушают восторженно рулады,

Что поёт императрица-осень.

Ветер смолк в зелёных кронах сосен,

Воцарилась тихая прохлада

В рощах Александровского сада.

Здесь в красе осенней быстротечной

Прозреваю Божий образ вечный.

 

Екатерининский парк в Царском Селе

О Царскосельский сад прелестный!

Как много лет тому назад,

Твоих ландшафтов мир чудесный

Пленяет восхищённый взгляд.

 

Век восемнадцатый «галантный»

Здесь гениально воплощён

В дворцах старинных элегантных,

Параде статуй и колонн.

 

Они блистательны, но всё же

Для сердца русского милей

И праздной роскоши дороже

Уединение аллей,

 

Каналы, мостики, беседки,

Лазурь зеркальная озёр…

В тиши бродить любили предки.

Теней затейливый узор

 

Всё так же вьётся по дорожкам,

Журчит жемчужный водопад…

Мне кажется, ещё немножко —

И время потечёт назад…

 

С друзьями часто Пушкин юный

Гулял вдоль берега сего,

И лиры трепетные струны

В душе звучали у него.

 

Он упивался в грёзах сладких

Любовью первою своей,

А музы с ним играли в прятки

Среди раскидистых ветвей.

 

Возрос непревзойдённый гений

В обители прекрасной сей,

И люди многих поколений

В сад Царскосельский и Лицей

 

Приходят, словно на свиданье

К поэту. Здесь стихи его

Струились вольно. Ожиданья

Парк не обманет ничьего,

 

Коль не спеша, несуетливо

Идти лирической тропой

И в изумлении счастливом

Коснуться прошлого душой.

 

Видения в Павловске

Струи лирической Славянки

На ярком солнце золотятся.

Колонны, рощицы, полянки

Как будто сходят с декораций.

 

Театр природы и искусства

Даёт свои здесь представленья,

И оживают снова чувства

В чреде волнующих видений.

 

Белеет храм в сени дубравы

Сквозь ожерелья веток гибких,

Дворец старинный величаво

Глядится в лоно речки зыбкой.

 

На мостике кентавры вечно

Хранят спокойствие долины.

У павильона Роз беспечно

Гуляют праздные павлины.

 

Скульптуры, кажется, застыли

В тени садов лишь на мгновенья

И ждут, чтоб нам поведать были,

Божественного мановенья.

 

Плывёт пленительным елеем

Дух разнотравья благовонный…

Тройною липовой аллеей

Проеду экипажем конным

 

К дворцу, воображая ясно,

Как Пушкин здесь с женой гулял.

В офортах и стихах прекрасных

Красу Жуковский воспевал

 

Сих мест… Сквозь кроны вековые

Чуть виден небосвод лазурный.

Под ними, как в года былые,

Оркестр играет марш бравурный.

 

На трость опёршись, с пьедестала

Царь Павел музыке внимает,

Безмолвно путников усталых

В свои чертоги приглашает.

 

С Египетского вестибюля

Взойдя по мраморным ступеням,

Из нынешнего дня июля

Переношусь в былое время.

 

Убранством пышным поражают

Парадных залов анфилады,

С портретов на стенах взирают

Цари в изысканных нарядах.

 

Здесь, в императорских хоромах,

О прошлом память затаилась…

На государевых приёмах

Напудренная знать толпилась,

 

И томных дам придворных вздохи

Тонули в звуках клавесинных…

Здесь образ павловской эпохи

Живёт в мелодиях старинных.

 

Здесь гобелены и шпалеры,

Кровать с высоким балдахином,

Изысканные интерьеры

В библиотеках и гостиных,

 

Плафоны, статуи, картины,

Сервизы, вазы расписные

И люстры в зеркалах каминов —

Веков свидетели немые…

 

Скромнее комнаты жилые,

Но их изящество не хуже.

Царица вдовая Мария

Грустила часто здесь о муже,

 

Забыв мирские наслажденья,

В роскошном придворцовом храме

Заупокойные моленья

Шептала скорбными устами.

 

Навек в душе её осталась

Печаль об убиенном милом.

В свой садик собственный спускалась

И утешенье находила

 

Она средь клёнов и акаций,

Цветы прекрасные лелея.

Окончив садом заниматься,

Шла тополиною аллеей,

 

Сентиментальной иностранкой

Сидела в павильоне Граций,

Любуясь, как струи Славянки

На ярком солнце золотятся…

 

Приютино

Приютино — уютный уголок

Спокойствия под шумным Петербургом,

Куда влечёт порой неодолимо.

Здесь, чудится мне, времени поток

Свой замедляет бег неумолимый…

 

В тени садов, беседуя друг с другом,

Гуляют Гнедич, Вяземский, Крылов.

Влюблённый Пушкин пишет вдохновенно

В альбоме нежный мадригал Анете

За круглым столиком в сени дубов.

 

Медорка ластится к Елизавете

Марковне, с супругом умиленно

Ведущей разговоры у пруда,

В чьём зеркале двоятся дом и флигель,

Ротонда, кузня, небо голубое…

Воображение меня туда

Несёт, к моим приютинским героям,

Когда о них в тиши читаю книги.

 

Петергофские фонтаны

Петергофские фонтаны:

«Солнце», «Ева» и «Адам»…

Изогнув златые станы,

«Нимфы» воду льют к ногам.

 

От восторга обмирает,

Кто однажды видел сам,

Как, друг друга обгоняя,

Струи рвутся к небесам.

 

Плеск вначале еле слышен,

А потом за рядом ряд

Всё звончей, полнее, выше

Рукотворный водопад.

 

И, искрясь в лучах игриво,

Пляшут струйки в унисон,

А над ними мощной гривой

Извергается «Самсон».

 

Воды катятся шумливо,

Пенясь, фыркая, бурля…

Пушкин с Финского залива

Любовался с корабля

 

На прогулке до Кронштадта

В окружении друзей,

Как плывут в лучах заката

Стрелы ровные аллей,

 

Величавые фасады

Павильонов и дворцов,

Уникальные каскады

Замечательных творцов,

 

«Пирамиды», «Чаши», «Вазы»…

Тает в дымке пароход.

Капель радужных алмазы,

Дивных статуй хоровод

 

Дарят радость, наслажденье,

Безмятежные мечты

И душе отдохновенье

От докучной суеты.

 

Воспоминание о Болдине

Пройдусь по болдинскому саду

Чарующим осенним днём,

Вдохну небесную прохладу,

Омоюсь золотым дождём

 

Листвы, слетающей на землю,

В раздумье встану на мосту…

Когда-то, щедрым музам внемля,

Творил здесь Пушкин красоту.

 

Невольный пленник вдохновенья,

Писал от суеты вдали

Он повести, стихотворенья

И письма нежной Натали.

 

Хоть сердцем рвался он к невесте,

Лились из-под его пера

В благословенном этом месте

Шедевры. Дивная пора

 

В преддверье долгожданной свадьбы

Столь плодотворною была,

Что тихой болдинской усадьбе

Живую славу принесла…

 

Взгляну сквозь бронзовые пряди

Ветвей на деревянный дом,

И строки пушкинской тетради

В воображении моём

 

Возникнут лёгким мановеньем

Волшебной палочки времён.

О заповедник вдохновенья!

Прими сердечный мой поклон.

 

Здесь поэтического света

Лучи мне согревали грудь.

Вернусь сюда, в приют поэта,

За лирою когда-нибудь.

 

Берново

«Наше милое Берново», —

Написала Анна Керн…

Чистый воздух, дух сосновый,

Притяженье старых стен.

 

Круглый пруд в тенистом парке

Отражает небосвод,

Луч высвечивает яркий

Белых лилий хоровод.

 

Нависают низко арки

Из причудливых ветвей.

Здесь встречался волей Парки

Пушкин с Музою своей.

 

Муза слух его ласкала

На Парнасском на холме,

За собою увлекала

К живописной речке Тьме,

 

С ним задумчиво бродила

По окрестностям глухим

И, любя, ему дарила

Вдохновенные стихи.

 

До сих пор живёт в Бернове

Этих встреч далёких след.

Посетить зовёт он снова

Край, что воспевал поэт,

 

Где душою окунёшься

В ауру былых веков,

Сердцем к тайне прикоснёшься

Чудных пушкинских стихов.

 

Псковские древности

1

Псковские древности

Взгляд поражают суровым величьем,

Тихой напевностью

В подлинно русском обличье.

В башнях и звонницах

Есть и смиренье, и твёрдость,

Слышится конницы

Невского поступь. И гордость

Здесь ощущаешь душою

За пращуров мудрых и смелых

В час любованья красою

Церквей этих каменных белых,

Стен над рекою Великой

Высокого Псковского Крома

И благодатною святостью ликов

В часовнях, церквях и хоромах.

 

2

В здешних краях родилась

Благоверная Ольга — княгиня,

И сохраняется зримая связь

Со святой древнерусской доныне.

Пушкин — потомок её отдаленный

В тридцатом колене,

В Псковской земле вдохновенный

Его поэтический гений

Стал бриллианта чудесней

Огранки тончайшей,

Миру собрание песней

Явив величайших.

Гибель его — это горе

Тогда и сегодня,

Здесь, в Святогорье,

Лежит он по воле Господней.

Слышится тихое пенье

Из окон на службе соборной.

Вечное упокоенье

Обрёл его дух непокорный.

 

3

Плавно Пскова́ протекает

В заросшем осокою устье.

Утренний звон навевает

Немного задумчивой грусти,

Словно играет Давид покаянно

С небес на кимвалах и лире.

Хоть ничего постоянного

Нет на земле в нашем мире.

Крома могучие стены

В суровых веках устояли,

Зная и горечь измены,

И песни побед и печали.

Так получается,

Что в этих стенах, соборах и башнях

Соединяются

Завтрашний день и вчерашний.

Мирно беседует

Прошлое с веком текущим

И заповедает

Славу свою поколеньям грядущим.

 

Зимний вечер в Михайловском

Стоят заиндевелые берёзки

У Сороти вдоль белых берегов.

Играют дивно радужные блёстки

На волнах распушившихся снегов.

 

В саду, в застылой липовой аллее,

Сгущается лиловый строй теней,

И облака — ожившие камеи —

Глядят на землю через вязь ветвей.

 

В Михайловском нисходит зимний вечер.

Сугробы голубеют под окном,

И солнце алым светом издалече

Струится в невысокий барский дом,

 

Где Пушкин некогда, усевшись на диване,

В морозных синих сумерках читал

Свои стихи любимой старой няне,

И огонёк свечи слегка дрожал

 

От звуков голоса его певучих.

Сияла ярко творчества звезда…

Мелодии прекрасных тех созвучий

Всё явственней слышны нам сквозь года.

 

Поёт доселе пушкинская лира!

Душою гений жив, он с нами, здесь!

И не умолкнет до скончанья мира

Его стихов живительная песнь.

Е. Егорова

 

Пушкиногорье:

 

Пушкиногорье

Тут вся природа Пушкину под стать.

Полным-полно чудес разнообразных:

То озера сверкающая гладь,

То скромный пруд, от глаз укрытый праздных.

 

Спокойствие величественных гор

И с высоты — внезапные обрывы…

Загадки леса, и лугов простор,

И золотая мудрость зрелой нивы.

Е. Серова

 

* * *

Где небо всех выше,

Где речка всех тише,

И всех ароматней

луга и поля,

Там Пушкиным дышит,

Там Пушкина слышит,

И Пушкина помнит

родная земля.

