среда, 28 июля 2021 г.

Кудесница слова Серафима Власова и её сказы


28 июля — 120 лет со дня рождения замечательной уральской писательницы Серафимы Константиновны Власовой (28 июля 1901 — 26 января 1972), талантливой продолжательницы традиций, заложенных первооткрывателем уральского литературного сказа П. П. Бажовым. Встреча с ним, его совет собирать «всё лучшее уральской народной мудрости, рабочего слова» побудили Серафиму Константиновну со всей серьёзностью собирать, записывать, изучать устное народное творчество жителей Урала: поговорки, легенды, предания. «На Урале что ни гора, — то и сказка, что ни озеро — то и легенда, что ни поделка — то и предание», — говорила Серафима Константиновна. Она сравнивала свое творчество с работой ковровщицы, соединяющей на полотне узоры, созданные за вековую историю народов. «Чтобы писать сказы, — говорит она, — надо хорошо знать народ, его поэзию, безгранично любить свой край, ну и немножечко фантазии».

В моём читательском детстве были книги сказов Власовой «Ансаровы огни», «Герцогиня Акуля», «Клинок Уреньги», «Клады Хрусталь-горы», оставшиеся в памяти до сих пор. О мастерах каслинского литья, горе Таганай, озёрах и реках, о погибших в гражданскую 96-ти карабашских рабочих... В них встречались знакомые названия уральских гор, озер: Иремель, Зюраткуль, Увильды, Тургояк, города Златоуст, Кыштым, Куса, Коркино, Пласт. В сказах прославлялась сила, удаль, благородство людей, открывавших богатейшие месторождения руд и минералов, трудолюбие уральских рабочих. Власова заняла достойное место в ряду других южноуральских сказителей — С. Черепанова, Ю. Подкорытова, Н. Кондратковской.

Серафима Власова прожила нелегкую, интересную, полную событиями жизнь. Трудилась учителем в школах Сибири и Урала, партийным работником. Вот как рассказывает о ней фольклорист и краевед Александр Лазарев: «Родилась она далеко от Урала — в Томске. Дом ее детства стоял на улице, представлявшей собою городскую часть знаменитого Московского (Сибирского) тракта. Часто по нему, гремя кандалами, шли арестанты. Рассказы матери, связанной с революционерами-подпольщиками, открывали ей глаза на мир, где добро боролось со злом. Многие из кандальников оказывались прекрасными рыцарями из волшебной сказки — борцами за народное счастье. Отец С. К. Власовой был шорником и замечательно одаренным человеком. Сидя за верстаком в своей маленькой мастерской, он ловко орудовал руками, выводя на хомутах причудливые узоры из сыромятины. А когда рядом подсаживалась дочка, рассказывал всякие смешные истории и небылицы, но особенно любил петь старинные, какие-то свои неповторимые песни. Голос у него был могучий и приятный по тембру. Пел он артистично, так что виделось все, о чем рассказывала его песня. Эта артистичность передалась и Серафиме Константиновне.

Училась Серафима Константиновна в церковно-приходской школе, потом в Высшем начальном училище города Томска. Уже после Октября закончила школу второй ступени и получила право учительствовать. Отца в это время у нее уже не было, мать умерла в 1918 году. Некоторое время она находилась на воспитании у отчима Андрея Яковлевича Черносватова, профессионального революционера-большевика. Общение с ним оказало большое влияние на формирование ее взглядов.

В 1920 году Серафима Константиновна, выйдя замуж, уехала на Верх-Исетский завод, рядом со Свердловском. С этого времени вся ее жизнь с небольшими перерывами связана с Уралом. Она попала в совершенно новые условия, с головой окунулась в «особый быт Урала». Суровая и прекрасная природа: синие горы, небольшие и быстрые речки, перегороженные плотинами, примостившиеся рядом с ними железоделательные заводы, улицы, уходящие ярусами вверх от пруда. Сильный мастеровой народ, который только еще учился жить по-новому. Здесь С. К. Власова начала свой долголетний педагогический труд. Не совсем еще угасли сполохи гражданской войны. Противники советской власти грозили «красной учительнице» жестокой карой. «Вот вернутся белые — не жить тебе, безбожница!» — слышала она, проходя мимо богатых домов.

На уральских заводах в старое время работало много старообрядцев, раскольников. Не легко было с ними! Не только в школе, на площади во время сходки, в домах родителей учеников молодая учительница вела упорную и последовательную борьбу за новый социалистический быт, за новую культуру. Серафима Константиновна не раз вспоминала Д. Н. Мамина-Сибиряка, которому удалось очень точно изобразить в своих книгах жизнь уральского кондового захолустья. Долгое время она жила в Сысерти — на родине Павла Петровича Бажова. Здесь С. К. Власова узнала таинственные истории из жизни заводчиков Демидовых, о хозяйке Медной горы, о подземных уральских сокровищах, о легендарных разбойниках. Казалось, сама атмосфера Сысерти настоена поэтическими сказаниями, легендами, фантастическими слухами. Восприимчивая ко всякому художеству, Серафима Константиновна впитывала в себя все эти рассказы, не подозревая, что где-то в далеком будущем они оживут под ее пером. Быстро шли годы. Преображался советский Урал. В гуще событий находилась учительница и активная общественница С. К. Власова, коммунистка с 1938 года. Партия посылала ее в разные места Урала. В Кочкарь. В Пласт. В Верх-Исетск. Снова в Сысерть. Урал был уже неотторжим от ее сердца. Нельзя оторваться от того, чему посвятил лучшие годы своей жизни».