А. Горская

 

Две розы

А. С. Пушкину

 

Итак, опять я в том краю,

Где побывал уже когда-то,

Где осеняла жизнь мою

Дорога гвардии солдата;

 

Где пушки бухали в упор,

Где меркла даль в огне и дыме,

Где враг сидел в груди у гор,

Носящих пушкинское имя.

 

Какая ныне тишина,

Какие русские пейзажи!

Они пьянят пьяней вина

И завораживают даже.

 

Стоят роскошные леса.

Лежат озера в сонной сини.

Во всем осенняя краса

И незапятнанность святыни.

 

Вот на холме старинный дом —

Очаг опального поэта.

Царили музы в доме том,

Вдали от суетного света.

 

Вот тут с утра и до утра

Рождались строфы огневые,

И скрипу вещего пера

Внимала с гордостью Россия.

 

А там трудилась у окна

Старушка — сказочница-няня,

И звук ее веретена,

Как нитка, тянется в преданье,

 

Желтеет поле. Дремлет бор.

Грустит скамья под мирной сенью.

И лапы шепчут до сих пор:

«Я помню чудное мгновенье...»

 

Здесь все — свидетельство о нем:

Жнивье с грачиной перепалкой,

Рыбак с приземистым огнем

И. пешеход с добротной палкой.

 

Не под стопами ли певца

Шуршит осенний первопуток?

Не он ли сам у Маленца

Спугнул с воды ватагу уток?

 

И, обозрев сии места,

Грустит о странствии заморском?

Не с ним ли барышень чета

Еще шалит в своем Тригорском?

 

И не певца ль печальный крик

Летит в столичный адрес брата:

«Книг, ради бога, книг!»

Как это искренне и свято!..

 

Тут все вошло в единый сплав:

Стволы, которым лет под триста,

И твердь холмов, и мягкость трав,

И колокольчик декабриста;

 

И знойность лет, и буйство зим,

И прелесть осеней и весен,

И дуб — державный нелюдим,

И добрый шум бессмертных сосен;

 

И эта Савкина гора,

И эта речка, и болота,

И вдохновенье до утра,

И хмель орлиного полета;

 

И край, забывший звон оков,

И осень, бьющая по кленам,

И сотни тысяч ходоков,

Сюда идущие с поклоном...

 

Темнеет небо, как пустырь.

Мерцают звезды-недотроги.

Я в Святогорский монастырь

Спешу с накатанной дороги.

 

Несу заплечную суму

С каким-то острым нетерпеньем.

И сокращаю путь к нему

По белым каменным ступеням...

 

Священный мрамор в землю врос.

Дубы в почетном карауле.

Они молчат и вместо слез

Роняют желуди, как пули.

 

Стою у горестной черты —-

Последней пристани поэта.

И достаю свои цветы

Из целлофанного пакета.

 

И чую — слов в запасе нет...

И, не терпя презренной прозы,

Шепчу стихи,

Прими, поэт:

«Я в дар принес тебе две розы...»

С. Смирнов

 

Письмо в Пушкинские места Валентину Курбатову

Совладаешь ли с тоскою,

Если духом одинок?

В дальнем городе во Пскове

Ты печалишься, браток.

 

Я и сам не очень весел,

Тоже есть с чего грустить.

Нам с тобой бы в этот вечер

Друг у дружки погостить!

 

Не скучая, вместо чая

Пару штофов загубя,

Мы бы, друг, спервоначала

Погуляли у тебя.

 

А затем, чтобы ускорить

Радость тайную души,

Очутиться там, где Сороть

Льется в пушкинской глуши.

 

Ведь у нас в любой трущобе,

Как пароль произнеси:

— Любишь Пушкина? — Еще бы? —

Скажет каждый на Руси.

 

И пройдет печаль-досада,

Коль средь этой красоты

Из Михайловского сада

Яблочком закусишь ты...

 

А потом — айда со мною!

Есть изба — надежный щит! —

Свищет вьюга за стеною,

Печка весело трещит.

 

В деревенский шум волшебный

Мы другой вольем огонь:

Для гармонии душевной

Распояшу я гармонь.

 

И когда она мехами,

Полыхая, расцветет —

Сердце, в песне притихая,

Грусть-назолой изойдет.

 

Всклень тогда, мой милый Валя,

В кружки мы вина нальем

И, как раньше мы певали,

«Буря мглою...», — запоем.

 

Пусть, дурея от хорея,

За стеной свистит Борей!

Нам бы встретиться скорее,

Поскорее, поскорей...

А. Гребнев

 

Стихи, написанные в псковской гостинице

С тех самых пор, как был допущен

в ряды словесности самой,

я все мечтал к тебе, как Пущин,

приехать утром и зимой.

 

И по дороге возле Пскова, —

чтоб все, как было, повторить, —

мне так хотелось ночью снова

тебе шампанского купить.

 

И чтоб опять на самом деле,

пока окрестность глухо спит,

полозья бешено скрипели

и снег стучал из-под копыт.

 

Все получилось по-иному:

день щебетал, жужжал и цвел,

когда я к пушкинскому дому

нетерпеливо подошел.

 

Но из-под той заветной крыши

на то крылечко без перил

ты сам не выбежал, не вышел

и даже дверь не отворил.

 

...И, сидя над своей страницей,

я понял снова и опять,

что жизнь не может повториться,

ее не надо повторять.

 

А надо лишь с благоговеньем,

чтоб дальше действовать и быть,

те отошедшие виденья

в душе и памяти хранить.

Я. Смеляков

 

Пушкинские горы

Что за чудо — Пушкинские горы!

Свежесть парков, красота аллей,

И лесов бескрайние просторы

Здесь пленяют прелестью своей.

 

Вот — Петровское — усадьба предков

Пушкина. Здесь прадед Ганнибал,

Тот, кто был арапом назван метко,

Со своим семейством проживал.

 

Родовое Пушкина имение —

Село Михайловское, где творил поэт.

Часто он искал уединения

В парках и садах тех давних лет.

 

Здесь он сказкам няни предавался

И Онегин был написан им.

И в любви впервые признавался

Анне Керн. И ею был любим.

 

Семейство Осиповой — Вульф в Тригорском

Поэт довольно часто посещал.

И трем ее прекрасным дочкам

Лирические строки посвящал.

 

Здесь все полно величием нетленным.

Являя свой неизгладимый след,

Скамья Онегина и дуб уединенный

Сквозит в воспоминаньях прежних лет.

А. Сальникова

 

Лукоморье

Здесь всё до боли мне родное:

— Леса, озёра и поля,

Святые горы, Лукоморье

И тихой Сороти вода...

 

Закат багряный за лесами,

Ночной и утренний туман,

Шелест деревьев под ветрами

И птичий гам: то здесь, то там.

 

Давно разбитые аллеи,

Хранящие веков следы.

Над ними выросшие ели

И лип — могучие стволы.

 

В холмах сокрытие деревни,

Погостов полумрак и тиш,

Замшелые в садах деревья,

В заброшенных прудах — камыш.

 

Во всём здесь русский дух витает,

Тут Муза Пушкина живёт,

Что мою душу вдохновляет

И ей спокойствие несёт...

И. Бизюк

 

Пушкиногорье

Где шелестят листвой дубравы

И Сороть тихая течёт,

А в ней шумит камыш усталый,

Как будто песнь свою поёт,

Стоит усадьба на пригорке —

Меж двух естественных озёр

И в кружевах лесной дороги,

Вплетенных в травяной ковер.

 

Здесь всё пронизано стихами:

Поля, аллеи и пруды,

Крик вьюги зимними ночами,

Изогнутые, словно горб, мосты...

Закаты солнца и рассветы,

Преданья, что хранит земля,

Простонародные приметы,

И тайны жизни бытия...

 

Хотя уж много лет минуло —

Давно всё в Прошлое ушло:

Землей могилы затянуло,

Травой, как былью, заросло,

Но сохранились, как и прежде

— В те стародавние года —

Родные, русскому по сердцу,

Воспетые в стихах места...

 

Как будто Провиденье водит

— Ведут сюда судьбы пути...

И Пушкин здесь незримо ходит,

Рождая в нас свои стихи...

Душа находит очищенье

От каждодневной суеты

И обретает вдохновенье

Для дел насущных и любви...

 

Кто здесь бывал — опять вернётся.

Нельзя сей край не полюбить...

Душа, как птица, сюда рвётся,

Чтоб лирой чувства пробудить...

И. Бизюк

 

Как не любить Пушкиногорье?

Как не любить Пушкиногорье,

Не знать Тригорского широт,

Не погрузить своих ладоней

В прохладу — синь неспешных вод,

 

Где Сороть мудрая струится,

По-над полями льётся звон,

Где Муза сладкозвучной птицей

Слетала бережно, как сон,

 

Где песни пело Лукоморье

Седыми всхлипами ветров?

Западнорусское приволье

Дало взамен опалы кров…

 

Влечёт осеннею порою,

Среди метелей и снегов,

Цветущей сказочно весною

Земли прекрасной слышен зов.

 

Особенно — в начале лета,

Порой июньской золотой

На день рождения поэта

Спешим к нему — под кров родной.

Е. Гущина

 

Святогорье

Территория Святогорского монастыря стала местом, где Пушкин нашел свой последний приют. Тело поэта перевезли из Петербурга и похоронили в приделе монастырского собора. В обители также находятся могилы родителей поэта – Надежды Осиповны и Сергея Львовича Пушкиных. Здесь похоронены дед и бабушка Пушкина – Осип Абрамович и Мария Алексеевна Ганнибалы.

 

В Пушкинских Горах

Помахав Святогорью с опушки,

Я забыть захочу — не смогу

Рукописную эту строку:

«На колени, и тихо! Здесь — Пушкин...»

 

Весь высоким пронизанный светом.

Я буквально слова осязал.

Кто их тут и когда написал —

Не вникал. Да и дело не в этом.

 

Святогорье — бессмертный источник.

Припадаем, не падаем ниц.

В книгах отзывов — сотни страниц,

Миллионы взволнованных строчек.

 

Но, от росчерка до завитушки

Вся — призывна, горька, высока,

В сердце именно эта строка:

«На колени, и тихо! Здесь — Пушкин...»

 

В ней и боль, и судьба за словами,

И нелегких раздумий итог.

И, прислушайтесь, — горький упрек

Многословию нашему с вами.

 

И, не дав за него ни полушки,

Через годы, века и века

Вдруг окликнет потомка строка:

«На колени, и тихо! Здесь — Пушкин...»

И. Ляпин

 

В Пушкиногорье

О, сколько обид перенес я — не счесть.

Мне роль отводилась послушника.

И только однажды мне выпала честь

Жить рядом с могилою Пушкина...

В. Молчанов

 

Пушкин в Святогорском монастыре

Во Святых Горах

Края Псковского

Были ярмарки

Трижды в год.

В эти дни под сень

Монастырских стен

Из окрестных мест

Шел народ.

После Пасхи,

В девятую пятницу,

Самый людный бывал базар.

И купца,

И бродягу-пьяницу —

Всех влекло

Посмотреть товар.

А ряды тянулись

Гостинные

В монастырском

Широком дворе.

И молчали

Стены старинные,

И восход

На крестах горел.

Мед, пеньку везли,

 

Бочки, сбрую, скот, —

Дар земли,

Плод трудов своих,

И глотали людей

Пасти двух ворот:

Анастасьевских

И Святых.

И не раз поэт,

Полный чистых дум,

В ту обитель

Святых отцов

Приходил послушать

Нестройный шум

Многотысячных голосов.

В монастырь ходил

И на кладбище,

Причитания слушал баб.

Молод был тогда,

Хоть куда еще —

Быстроглазый

Смуглый арап.

А рубаха на нем

Кумачовая,

Трость железная,

Сам не брит.

Из Михайловского

Нипочем ему

 

Десять верст пройти —

Шаговит.

Торговался, бранился

И спорил люд,

Пели нищие и слепцы.

И сновали в толпе

То там, то тут

Бледнолицые

Чернецы.

Хороводы водили

Девушки,

Сарафаны — колокола.

Если много родилось

Хлебушка,

Жизнь мужицкая

Весела.

Соберет поэт

Нищих, плакальщиц,

И не нужен ему уют:

Сядет наземь он,

Будто странничек,

Молча слушает,

Как поют.

Песни — птицы,

Рождались просто вы

На просторах Родимых сторон.

 

Чтоб потом

Алмазной россыпью

Засверкать

Под его пером.

И хоть много с тех пор

Отсняло лун,

Не забыт во Святых Горах

Сердцевед и печальник

Народных дум,

Быстроглазый

Смуглый арап.

В. Богданов

 

Святогорский монастырь

Вот сюда везли жандармы

Тело Пушкина (О, милость

Государя!). Чтоб скорей,

Чтоб скорей соединилось

Тело Пушкина с душой

И навек угомонилось.

 

Здесь, совсем недалеко

От Михайловского сада,

Мертвым быть ему легко,

Ибо жить нигде не надо.

Слава богу, что конец

Императорской приязни

И что можно без боязни

Ждать иных, грядущих дней.

Здесь, совсем недалеко

От Михайловского дома,

Знать, что время невесомо,

А земля всего родней, —

Здесь, совсем невдалеке

От заснеженной поляны,

От Тригорского и Анны,

От мгновенья Анны Керн;

Здесь — на шаг от злой судьбы,

От легенд о счастье мнимом,

И от кухни, полной дымом,

И от девичьей избы.

 

Ах, он мыслил об ином,

И тесна казалась клетка…

Смерть! Одна ты домоседка

Со своим веретеном!

Вот сюда везли жандармы

Тело Пушкина… Ну что ж!

Пусть нам служит утешеньем

После выплывшая ложь,

Что его пленяла ширь,

Что изгнанье не томило…

Здесь опала. Здесь могила.

Святогорский монастырь.

Д. Самойлов

 

Святогорский монастырь

Время, спеша, перелистывает страницы

Вьюжной зимой и коротким засушливым летом.

Если бы Пушкина выпустили за границу,

Стал бы, наверное, он двуязычным поэтом.

 

Он бы писал на французском, знакомом с рожденья,

Он бы гулял по осенним парижским бульварам.

Он не страдал бы, скрывая свои убежденья,

Мы бы его, вероятно, запомнили старым.

 

Он бы стремился к ему уготованной цели,

Радуясь тесным налаженным с Францией узам.

Не потому ли друзья в Царскосельском лицее

В шутку когда-то его называли «Французом»?

 

Ставший в веках для потомков достойным примером,

Не помышляя о ждущей его катастрофе.

Он за абсентом общался бы с другом Проспером,

И с Оноре разговаривал после за кофе.

 

Колокол бьет, — собирайтесь к заутрене, братья.

Снег на надгробье, курчавый портрет на конверте.

Цепко родная земля заключила в объятья, —

Ни до могилы не выпустит, ни после смерти.

А. Городницкий

 

Святогорский монастырь

В Петербурге равнодушном

Поселилась пустота.

Мчится гроб по ночи вьюжной

В Святогорские места.

 

В доме няни свет потушен,

Скорбных песен не поют...

Мчатся тучи, вьются тучи,

Тени, бесы ли снуют?

 

Святогорская ограда

Моровых не знала зим.

Шелестит над белым садом

Шестикрылый Серафим.

 

Триединый конь блистает

Тёмным оком у крыльца.

А над ним душа летает,

Словно не было конца.

 

Над оградой, над Собором,

Над серебряным крестом

Пролетит она и скоро

Повстречается с Христом.

 

— Эй, жандарм! Гляди-ка в оба!

Гроб обвязан... Что с того?

Отворилась крышка гроба,

А во гробе — никого...

 

Тишина. Тропа кривая

Убегает за пустырь...

Камер-юнкера скрывает

Святогорский Монастырь.

В. Скиф

 

Святогорский монастырь

Воздух порохом не был пропитан,

говорили вокруг о пустом

и, казалось, забыв об убитом,

подступили к надгробью с крестом.

 

Был поэтом убитый когда-то,

величайшим поэтом, и что ж,

стала слишком привычной утрата,

так что боли в словах не найдешь,

 

и однако в неслышной печали

опустилась осенняя мгла,

и деревья, склоняясь, молчали,

и на все это вечность легла.

А. Ревич

 

Из цикла «Дорога к Пушкину»

 

I Дорога к Пушкину

Едва Варламова звонница

По Пскову шлёт рассветный звон —

Уж гипсово белеют лица

Во тьме автобусных окон.

Звук, возникающий спросонок,

Как колокол, далёк и звонок,

И в сердце тесно сплетены

Рожденье песни и рассвета,

Предощущение Поэта,

Предощущение весны.

 

Тем временем автобус мчится.

Уж чёрно-белой чередой

Мелькают скирды, вяз седой,

Сад, пятистенок вереница

И след, оставленный войной:

 

Солдат с поникшей головой —

Священных мест освободитель

С убитым другом на руках

(И что сильней, чем этот прах,

Чем гордый горестный воитель,

Расскажет о любви в веках

К тебе, поэзии обитель?)

 

Две серебристые ветлы

Печалью чистою светлы;

Под снегом тихо дремлют ели,

Предавшись утреннему сну.

Чуть шапки их зарозовели —

Грай галок рушит тишину,

И просыпаются оттенки,

И пробегают в тальнике,

Где красный с сизым впеременку

Лиловым тает вдалеке;

Желтеет зимника пергамент,

Чернеет тонкой речки нить...

 

Но ганнибалов темперамент,

Но жар души, но жадность жить,

Прорвав и почву, и столетья,

Вдруг воспаляют дух и взор

И солнца пламенною медью

Восходят из окрестных гор.

 

Навстречу чаши гнёзд подъемлют

Дубы, раскидисты, мощны,

И сосен вещие струны

Поют преданья старины,

И восславляют эту землю,

И возвещают ход весны.

 

О, Пушкин! Вечная весна! —

Весна души, весна природы,

Дыханье почвы и народа

И сердца чистая струна.

 

II В Святогорском монастыре

Здесь нет его. Пуста гробница.

Иначе почему, скажи,

Так весело свистит синица

Без зла, смущения и лжи?

 

И монастырские постройки

Не колокольный будит звон,

А бубенцы удалой тройки,

Промчавшейся сквозь тьму времен,

 

Несущейся, сшибая иней,

Пьяня и души, и умы,

Разъезженной дорогой зимней

На новых проводах зимы.

 

...Года прошли. Уже сто сорок

Три минуло с тех горьких пор,

Но всё не замерзает Сороть,

Где жёг её тот взгляд в упор,

 

Где, влившись в ширь и глубь Кучане,

Сохранна певчая струя —

Та, не замерзшая на грани

Небытия — и бытия.

 

Здесь всякая печаль и корысть

Сойдут, как талый лёд, с души

Под взглядом, оживившим Сороть

В снегах Михайловской глуши.

 

Здесь время терпит пораженье,

Здесь пенье сосен, снег и свет,

Здесь длится чудное мгновенье

Все полтораста с лишним лет.

 

Поёт, и высится, и длится

Что было б без него — пустырь.

Приди, кто в этом усомнится,

Во Святогорский монастырь —

 

Здесь нет его!

Он был лишь ранен.

России певчая струя,

Он влился в нас, вовек на грани

Небытия — и Бытия.

Н. Медведева

 

* * *

Спит Пушкин под стеной монастыря,

Куда свезли его однажды дроги.

Над ним восходит новая заря,

К нему приводят старые дороги.

 

Спешаются крутые ездоки

И называют Пушкина кумиром.

Являются простые мужики:

Снимают шапки и уходят с миром.

 

Спит он в глухой народной стороне

Под желтым солнцем, небом звездносиним.

И странником на загнанном коне

Над Пушкиным склоняется Россия.

А. Горская

 

Реквием в Святогорском монастыре

Под весёлый свист и щебет птичий

посредине мая и весны

вот стоим мы на горе Синичьей

возле белой каменной стены.

 

А точнее если — возле входа

в Божий храм, у самых у ворот.

А погода… В это время года

лучшая, наверно, из погод.

 

Зелень только-только пробудилась —

травка молодая и листва.

И почти по-летнему светило

греет… Ветерок, едва-едва

залетев на гору, замирает,

в прошлогодней прячется листве.

И кресты на солнышке сияют

глубоко в небесной синеве.

 

Мысли все мои — о человеке

(между нами — времени провал),

что бывал тут в позапрошлом веке.

Впрочем, мягко сказано — бывал.

 

Он вот в этом храме (не в обиду

православным людям), факт есть факт,

заказал монахам панихиду

по Гордону Байрону. А так,

так как сам не шибко верил в Бога,

хоть носил Всевышнего печать

на челе, он далее порога

этого старался не ступать.

 

Но, надев крестьянскую рубаху,

от высоких отрешившись дел,

Божьего ничуть не зная страха,

Лазаря в престольный праздник пел

с нищими, прикинувшийся нищим,

прямо у ворот монастыря.

А за год до смерти на кладби́ще

здешнем, как анналы говорят,

выкупил землицы два аршина

для могилы будущей своей…

А потом сюда вот, на вершину

сей горы, в один из февралей

люди молчаливые, как тени,

в этот храм подняли на руках

по крутым заснеженным ступеням

в новеньком гробу тесовом — прах.

 

А за гробом — ни жены, ни друга,

никого из близких и родных —

кучер, да жандарм, да снег, да вьюга,

да ещё один из крепостных

преданный слуга Козлов Никита —

он ещё в лицейские года

и до дня того, как быть убиту

Пушкину, с ним рядом был всегда.

Он — Никита — лишь один и плакал,

всю дорогу стоя на возу:

«Барина в рогоже, как собаку,

как собаку, хоронить везут».

 

А из Петербурга расстоянье

до пределов псковских, по зиме…

Хоронили Пушкина крестьяне

в камень промороженной земле.

И в могилку бросили по горстке

сами крепостные — той земли.

Да ещё две дамы из Тригорска

постояли молча и ушли.

 

Господи! Представить только это —

слёзы сами катятся из глаз:

гения, российского поэта,

НАШЕ ВСЁ, как говорят сейчас,

без цветов и без надгробной речи…

Слов, как говорится, просто нет…

Хорошо, что хоть по-человечьи

Пушкин в этом храме был отпет…

 

Имя его связано незримо

с детских лет ещё с любым из нас

и до смерти в памяти хранимо…

Боже, неужели вот сейчас

мы пройдём чуть-чуть вдоль стенки этой

по широким плитам и вот тут

вдруг увидим памятник поэту

и последний на земле приют

предка африканца Ганнибала —

русского душою и умом…

Здесь Наталья Пушкина стояла

года через два уже, потом,

после похорон её супруга.

Да и кто тут только не бывал

за почти два века, в зной и вьюгу,

искренне здесь кто не горевал

над судьбой погибшего поэта

и не клал на памятник цветы…

А сегодня никого здесь нету

из народа — только я да ты.

 

День сегодня не экскурсионный,

вот и ладно, вот и хорошо:

можно с низким подойти поклоном

не спеша к могиле… Подошёл,

сам в себе вдруг став таким серьёзным,

я к оградке, далее — нельзя.

И не знаю, почему вдруг слёзы

так и накатились на глаза,

и всего пронзило, будто током,

горько-горько стало на душе…

 

Вчитываясь в пушкинские строки,

я и не надеялся уже,

что когда-нибудь в мои-то лета

выпадет мне вдруг счастливый шанс

поклониться гению поэта

на его могиле. Здесь. Сейчас.

 

И такую грустную картину

я увидел, словно наяву:

белая бескрайняя равнина,

тучи по-над ней летят-плывут,

бледный месяц в тучах сквозь разрывы

смотрит на почтовый санный тракт,

где бегут лошадки — не ретиво,

мелкой рысью, рыси этой в такт

ямщичок подёргивает вожжи.

Ящик деревянный на возу,

в нём лежит на ворохе рогожи

гроб тесовый — Пушкина везут

по России. Гроб лежит закрытый,

месяц на него с небес глядит.

И стоит слуга — Козлов Никита

на полозьях — гроба позади.

 

Ночь, как и положено, с морозом.

И Никита — плакать есть о ком —

вытирает старческие слёзы

в рукавице грубой — кулаком.

Кучер на лошадок: «Но, скотина!»

Только тяжело лошадкам вскачь…

Как представил я сию картину

у могилы… Самому хоть плачь…

А. Росков

 

Могила Пушкина

Могила Пушкина скромна,

Она сливается с природой.

Съезжается к ней вся страна,

Склоняют головы народы.

 

В вечерний предзакатный час

Под сенью пушкинской прохлады

Цыган сказал мне у ограды:

— Он и для вас, он и для нас!

 

Ну, что же, мой бродячий брат,

Потомок дикой, буйной плоти,

Мне не до ревности — я рад,

Что Пушкин у тебя в почете.

 

Пойдем!

И мы пошли бродить.

Молитвенно молчали оба.

Всю ночь нам здесь хотелось быть,

Как возле пушкинского гроба.

 

В монастыре цвела сирень,

Безумствуя, бушуя цветом.

И чувствовали мы сильней

Прямую связь с большим поэтом!

В. Боков

 

У могилы Поэта

Столь скромный уголок упокоения

Вблизи священных стен монастыря,

Обитель, не познавшая забвения,

К тебе народ идёт, тропу торя.

 

Скорблю душой. Не совладать с волнением,

До мраморных дотрагиваясь плит, —

Здесь прах Поэта с Божьим даром гения

Смиренно в склепе родовом лежит.

 

Прошли века, но боль не унимается

От горестной утраты зимним днём…

И ныне то ж — талант при жизни мается,

Что должно нам беречь — не бережём.

 

А дух Поэта над Пушкиногорьем,

Над всей округой, над Россией всей

Разлит простором светлым лукоморья —

Благословен он чистотой своей.

 

Тот гений славный и животворящий,

Рождает радость в сердце и умах,

Тот честный стих, добро и свет дарящий, —

Залог бессмертья Пушкина в веках.

В. Баранова

 

Пушкин и Святогорский монастырь

Нет, весь я не умру…

А. Пушкин (21 авг. 1836 г.)

 

А вот и Святогорский монастырь.

Из глубины веков пред нами

Поднялся он, как богатырь

В могучем шлеме его храма.

 

Собор Успенский. У стены

В семейном склепе спит смиренно

Великий Пушкин. Видит сны,

Как пишет строки вдохновенно.

 

Над ним зелёная листва

Склонилась в тихом упоенье

И слышит пылкие слова

И сердца гулкое биенье.

 

Да кто сказал, что мёртв поэт?

Он жив в дыхании природы.

Поэты вечны. — Смерти нет —

Бессмертны пламенные оды.

 

В нём всё кипит. Что там молва,

И сплетни все, и злоба света?

Его поэзия светла,

И в ней — бессмертие поэта.

 

И этот памятник гласит

Нам не о смерти, а о жизни —

Лишь тело — прах, а дух творит

Шедевры образов и мысли.

 

И если скажут скорбно вдруг:

«Поэта нет». Скажу в итоге:

«Не верю! Здесь он и вокруг

Нам дарит пламенные строки!»

В. Тяптин

 

Пред могилой Пушкина

Просветлел небосвод на востоке,

Истончилась луна над жнивьем.

У горы, пред могилой высокой

Постою — между ночью и днем.

 

В этот час сокровенный, эфирный,

Схожий с тонкой реальностью сна,

В чутком сердце — по-ангельски мирно

Совмещаются времена.

 

И тогда, сердцу слышится — где-то

В горной рощице стук посошка

И смиренная поступь поэта,

И ее вольный отзвук в веках.

 

И парят над стернею осенней,

И зовут в ночедневной тиши

Светлокрылые строфы — к спасенью,

А не к грешной свободе души.

А. Ребров

 

Святогорский монастырь

Вверх по ступеням лествицы просторной

Меня молитва тихо возвела,

Туда, где с тесной площади нагорной

Горе всхолмились храма купола.

 

Еще кромешны сельские низины,

Но высветляет знаменно заря

Поэту памятник и купол — шлем былинный…

Вознесена над миром благочинно

Святая Русь горой монастыря!

 

Здесь горизонт не застится лесами,

Покрыв свой дух молитвой — от грехов,

Отсюда проясневшими глазами

Зришь дол и небо пушкинских стихов.

 

Летит-ступает взор по Лукоморью —

Сквозь облака и псковские леса.

Монашеское, пушкинское взгорье

Углублено духовно в небеса!

А. Ребров

 

У могилы Пушкина

В Святогорском монастыре

Как он прост и благороден

Этот белый монастырь.

Тут мирянам вход свободен, —

Людям добрым и простым.

 

Круто вверх идут ступени,

Уводя от суеты,

Чтобы несколько мгновений

Были только — Он и ты.

Е. Серова

 

Келья Пимена в Святогорском монастыре

Какой гигантский терпеливый труд

На вдохновенье гения помножен!

Сама История стоит на страже тут.

И мы порог переступить не можем.

 

Стоим у двери в тесный тот приют,

Что смог вместить события столетий,

И тени прошлого так явственно встают,

Кивая нам из полутемной клети.

Е. Серова

 

Домик станционного смотрителя по пути в Пушкинские горы

Мы нырнули в другую эпоху.

Здесь остаться, на время, неплохо.

Может, Вырину сможем помочь

Уберечь красавицу дочь?

 

Ну-ка, братцы, отбросим робость!

Пусть немедленно сгинет автобус!

Нас тогда будто ветром сдунет:

— Дайте, будьте добры, лошадей!

Ничего не случится с Дуней,

Не найдется средь нас лиходей!..

 

Но автобус лишен сентиментов,

Он железно неумолим:

— Никаких посторонних моментов!

Дан маршрут — вот и следуйте им!

 

И уже станционной постройки

Еле виден дорожный знак…

Видно, к Пушкину ехать на тройке

Не судьба нам… Доедем и так.

Е. Серова

 

Михайловское, Тригорское, Петровское

После рождения поэта крестили в Елоховской церкви в Москве, а спустя несколько месяцев привезли в родовое поместье матери, Надежды Осиповны, урождённой Ганнибал, в селе Михайловское Псковской губернии, и показали деду — Осипу Абрамовичу Ганнибалу. В июне 1817го, после выпуска из Царскосельского лицея поэт наведался в имение на Псковщине. Следующая встреча с Михайловским растянулась для поэта на два года — с лета 1824го по осень 1826го, когда 25летнего поэта уволили с государственной службы и выслали в Псковскую губернию под надзор отца. Здесь в конце 1825 года Пушкин встретил восстание декабристов, среди которых были его лицейские товарищи. Годы отшельничества Александр Сергеевич коротал в обществе няни Арины Родионовны, которая была неутомимой рассказчицей, держащей в памяти множество сказок, пословиц, поговорок, народных песен и привила своему воспитаннику любовь к русскому фольклору. В Михайловском родились строки «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», «Цыганов», «Графа Нулина», стихи «Пророк», «К морю», «Фонтану Бахчисарайского дворца», «Ночной зефир», «Подражания Корану». Спустя время после окончания ссылки поэт неоднократно посещал имение, чтобы отдохнуть в деревенской тиши. В последний раз Пушкин приезжал в Михайловское на похороны матери, а в 1837 году и сам он был похоронен здесь же.

Первый пушкинский музей был организован в имении в 1911 году. На протяжении ХХ века усадьба неоднократно разрушалась и восстанавливалась. Сегодня в воссозданном пушкинском доме можно осмотреть кабинет поэта, заглянуть в домик его няни, прогуляться по аллеям старинного парка XVIII века, носящим имена Татьяны Лариной — героини его знаменитого романа в стихах, и Анны Керн — музы поэта, жившей по соседству в селе Тригорском, постоять под огромным вековым дубом — как «у Лукоморья».

 

Есть в России святые места...

1

Есть в России святые места.

Если друг тебя в горе кинет,

Если вдруг на душе пустота,

Ты пойди приложись к святыне.

 

Поброди вдоль тригорских прудов,

По Михайловским ласковым рощам

Как бы ни был наш век суров,

Там все сложное станет проще.

 

И над Соротью голубой

Вдруг обратно помчится время.

Ты свою позабудешь боль,

Обретешь ты второе зренье...

 

2

Какие только не случались были —

Сравнится ль сказка с правдою иной?..

Тригорское, Михайловское были

Всего лишь селами, разбитыми войной.

 

И в тех аллеях, что для сердца святы,

Там, где поэт бродить часами мог,

Фельдфебель из Баварии впечатал

Следы своих подкованных сапог...

Ю. Друнина

 

Поэт

Пролетом улицы прямым

он шел, оглядывая зданья,

и в стылом воздухе зимы

клубился пар его дыханья.

 

Хоть это длилось миг всего,

Кудрявей формились березки,

как будто профиля его

воздушно-белые наброски…

 

Давно оставлена Нева,

Замглились южные кочевья,

И вот уж начата глава

михайловского заточенья.

 

Привычно стало молчуну

бродить задумчиво по тропам

или пришпорить ввечеру

коня: вдоль Сороти — галопом.

 

На доски старого крыльца

роняет ягоды рябина…

Но о кручинах молодца

Напрасно охает Арина.

 

Тому в унынии не быть,

Кто полюбил разбором внятным

Теченье мыслей находить,

Как звоны вод речных, занятным.

В. Гордейчев

 

Пушкинское небо

                Вл. Кострову

 

Опять напомнила душа,

Что живы не единым хлебом...

Медвяным воздухом дыша,

Взлетаю

В Пушкинское небо!

 

Прошли над Соротью века,

И песня иволги все тише...

Но рядом — радуги строка

Сверкнула,

Как Посланье свыше!

 

Не канет в Лету

Дивный свет,

Струящийся от неба к полю.

И Богом избранный Поэт

Дарует нам покой и волю!

 

Вскипает золотом заря,

И под державным омофором,

Всевышнего благодаря,

Сплотимся

Пушкинским дозором!

 

России путь необъясним,

Неведомо куда несется...

Она воскреснет —

Только с ним,

Святой поэзией спасется!

 

Нет крепче этих кровных уз,

В победу веры не теряю...

В Михайловском,

Под сенью Муз,

Вслед за поэтом повторяю:

«Друзья, прекрасен наш союз!»

О. Чупров

 

В пушкинском заповеднике

 

1. Михайловское

Войдем и увидим,

как дерево вянет,

начнем обсуждать

чуть не каждый листок,

в музее поэта

и в домике няни

мы вдруг перейдем

на глухой шепоток.

 

Потом мы услышим:

за Соротью косят —

косилка звенит вдалеке,

как ручей...

А бабочки

запахи поля приносят

на мемориальный

порядок вещей.

 

И кажется, бабочки

в дом залетели

лишь потому,

что минуту назад

вышел хозяин,

наружные двери

забыл затворить —

вот они и летят!

 

А сам,

зачарованный девичьим хором,

в осоку ушел,

В заливные луга —

к далекому бору,

где светлая Сороть,

где звоны косилки,

где сена стога.

 

И там до зари

не смолкают частушки

идущих к деревне.

крестьянок-подруг,

и с ними поет

звонким голосом

Пушкин

и смотрит,

и смотрит,

и смотрит вокруг.

 

Как смоль загорелый

и светловолосый,

любуется

псковским простором родным.

Пойдемте на Сороть,

туда, на покосы,

чтобы слушать частушки,

чтобы встретиться с ним!

 

2. Тригорское

От утренних зорь

до закатов лучистых

вы можете видеть

в Тригорском туристов.

 

Идут они в парки

спортивной походкой,

дробят тишину

их звенящие лодки.

 

Бывает, что встретят

в Тригорском туристы

какого-нибудь

старичка пушкиниста.

 

Ученый, как лунь уже,

седоволосый,

на встречных он смотрит

немножечко косо.

 

— Ну что ж, — говорит он им, —каково:

Тригорское стало как ЦПКО —

купанье и смех,

волейбол на опушке!.. —

 

...А как бы доволен

всем этим

был Пушкин!

В. Торопыгин

 

В Михайловском

В самом названье этом вечно

сама Поэзия живет.

И слава здесь не быстротечна,

а на века.

Из года в год

ей пребывать в его жилище

и так, как может только мать,

то, что нужней воды и пищи, —

все добрым людям раздавать.

 

А он, мальчишкой в тридцать лет,

хотевший петь, смешить, дурачить...

И заприметить женский след,

и ночевать в избе казачьей...

В снега, как в травы, вдруг упал

и этой синей речкой стал,

 

и чистым воздухом окрестным,

и говорящей тишиной...

Она хранит его и крестит,

как няня, на ночь, за стеной...

 

2

Зря ль дорогими людям стали

вот эти русые места

и эти песенные дали

от малой травки до куста?

 

Им не мешает, что годами,

и в одиночку, и толпой

проходит здесь

Людская Память

и замирает над рекой,

над тихой Соротью. под липой,

у Святогорья на виду.

И восхищённым светлым ликом

ещё столетья припадут.

 

Забыв торжественные речи

и славословье от ума,

чтоб просто пить из синей речки,

что есть поэзия сама.

А. Баева

 

В Михайловском хожу...

В Михайловском хожу,

как будто примеряя

все, что бы мог сказать

иль говорил поэт...

А листья зелены,

а солнышко играет,

и над Святой Горой

такой нездешний свет!..

 

Мне сладко восхитить

себя его строкою,

возможностью ходить

в Михайловском в мечтах...

О сколько там поэм,

несказанных, в покое

среди его небес,

на тропках, на кустах

и в Сороти самой,

и в домике у няни...

 

Никто их не прочтет

теперь уже с листа.

И только кой-кому

еще нашепчет Память

о том, что думал он

про здешние места

и что здесь записал,

что — по ветру размыкал.

 

А нам теперь ловить

и в строчки собирать...

В Михайловском хожу,

в обычном и великом,

читаю каждый куст,

как тайную тетрадь.

А. Баева

 

В Михайловском

Я поклонюсь Поклонному кресту

И окажусь у подъездной аллеи,

Где стройные, подтянутые ели

Все тянутся в пустую высоту.

 

Но дальше, дальше...

Старый барский дом

И спуск крутой к извилистой речушке...

Здесь жил, ходил, все это видел Пушкин.

Я поднимаюсь и дышу с трудом.

 

Не потому, что мне уже за сорок.

Поэзия, ты вечно молода!

Столетья пробегают, как вода,

А все блестит и все петляет Сороть.

 

Спасибо, день, за шелест ивняка,

За солнечные листья под ногами,

За блеск травы и за стихи на камне,

Написанные нам и на века.

Т. Никитина

 

В Михайловском

Здесь Пушкин жил.

Весеннею порою

Он выбегал послушать первый гром.

Как смертный, с непокрытой головою

Стоял под летним, под грибным дождем.

 

А в полдень, отложив свои бумаги,

Кидался в воду, руки разбросав,

Иль, оседлав шального аргамака,

Легко скакал по разноцветью трав.

 

Тогда ему навстречу, над полями,

Тоской щемящей наполняя ширь,

Гудел тяжелыми колоколами

Старинный Святогорский монастырь.

 

Он там бывал.

В расстегнутой рубахе

Над древними писаньями сидел.

Царапал стены. А потом монахи

Белили келью, не жалея мел.

 

Страшны им были в жизни их угрюмой

То ножка, то девичья голова,

То дерзкие — грешно о них подумать —

Мирские непотребные слова.

 

— И что за барин? — головой качали. —

Пел со слепыми, приходил пешком... —

А он любил, курил,

не спал ночами...

Перед иконой с тонкими свечами

Молилась Родионовна о нем.

Н. Полякова

 

Путь в Михайловское

В убранстве осени шумят дубы,

И желуди, как медные патроны,

Сидят в зеленых гнездах патронташей.

Как будто пограничные столбы

Вздымаются литых стволов колонны.

Безмолвие стоит в лесах на страже.

 

Здесь холмики упавших наземь листьев

Дымятся, словно пепел красноватый.

И паутина на кустах повисла.

Бесшумно гриб распался ноздреватый.

 

Здесь дятла стук на деревянных ложках,

Здесь, прикурнувши средь багровой хвои,

Глядит избы замшелое окошко.

Но я хозяина дождусь — откроет.

 

Дубы стояли равные, как братья.

Вдруг зашумели ветви, беспокоясь.

Два озера на тонком коромысле

Несла черноволосая смуглянка.

Как бы из листьев сотканное платье,

Шитьем пылающий пунцовый пояс,

Высокая и строгая осанка.

 

Как я хочу прильнуть губами

К ведру с дубовыми краями,

Чтобы насытить сердце мог

Горячий ледяной глоток.

 

Высокой бровью шевельнула,

Почти невидимо кивнула,

Открыла широко глаза —

В них отражаются леса

В канве багряного убора,

В них стынут синие озера.

 

«Пей воду Сороти, она —

Как пламя доброго вина».

В ней отразились птицы, звери,

То звезды рдели, то заря.

 

Из глубины на синий берег

Шли тридцать три богатыря.

Колдун спасался от Руслана,

И о морях и океанах,

О милой здешней стороне

Ты, сказка, говорила мне.

В. Азаров

 

* * *

Столетий миновавших череда

На срезе пня дробится в ярком свете,

Гладь озера белеет, как слюда,

В тени могучих лип играют дети.

 

Простая жизнь, природы естество,

Дыхание воды, текущей плавно,

Нам говорят о близости его,

Творившего легко и своенравно.

 

Ему в ту пору было двадцать пять,

Когда в просторе луговом цветущем

Он приходил зеленый дол обнять

И размышлял о прошлом и грядущем.

 

На срезе, среди желтых ободков,

Которым время поверяет сон свой,

Мы прозреваем молодость стихов,

Согретых жаром пушкинского солнца.

В. Азаров

 

В Михайловском

В Михайловском, усадьбы на виду,

Я проходил в ночную непогоду.

Как в хрустале, река в январском льду.

Сюда я шел не раз в былые годы.

 

Открытий годы, озарений дни.

Я помню ручейки экскурсий первых.

Говаривала сказка: вдаль взгляни,

На небо в янтарях и ясных перлах.

 

А это лишь дождинки на ветвях,

А это только радуга над лесом...

Русалок смех в зеленых ивняках,

На глубине озер уловки бесов.

 

Оставленный невесты башмачок,

Погасшая звезда царевны Лебедь.

Тогда на перепутье трех дорог

Пожара искры взвились в темном небе

 

От этих стен, от этих половиц,

Как Палех, черных, золотых и алых...

Мы знали, что бессмертью нет границ,

Воскресшей сказки правда засияла.

 

То начертил солдат свой вещий круг,

И не осталось зарева и дыма...

И вот я снова здесь и вижу вдруг —

В окне застывшем тень мелькнула мимо.

 

Сверкает лунный отблеск на стекле,

Железный посох отдыхает в нише.

Перо белеет на его столе

И, кажется, само о вечном пишет!

В. Азаров

 

* * *

Мы возвращаемся сюда,

Чтоб благодарно наглядеться

На дол и на тебя, вода,

На рощи, памятные с детства.

 

Мы рады аистов семье,

Веселью на осенних свадьбах,

Простой онегинской скамье,

Тебе, воскресшая усадьба.

 

И ведрам с ключевой водой,

В которой лист дубовый зябнет

Заре плодоносящих яблонь

И радуге над головой!

В. Азаров

 

В Михайловском

Здесь, как о будущем рассказ,

Живет поэзия повсюду.

И Пушкин — с нами, Пушкин — в нас,

И мы уже причастны чуду

Его судьбы и языка,

Его души, по воле рока

Заброшенной издалека

И возвеличенной жестоко.

М. Дудин

 

Письмо в Михайловское

                                          С. Гейченко

 

Мела Зима, и Лето пело,

Пестрела жизни кутерьма.

Наверное, влюбленность в дело

И есть Поэзия сама.

 

И подвиг жизни ежечасный,

Поверх насмешек и зевот,

Вдруг, в некий миг, вершиной ясной

Встает из будничных забот.

 

Перемешав событий числа

В один-единственный успех,

Судьба, исполненная смысла,

Преображается для всех.

 

И в одинаковость пейзажа

Привносит личный колорит.

И даже времени поклажа

Надоедать не норовит.

 

И снег Зимы и песня Лета

Переосмыслены в тиши.

На них оставлена примета

Твоей возвышенной души.

 

И превращается соседство

В родство с поэзией родной,

Где в самом деле цель и средство

Есть суть гармонии одной.

 

Где удивительное — рядом,

Для всех открыто и равно,

Где мир твоим обласкан взглядом,

В мои глаза глядит давно.

 

Где мы с тобой застынем снова

В лугах, молчание храня,

Услышав пушкинское слово

Под синим колоколом дня.

М. Дудин

 

* * *

                  ...Вновь я посетил...

                              А. С. Пушкин

 

Себя к минувшему ревнуя,

В лесах михайловских живу я.

Вновь, посетив Его края,

В трёх соснах заблудился я.

 

Передо мной лугов просторы,

А за спиной — Святые Горы.

И, разгоняя грусть-печаль,

Цветёт по склонам иван-чай.

 

И думал я, ступая в Сороть:

Причины нет эпохи ссорить,

Когда в Тригорском в ясный день

Мелькнет вдруг пушкинская тень.

 

Над городищем, над осокой

Его душа парит высоко.

И, пробивая толщу дней,

Души касается моей.

 

И я спешу к нему сквозь время:

— Встречай, Поэт, младое племя...

И долго-долго мне в ответ

Сияет солнца добрый свет...

В. Молчанов

 

* * *

Какие березы в Михайловском...

Они излучают рассвет.

На каждой березе в Михайловском

Посланий таинственный свет.

 

По белому знаками, точками

На бересте письмена.

Прочти, что за этими строчками,

Чьи вписаны там имена...

 

Вот почерк родной с завитушками

Доносит взволнованный сказ...

На каждой березе от Пушкина

Автограф оставлен для нас.

А. Горская

 

В Михайловском

Когда от шума городского

Совсем покоя нет душе,

Полночи поездом до Пскова,

И вы в Михайловском уже.

 

Там мудрый дуб уединённый

Шумит листвою столько лет.

Там, вдохновленный и влюблённый,

Творил божественный поэт.

 

В аллее Керн закружит ветер

Балет оранжевой листвы,

И в девятнадцатом столетье

Уже с поэтом рядом вы.

 

Но не спугните, бога ради,

Летучей музы лёгкий след!

Вот на полях его тетради

Головки чьей-то силуэт.

 

Слова выводит быстрый почерк,

За мыслями спешит рука,

И волшебство бесценных строчек

Жить остаётся на века.

 

А где-то слёзы льёт в подушку

Та, с кем вчера он нежен был,

И шепчет, плача: — Саша! Пушкин!

А он её уже забыл.

 

Уже другой кудрявый гений

Спешит дарить сердечный пыл,

Их след в порывах вдохновенья —

И лёгкий вздох: — Я вас любил…

 

Любил, спешил, шумел, смеялся,

Сверхчеловек и сверхпоэт,

И здесь, в Михайловском, остался

Прелестный отзвук прежних лет.

 

При чём же бешеные скорости,

При чём интриги, деньги, власть?

Звучат стихи над спящей Соротью

И не дают душе пропасть.

 

Я помню чудное мгновенье!

Передо мной явились вы!

Но… надо в поезд, к сожаленью, —

Всего полночи до Москвы.

Л. Рубальская

 

Село Михайловское

Весь этот край я вижу, как во сне.

Здесь Пушкин жил, изгнанник и отшельник.

Играет луч на бронзовой сосне,

Качается под ветром старый ельник.

Как будто с той поры и сивый мох

И папоротник сохраниться мог.

 

Ветвистых лип аллея протянулась:

Здесь проходил изгнанник столько раз,

Здесь Анна Керн впервые улыбнулась,

Заметив блеск его влюбленных глаз, —

Недолго длилось чудное мгновенье,

Но вечным остается вдохновенье.

 

Вот бедный дом, где знал он строгий труд,

Где столько дней, нерадостных и мглистых,

Ждал, что его темницу отопрут,

И тосковал о братьях-декабристах;

Где сказка няни старенькой была

Полна таким значеньем, так светла.

 

Вот пробегает ветерок по ржи.

Струится Сороть. Озеро синеет.

Колхозный край, не знающий межи,

Богатым урожаем зеленеет.

 

Все дышит светом, юностью, весной

Там, где страдал невольник крепостной.

Ты говорил когда-то: «Здравствуй, племя

Младое, незнакомое…» И вот

Пришло тобой предсказанное время.

 

Твой вещий голос правнуков зовет, —

И с каждым днем вольней и полновесней

Душа народа отвечает песней.

А. Венцлова

 

Михайловское

Мчится тройка, — ближе, ближе

И проносится в ночи.

Одинок и неподвижен

Огонек твоей свечи.

 

Не уснуть подобно прочим,

Воет ветер над стрехой, —

Это бес тебя морочит

Темной полночью глухой.

 

То коснется половицы,

То застонет у крыльца.

Воротили бы в столицу,

Чтоб не спиться до конца!

 

Подопри рукой затылок.

Черный сон, бессилен он

Перед ящиком бутылок,

Что из Пскова привезен.

 

Истопить прикажем баньку

И раскупорим вино,

Кликнем Зинку или Маньку,

Или Дуньку, — все равно.

 

Утешайся женской лаской,

Сердце к горестям готовь:

Скоро, скоро на Сенатской

Грянет гром, прольется кровь.

 

Сесть бы нам с тобою вместе,

Телевизор засветить,

Посмотреть ночные вести

И спокойно обсудить.

 

Страшновато нынче, Пушкин,

Посреди родных полей.

Выпьем с горя. Где же кружки? —

Сердцу будет веселей.

А. Городницкий

 

В Михайловском

Вот три сосны —

Как три сестры,

А рядом их густая молодь;

А там прибрежные кусты

Ныряют с головою в Сороть...

 

А дальше — поле, копен ряд,

Усадьбы ветхая ограда

Да заповедный сумрак сада —

«Приют задумчивых дриад...».

 

Здесь все — как встарь, все по-былому,

И можно с заднего крыльца

Сбежать, вскочить на жеребца —

И, как Онегин, мчать из дому...

 

Вот он — опальный дом поэта.

Над ним два журавля кружат.

Они тоскуют и кричат,

Зовут кого-то...

Нет ответа!

И. Кобзев

 

В Михайловском

Старый дом, утонувший в сугробах, запущен,

По ночам, как живой, он кряхтит в тишине.

Неужели и вправду сидел с ним тут Пущин,

Неужели он видел его не во сне?

 

Неужели и впрямь от лицейского друга

Он услышал великой надежды слова,

Что сгубила не все леденящая вьюга,

Что Россия для подвигов новых жива?

 

Нет, недаром слова были сказаны эти

Здесь, под пасмурным небом в пустынном дому.

Значит, помнят друзья об опальном поэте,

Значит, ждут его слова и верят ему.

 

Значит, родина в очи бессонные сына

Заглянула, любви и тоски не тая...

Не вздыхай, пригорюнясь печально, Арина

Родионовна, добрая няня моя!

 

Все свершится. Для подвигов срок не пропущен,

Если тесно от замыслов новых в груди.

Первый след сквозь снега проложил сюда Пущин,

А какие дороги еще впереди!

 

Кто предскажет поэту, что близится время,

На Сенатскую площадь сойдутся друзья,

И оплачут их вьюги, ревущие ревмя,

В том пути, где назад оглянуться нельзя.

 

Что, без них возвратившись в столицу, сквозь годы

Будет он одиночества бремя нести,

Чтоб, прославивши первенцев русской свободы,

Рядом с ними бессмертье в веках обрести.

Н. Рыленков

 

В Михайловском

Поэт не создан для слащавой лести.

Ему похвал дороже во сто крат

Смолистый дух михайловского леса,

В пометах Байрон, клетчатый халат,

 

Лучистые морщинки старой няни.

Лишь ей позволят сон беречь его,

Вязать на спицах расписные сани,

Баюкать сказки ласковой рукой.

 

А утром будет счастье.

Счастье… будет ли?

«…Как мой Онегин, dandy и влюблён…

Ах, няня, я бы съел кусочек пудинга

В кругу гусар, с шампанским у Talon…»

 

А утром — снег.

Вы только ждите снега!

Тогда вершины сосен зазвенят,

И будет он опять мечтать о небе,

Как смуглый мальчик

двадцать лет назад.

«Спи, миленькой!..»

И няне добрым гением

Нашёптывать улыбки новым снам

О тех,

кто помнит «чудные мгновения»,

Не кланяется черни и царям;

 

О воскресающей в Сочельник скрипке,

О локоне над чашечкой цветка,

О грустных рыбаках, волшебных рыбках,

О песнях, не написанных пока.

 

«Спи, миленькой!

Закрой покрепче глазки…»

Пусть ночь неслышно крадется в избу!..

«…Что, няня?»

«Адъютант, голубчик, царский…»

«Monsieur Пушкин, сочинитель? В Петербург!»

А. Николаева

 

Михайловское

Деревья пели, кипели,

Переливались, текли,

Качались, как колыбели,

И плыли, как корабли.

 

Всю ночь, до самого света,

Пока не стало светло,

Качалось сердце поэта —

Кипело, пело, текло.

Д. Самойлов

 

Михайловское

На столе пирог и кружка.

За окном метель метет.

Тихо русская старушка

Песню Пушкину поет.

 

Сколько раз уж песню эту

Довелось ему слыхать!

Почему ж лица поэта

За ладонью не видать?

 

Почему глаза он прячет:

Или очи режет свет?

Почему, как мальчик, плачет,

Песню слушая, поэт?

 

На опущенных ресницах

Слезы видно почему?

Жаль синицы? Жаль девицы?

Или жаль себя ему?

 

Нет, иная это жалость.

И совсем не оттого

Плачет он, и сердце сжалось,

Как от боли, у него.

 

Жаль напевов этих милых,

С детства близких и родных.

Жаль, что больше он не в силах

Слышать их и верить в них.

 

Песни жаль!.. И он рукою

Слезы прячет, как дитя.

…Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя.

И. Уткин

 

Михайловское

Александр его удалил

В Кишинев, а потом в поместье,

И свободою одарил,

Уберег от уколов и чести

 

Мог в столице к полкам пристать

(Кто б его уберег от сглазу?!) —

И тогда писать-рисовать

Воспретили бы, как Тарасу.

 

И какая б стряслась беда

Для России — не думать лучше…

А когда б не пошел туда,

Сам извел бы себя, замучил.

 

…В Петропавловке жестко спать,

Если каешься без оглядки,

А в Михайловском тишь да гладь,

И с опального взятки гладки.

В. Корнилов

 

Поэт в Михайловском

(по картине А. Аверьянова)

Очарованный соседки

Глубиной печальных глаз,

При свечах, душой — в беседке,

Над строкой имея власть,

Он в порыве упоенья,

Обессмертив юный лик,

Звуком чудное мгновенье

Подарил, как сердолик.

 

Сосен молодая поросль,

Будто зная наперёд,

Зеленью внушала бодрость,

Ввысь идя за годом год.

Средь лугов лежали вёрсты,

Тень ажурная ветвей…

Те же видел ночью звёзды

В тишине родных полей.

 

Заслоняло всё виденье

Глубины печальных глаз,

Облегчая заточенье,

Сократив разлуки час.

Сумерки, присев за дверью,

Не входили в кабинет,

Там в мечтах, в свободу веря,

Слово выводил Поэт.

Л. Ревенко

 

В Михайловском

Вхожу в тот дом, где дух его витает;

И — чудо: стайка экскурсантов тает…

Я вижу здесь бояр высокородных,

Зело спесивых, вздорных и дородных.

Бояре Годунову бьют челом…

Как уместил их этот скромный дом?

 

Пожалуй, тут бород и животов излишек.

А как же двор высокомерной Мнишек?

Его куда?

А Пимен?

Варлаам?

Их по каким тут рассовать углам?

 

Но мало этого — нахлынули цыгане,

Стан самозванца сплыл,

и мы в цыганском стане.

Дух вольнолюбия и барственная спесь —

Несовместимая, взорвется эта смесь!

Но верный ход всегда отыщет гений:

Они — жильцы двух разных измерений.

 

Сквозь панну Мнишек,

как сквозь пар пустой,

Скользит Земфира змейкой золотой.

Гоним бичом предчувствия дурного,

Алеко не увидит Годунова…

 

Но вот Онегин входит в этот круг.

Сказал: «Мое!» —

и все пропали вдруг.

 

И стало все, как в Пушкинском поместье:

Столы и кресла — все на прежнем месте.

Старинный шкаф, украшенный резьбой,

Здесь Библия лежит, само собой.

Колода карт — унылых дней примета,

Бильярд…

И два дуэльных пистолета…

 

Ох, если б их тут не было совсем!

Е. Серова

 

Вечером у Сороти

«Там чудеса, там леший бродит…

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей…»

А.С. Пушкин

 

Это было меж лесом и Соротью,

Между нынешним веком и прошлым —

Небывалый звук! Словно оборотень

Странным криком меня огорошил.

 

За причудливым голосом следую —

Вот подарок, нечаянно выданный!

Но на этой дорожке неведомой

Мне встретился зверь невиданный.

 

Может, старенький пересмешник

Сохранил для потомков невольно

То ли плач Аннет безутешный,

То ли голос поэта крамольного?

 

Не пытаюсь решать задачу —

Нераскрытая тайна милее…

Но неслыханную удачу

До сих пор я в душе лелею

Е. Серова

 

Скамья Онегина

Скамья Онегина — вот чудо-то! — пуста.

От фамильярностей ограждена надежно.

И только тень склоненного куста

Лежит на ней легко и осторожно.

 

Зачем туда бегу?

Я не застану

И не смогу предупредить Татьяну.

Что ждет ее здесь не слиянье душ,

А чопорных речей холодный душ.

 

Что нового смогу увидеть тут?

Скамьи такие вижу каждый день я…

А ноги все несут меня, несут

К онегинской…

Ну, что за наважденье!

Е. Серова

 

Аллея Керн

У этой заветной аллеи

Стоим мы в безмолвном смятенье.

Темнея, и снова светлея,

Плывут полосатые тени.

 

Две тени у самой опушки,

И вдруг нам покажется, словно

Кудрявая тень — это Пушкин,

А стройная — Анна Петровна.

 

В приюте зеленом и тесном,

Что двое шептали друг другу?

Доподлинно это известно

Деревьев семейному кругу.

 

Но липы упорно и скрытно

Хранят эту милую тайну,

Каким-то ушам любопытным

Боясь ее выдать случайно.

 

Когда-нибудь правнучки-липы

Хранить ее будут ревниво…

Ни шелеста листьев, ни скрипа, —

Деревья здесь так молчаливы.

Е. Серова

 

Аллея Керн

Ничто не вечно. Увядают липы,

Но остаются чувства и слова.

Ах, рассказать так многое могли бы

Увенчанные солнцем дерева!

 

Куда ни глянь, того свиданья мета,

Торжественно-глубока тишина...

О, светлый час опального поэта,

Перед тобой бессильны времена!

В. Коростелёва

 

В Михайловском

«Ты не была ещё там разве?..» —

Ну, как мне объяснить сейчас:

Приезд в Михайловское — праздник,

И каждый год — как в первый раз.

 

Меня пугают:

там — народу!..

Но ведь и я туда спешу.

Любуюсь пушкинской природой,

Осенним воздухом дышу.

 

Все — к Пушкину.

Толпа какая!

Десятки тысяч — к одному.

Но разве гений иссякает

От поклонения ему?..

 

Я каждый раз мечту лелею:

Приеду к Пушкину одна.

Пройду неслышно по аллеям,

Где сквозь деревья синь видна.

 

Он любовался синью этой,

Был этой красотой пленён…

Здесь каждый миг — душа поэта.

И я представила, что он

 

Бродил по этой вот опушке,

Пред ним росла вот эта ель…

Я не оплакиваю Пушкина,

Когда читаю про дуэль.

 

Нет, всё там было по-иному:

Кощунство — плакать по живому.

Теперь ведь знает белый свет:

Дантесы — смертны.

Пушкин — нет!

В. Дорожкина

 

Дорога в Михайловское

Дорога, словно сжатая пружина,

Петляя след, уносится вперед.

Сосновый бор, как ратная дружина,

Ряды равняя, по бокам встает.

 

Меж сосен поднимается подлесок,

Горит повсюду зелени сполох.

Вот-вот среди ветвей шуршащих всплесков

Плечом коснешься бронзовых стволов.

 

Насыщен воздух терпким ароматом,

И хвойный запах льется от вершин.

А зелень трав слегка росой примята,

И, тронув липы, ветерок шуршит.

 

След облаков исчез, он словно не был,

И уж росы на листьях больше нет.

Звеня, рекою наплывает небо

Меж крон, что расступились в вышине.

 

Сосновый бор, березок тонких стая,

Лип — великанов гордые ряды.

Медовый запах, заструясь, истаял,

Умчался вдаль, за синь лесной гряды.

 

А вот красавцы-аисты на липах,

Живут, как встарь, — их гнездам сотни лет.

Когда-то здесь, гуляя в рощах тихих,

Смотрел на птиц с улыбкою поэт.

 

И легкий ветер чуть листвой полощет,

Кругом разлит задумчивый покой.

Михайловские сказочные рощи

Торжественной объяты тишиной.

А. Белкин

 

Сверкает ямба серебро

Сосновый бор да холм рябой.

Трещат над Соротью сороки

Докучливо, наперебой…

Одно спасенье — эти строки.

 

«Перо!.. Ах, няня, где оно?

Скорей чернила и бумаги!..»

И за полночь горит окно,

Поэзией озарено,

Струится свет её во мраке…

 

Сквозь глухомань, сквозь боль и бред

Катились годы вал за валом.

И сколько б лет ни миновало,

Не потускнел тот яркий свет.

 

Его хватило на века,

На всех людей, на всю Россию.

И до сих пор с пером гусиным

Летит стремительно рука…

 

Сверкает ямба серебро.

О Пушкин, твой хорей искрится.

Твоё волшебное перо,

Наверно, — из крыла Жар-птицы.

С. Милосердов

 

И душно, и гаснет лампада…

И душно, и гаснет лампада.

Окно распахнёт он — и в дом

Ворвётся ночная прохлада,

Дыша из весеннего сада

Сиренью, травой и дождём.

 

На миг присмирев под накрапы,

Он выбежит в гущу берёз,

Промокший насквозь, исцарапан,

Гул века услышит… и рад он

Наплыву видений и грёз…

 

Ах, разве уснуть на кушетке!

Мир сложен, ещё не воспет…

И Ленский с надломленной веткой,

Ревнивец, взбешённый кокеткой,

Онегину смотрит вослед.

 

Венец Мономаха и бармы

В смиренье и страхе, коварный,

Не принял ещё Годунов…

А где-то там девки и парни

Уныло поют средь лесов.

 

Но разве подвластен природы

Дух вольности и свободы

Чиновникам или царю?!

Не спится. Он в сени выходит.

Он встретит сегодня зарю…

 

В кувшине цветы отсырели.

Дожди по ночам. Благодать!

Заутра охапку сирени

И новое стихотворенье

В Тригорское надо послать.

С. Милосердов

 

На тот курган поспешно…

На тот курган поспешно

Взойти. И на сто вёрст

Весь мир, святой и грешный,

Откроется до звёзд.

 

Монастыри, церквушки,

Погосты, лопухи,

Да где-то в деревушке

Горланят петухи,

Да мельница в Бугрово…

И словно облака,

С которыми он вровень,

Касаются виска.

 

Природа бесконечна…

Где Ганнибалов род?

А в сих долинах — вечность,

Как вечны Русь, народ.

 

И ты, пиит, обязан,

Любя живую речь,

Всё, с чем навеки связан,

От тленья уберечь.

 

С рожденья не ручьи ли,

Не та ль густая ель

Тебя стихам учили,

В урочный час вручили

Заветную свирель?..

 

О лес! О берег дальний!

В сей тихий летний час

Земля — исповедальня,

Курган — его Парнас.

С. Милосердов

 

Мне снился Пушкин

Мне снился Пушкин. Ветер на рассвете

Плащ распахнул и шляпу заломил…

О пламенная юность! Всё на свете

Я с Пушкиным тогда соотносил.

 

То нежный, то задумчивый, то резкий,

Мне снился Пушкин, скрип его пера,

Кудрявые, как Пушкин, перелески,

Весёлые, как Пушкин, вечера.

 

То — на коне: взбивают пыль копыта…

То — смотрит Пушкин в зимнее окно,

Опальный, но друзьями не забытый.

Чу! Скрип саней…

«Ах, милый друг Жано!»

 

Уж осени моей сгустились тучи.

Дожди. Туман… Но снится до сих пор

И озаряет жизнь мою созвучье:

«Роняет лес багряный свой убор…»

С. Милосердов

 

Снимок из Михайловского

                                              С. С. Гейченко

 

В доме за ближним леском —

утро, зевота.

В сердце студеным ледком —

та же забота.

Те же рубаха, чулки,

шляпа и палка.

Те же глядятся долги

в окна из парка.

Та же в рабочем столе

сохнет страница.

В том же враждебном стволе

пуля хранится.

 

Благоразумный сосед —

так же по чести:

— Выслушай добрый совет!

В Питер не езди! —

Та же упрямая кровь

бросит к порогу.

Толпы михайловских крон

скроют дорогу.

 

Что же, прощай, Маленец,

Сосны и ели!

Бойкий звенит бубенец,

тонет в метели.

Вечер к усадьбе припал,

рядит да судит:

— Где-то хозяин пропал?

Скоро ли будет? —

 

Липа и клен за окном —

стороны спора —

сходятся также в одном:

— Будет не скоро. —

Снежная вьется пыльца,

с веток слетая.

Бережный снимок сельца —

память святая...

С. Дрофенко

 

Взгляд с крыльца дома поэта

в селе Михайловском

Крыльцо елозит под ногой — обледенело,

А мне приплясывать, скользить — забава,

Однако все же посмотри налево,

И прямо тоже, и потом направо.

 

Там за рекой поля — края снега,

Лес первый, лес второй, лес третий —

Такая тихость, глубина, нега,

Какую никогда, нигде не встретить.

 

А дальше что? Пойдет тайга, чащи,

Балтийский брег или чухонский омут.

Но даже конь и аппарат летящий

Преодолеть пространство это могут.

 

А дальше что? Стоит сырой Лондон,

Зеленый лавр венчает путь к Риму.

Среди холмов латинских торф болотный,

Столь не похожий на родную глину.

 

А тут снега идут — сугроб до неба.

А наметет еще — дойдет до бога.

И жизнь тиха — от кабинета

Вся умещается — и до порога.

 

Когда метель стучит, как дождь с громом,

А жар от печек, что тоска, угарен,

Сидит и цедит кипяток с ромом

В селе Михайловском его барин.

Е. Рейн

 

Михайловское

В омут ночи Звёздный Ковш упущен.

Как песок, ко дну его пристали

Маленькие звёзды.

Едет Пущин

К Пушкину — из тёмной зимней дали.

 

Скрип да звон...

Светает понемногу.

Гривы у коней заиндевели.

Заморозок выдубил дорогу.

Снег на стороне завил деревья.

 

Вот он, двор!

Окошки в полумраке,

Но внутри как будто свет мелькает...

Без плаща, в расстёгнутой рубахе,

На крыльцо хозяин выбегает;

 

Две руки (одна — с пером гусиным)

Путника обхватывают туго,

Кудри с блеском седовато-синим

Жарко примерзают к шубе друга...

 

Звук дрожащий, пьяный быстрым бегом,

Весь из колокольчика не выпал...

Молча поцелуями и снегом

Зимний гость хозяина осыпал,

 

Между тем, дрова роняя громко,

По дому Арина суетилась

И слеза (старинная знакомка!)

По щеке морщинистой катилась...

Н. Матвеева

 

Михайловское

Поэты браконьерствуют в Михайловском,

Капканы расставляют и силки,

Чтоб изловить нехитрой той механикой

Витающие в воздухе стихи.

 

Но где ж они, бациллы вдохновения,

Неужто не осталось ничего?

Пошарьте-ка в чернильнице у гения

Да загляните в шлёпанцы его!..

 

Ищите же, спешите же, усердствуйте,

Дышите глубже, жители столиц,

Затем, чтоб каплю пушкинской эссенции

В своих разбойных лёгких растворить!

 

А впрочем, разглядим их в новом качестве,

Оставив обличительный трезвон:

Ей-богу, в их как будто бы чудачестве

Есть свой — весьма трагический — резон!

 

Всю жизнь они потели от усердия,

Хватая друг у друга черпаки,

А вот теперь им хочется бессмертия,

Щепотку ирреальной чепухи!..

 

Назначенные временно великими,

Они в душе измученной таят

Тоску по сверхтаинственной религии,

Религии по имени т а л а н т.

 

И хоть они публично почитаемы

За их, как говорится, трудодни, —

Они никем на свете не читаемы,

За исключеньем собственной родни.

 

И хоть у них, певцов родной истории,

Сияет финский кафель в нужниках, —

Им сроду не собрать аудитории

В родном дворе, не то что в Лужниках.

 

И хоть начальство выдало по смете им

От общих благ изрядную щепоть, —

Им вскоре стало ясно, что бессмертием

Заведует не Суслов, а Господь!..

 

Кто в этом виноват — судьба ли грешница,

Начальство ли, иль собственный нефарт, —

Но им теперь во сне такое грезится, —

В былое время хлопнул бы инфаркт! —

 

Что все они в джинсовом ходят рубище

И каждый весел, тощ и бородат,

Что их стихи, отважные до грубости,

Печатает один лишь самиздат.

 

Что нет у них призов и благодарностей,

Тем более — чинов и орденов,

И что они — не мафия бездарностей,

А каждый — одарён и одинок!

 

Поэты браконьерствуют в Михайловском,

И да простит лесничий им грехи!..

А в небесах неслышно усмехаются

Летучие и быстрые стихи!..

 

Они свистят над сонными опушками,

Далёкие от суетной муры,

Когда-то окольцованные Пушкиным,

Не пойманные нами с той поры!..

Л. Филатов

 

Размышление о Михайловском

Опять телевизор в доме загудел,

Печаля нас и веселя.

А Пушкин на белую стенку глядел,

Потом — за окно на поля.

 

Он часто был смертною скукой томим,

Играл на бильярде один.

Но сколько вставало тогда перед ним —

В раздумьях — чудесных картин!

 

Порыв, пробуждение творческих сил,

И он целым миром владел:

Гулял по Одессе, по Крыму бродил,

Молдавскою степью летел.

 

Он шел сквозь века к Годунову в Москву,

Склонялся над невской водой.

Созданья из сказок седых

Наяву

Являлись к нему чередой.

 

А ты заскучаешь —

Так кнопку нажми,

Верти рукоятку потом —

И сразу историей, сказкой, людьми,

Природой наполнится дом.

 

Но мир тот, которым ты вмиг овладел,

Творит ведь не воля твоя!

А Пушкин —

На белую стенку глядел,

Потом за окно на поля.

О. Дмитриев

 

Михайловское

Прибежище опального Поэта —

Судьбы мятежной важная глава.

Тех лет патриархальные приметы

Из жизни сельской помнят дерева.

 

Здесь дни в глуши лесной текли смиренно

Под сенью вековых дубов и лип,

Душа спасалась лирой вдохновенной,

Всходя на поэтический Олимп.

 

Мужал и крепнул гений в заточенье,

Творил и жил среди любимых книг

И жаждал встреч с друзьями. Всё значенье

И мудрость сказок няни тут постиг.

 

Над Соротью, над озером Кучане

В изгнанье взор свой вдаль он устремлял

И, сидя над холмом, грустя, в печали,

«Иные берега…»* воспоминал.

 

Михайловское. В молодые годы

Поэт охотно посещал сей дом,

Красоты русской царственной природы

Не раз волшебно воспевал потом.

 

Прекрасен островок Уединенья —

Излюбленный Поэта уголок,

Он, юный, здесь под яблоневой тенью

Отлитый в бронзе, как живой, прилёг.

 

А там, в тенистой липовой аллее,

Влюблённый Пушкин с Анной Керн гулял…

Любя прогулки, иль коня жалея,

Пешком к друзьям в Тригорское шагал.

 

Всё дышит здесь поэзией высокой,

Наполнен воздух пушкинской строкой.

И солнце в ней, и страстный зов пророка

Душа вбирает, унося с собой…

 

Последнее пристанище Поэта —

Недальний монастырь в Святых Горах.

Людской поток течёт зимой и летом,

Несёт ему тепло любви в сердцах.

 

Живёт Поэта дух. Леса и долы

Доселе помнят Пушкина шаги.

От силы его пылкого глагола

Восходят души к помыслам благим.

 

* «Иные берега…» — из стихотворения А. С. Пушкина «Вновь я посетил» (1835г.)

В. Баранова

 

В Михайловском

От шума городского, суеты

В старинную усадьбу я уеду.

Среди благословенной тишины

Пройдусь по Пушкинскому следу.

 

Представлю, как стихи он сочинял,

Охваченный порывом вдохновенья.

С героями себя отождествлял,

Как на него сходило озаренье.

 

Средь пенья птичьего и гама.

Вдыхая аромат цветов,

Откроется вдруг панорама,

Душистой зелени, лугов.

 

Усадьбы дух неповторимый,

И тайна пушкинских стихов.

Здесь он присутствует незримо,

Стихами говорит он вновь.

 

Среди глуши лесов сосновых,

И живописных светлых далей

Рождает Муза строки снова,

Чтоб чище мы, светлее стали.

 

Шумит, волнуясь, бор вдали,

И навевает мыслей веер.

Просторы матушки земли,

Где разгулялся тёплый ветер.

 

Здесь невозможно не писать,

Природа сказочно красива!

Пленительная… благодать,

И струн волшебных переливы.

 

Внимая птичьим голосам,

Пройдусь по липовой аллее.

Сияет солнце в небесах,

Берёзок рощица белеет.

 

Поэт здесь некогда творил,

Среди лесов, в уединении.

Ему спасибо говорим —

За гениальные творения!

М. Бажанова

 

В изгнании, в Михайловском, в плену

В изгнании, в Михайловском, в плену

У музы, а не жизни он томился,

И перстень доставал, ее одну

Хотел обнять, заснуть и раствориться

В поэме не написанной в тот час,

Когда о жизни думать было поздно,

И их сердца в пустыне той стучат,

Нет никого и небо многозвездно.

 

Изгнание спасает от страстей,

Уведших в пропасть воинов крылатых,

Как это важно, жить там без затей,

И верить в то, что меч вернут обратно.

Бунт беспощаден, грозный Пугачев

Все доказал когда-то в час расплаты,

И на поляне призрачный костер,

Среди русалок снова конь крылатый

 

Его уносит на Парнас, в тиши

Онегина дописанные главы,

А ты пиши и значит ты дыши,

О страсти, о любви, о самом главном.

Грустит Евгений, бунт и мрак кляня,

Князь Петр ничего теперь не пишет.

Среди полей крылатого коня

Поймать и подниматься, выше, выше.

 

Как хорошо в Михайловском грустить,

И ждать вестей, не получив ответа,

И светлый локон и иной мотив

Вдруг проступает в тишине с рассветом.

Вся ночь без сна и утром канитель,

Радение о дыме и о доме,

А за окошком август, не апрель,

Все это так прекрасно, так знакомо.

Л. Сушко

 

Михайловские рощи

Вхожу, как в храм, в Михайловские рощи,

Листва свою молитву шелестит,

И чем стволы дубов и сосен толще,

Тем голос их пронзительней шумит.

 

Смолу, как слезы, сосны мироточат

И наполняет воздух аромат,

А где-то в тишине судьбу пророчит

кукушка, глядя с ветки на закат.

 

В тени дубрав, почти что неприметно

Меня сопровождает чья-то тень:

То исчезает средь ветвей бесследно,

То, вновь являясь, прячется за пень...

 

Здесь всё стихами пушкинскими дышит,

Пропитан ими каждый уголок —

Да так, что их душа невольно слышит,

Припоминая рифмы чудных строк.

 

Пейзажи, как старинные иконы...

Когда шумят в верхушках древ ветра,

Отвешивая путникам поклоны,

То чудится — звонят колокола...

 

Звонят, всё глубже в рощи зазывая,

Навеевая радость и тоску

Забытого и найденного рая.

И я туда иду, иду, иду…

И. Бизюк

 

Михайловское

Я иду знакомою тропою,

А вослед деревья мне поют:

«Там, вдали, пред Соротью-рекою

Ты найдешь своей душе уют...

Как в закате небо озарится,

Пробежав лучами по лугам,

И затишье всюду воцарится,

Застилая над рекой туман».

 

Так, когда-то в середине лета,

Эта тропка тоже привела

К тем местам и юного Поэта

И навеки душу забрала...

Не пройти ему уже здесь больше

— Навсегда ушли те времена…

Но зовут Михайловские рощи

До сих пор в те самые места…

И. Бизюк

 

Михайловское

Я знаю, что знаю, доказательств не требуйте,

В конце неизвестно каком, вдалеке,

Вы заговорите и блаженно забредите

На том, на родном, на моем языке

(Совсем не октябрьском, но осеннем и болдинском),

На русско-моцартовском — том, что в раю

Земном, ненадежном, неподложном, единственном

Еще говорят, но не я говорю.

 

Свиваясь, дымится белоснежное облако,

Метель завывает звучней и резвей,

Но я различаю: отдаленнейший колокол

Уже созывает замерзших друзей.

Кончается поле, бесконечное, ровное,

К крыльцу подъезжает последний возок,

Она засияет, зажурчит Родионовна

Встречая гостей...

Ю. Иваск

 

В Михайловское

Нас приглашает молодое лето

В Михайловские рощи погулять,

Замедлить шаг у знатных сосен где-то,

На горку Савкину легко взбежать.

 

Вот здесь бродил хозяин незабвенный

Сельца Михайловского, дивных мест,

В крылатке легкой, с тростью неизменной.

Хранит шаг быстрый, помнит его лес.

 

И воды Сороти, столь плавной, дивной,

Всё также плещут, словно в те года,

Что пронеслись чредою непрерывной.

Прошли века, но тянет нас сюда.

 

Чтоб приобщиться к этим ярким краскам,

К просторам, далям; в монастырь седой.

И мнится, мир поэзии подвластный,

Нас наделяет силой молодой!

Е. Гущина