Власова заочно окончила исторический факультет Томского пединститута. Во время войны была в Томске на партийной работе, оказывала большую помощь эвакуированным, детям, привезенным из блокадного Ленинграда. В 1952 году семья переехала в Челябинскую область. Три месяца работала учителем истории и литературы, завучем в школе поселка Солнечный Сосновского района. Потом переехала в Челябинск. А литературным делом занялась уже после ухода на заслуженный отдых. Годы хранила в себе клад, как уральская гора-кладовуха, не раскрывала своих богатств людям, пока не благословил ее на литературный подвиг Александр Фадеев. В. 1954 году в альманахе «Уральские огоньки» был напечатан первый её сказ «Умелец: Афанасий Кочигин». В 1957 году вышел первый сборник — «Уральские сказы». В 1965 году Серафима Константиновна была принята в члены Союза писателей.

Несмотря на свой немолодой возраст, работала она неустанно. Создавала сказы на основе преданий, легенд, бывальщин и устных воспоминаний. Много ездила по старинным уральским городам, сёлам, изучала быт и нравы людей. Встречалась со старожилами, слушала их рассказы о прошлом, предания. Прожив много лет на Урале, она усвоила местные устно-поэтические традиции, была замечательной рассказчицей. Живость мимики, богатство интонаций, выразительность языка, сверкающего пословицами и поговорками, заставляет говорить о Серафиме Константиновне именно как о народной сказительнице.

Вот как вспоминал её приезд в Миасс краевед В. Федорищев: «В читальный зал вошла энергичная пожилая женщина. На открытом. лице — улыбка, серые глаза были прищурены, излучали природный ум и лукавинку. Своё выступление она начала такими словами; «Кто про что, а я про сказы да легенды». И Серафима Константиновна познакомила любителей литературы со сказами, герои которых участвовали в исторических событиях, происходивших в разные годы в. Миассе и его окрестностях. Обращаясь к слушателям, Серафима Константиновна сказала: «Вы живёте в прекрасном городе; в котором много старожилов: старателей, горщиков, мастеровых, рабочих, и от каждого можно услышать занимательную историю, легенду, сказ, бывальщину. А сколько исторических событий прокатилось по уральской земле: крестьянская война: под руководством Пугачева, борьба с белочехами и колчаковскими войсками. Вокруг Миасса находится множество памятных мест — исторических и связанных чудом уральской природы. Это озеро Тургояк, Ильменский заповедник, река Миасс, Ильменские горы и многое. другое. Я призываю вас: собирайте в народе легенды, сказы, записывайте рассказы старожилов Миасса. И вы еще раз убедитесь, какой прекрасный и талантливый: народ жил и живёт на уральской земле».

Серафима Константиновна записала несколько сказов, собранных ею в Миассе. Это «Пугачёвский клад», «Андрей Лобачёв», «Иван Мурдасов», «Маланьин спор» и другие.

В наиболее полном сборнике «Клады Хрусталь-горы» сказы распределены автором на три раздела: «Сказы об Урале», «Сказы о камне», «Сказы об умельцах». Это и есть важнейшие темы ее творчества, разнообразного и самобытного. Больше всего ее интересуют сильные и могучие духом герои — народные заступники, умельцы, золотых дел мастера, открыватели «кладов» — горщики, землепроходцы, гранильщики, кузнецы, литейщики, ковровщицы... Одна из излюбленных тем Власовой — тема творческих возможностей рабочего человека, которая получает свое развитие в образах замечательных уральских умельцев («Клады Хрусталь-горы»), канашских ковровщиц («Золотая шерстинка»), каслинских мастеров художественного литья («Чугунная цепочка»), «Васяткин сапожок», в образе легендарного богатыря-кузнеца Арала («Поют камни»). Характерна для её творчества тема дружбы русского, татарского и башкирского народов. Эта дружба возникла не сразу и не вдруг, она выковывалась годами. Поэтому почти во всех сказах, где описывается русский герой, народный заступник, рядом с ним живут и борются его названные братья, сёстры — башкир или татарин: Касьян и Зузелка, Вахрушка и Мухсана, Радион и Габий, Ольга и Амина. Своеобразный колорит придаёт произведениям С. К. Власовой причудливое сочетание русских, башкирских и татарских названий, имён, слов. Язык сказов Власовой очень образный, яркий, в сказах много народных пословиц и поговорок: «Золото моем, а голосом воем», «У него под носом-то взошло, а в голове не посеяно»...

Ее поддерживали челябинские литературоведы Александр Лазарев, Александр Шмаков, написавшие много хорошего о её творчестве:

А. Шмаков: «Сказы С. К. Власовой доподлинно народны. И народность их — в глубине и яркости изображения труда — мерила жизни народа, в ясном и светлом понимании своего назначения, как подлинном хозяине на земле, создающем все ее ценности и красоту. Интересна и многообразна тематика сказов, широк временной и географический охват действительности — от легендарных времен происхождения Уральских гор до наших дней, от холодных вод Ледовитого океана до знойных песков Каракумов. Все сказы объединяет одна мысль — прекрасен человек труда, созидатель всех материальных и духовных ценностей на Земле. «Сказ об Урале» в ярких символических образах показывает, как в труде зарождается прекрасное чувство коллективизма, способное победить все на своем пути, привести к единению и солидарности».

А. Лазарев: «Наряду с характерными для С. К. Власовой сказами есть произведения, которые автор назвала «былями». Рассказы-были «Плакун-трава», «Алая лента», «Душевное зеркальце» посвящены историко-революционной теме. Они тоже вобрали в себя предания, но, в основном, построены на воспоминаниях очевидцев и самих героев. И здесь в каждой строчке, в каждом слове звучит ее любовь к родному краю, его замечательным людям; неповторимый колорит придают повествованию многочисленные художественные детали, при помощи которых Серафиме Константиновне, как никому, пожалуй, после смерти П. П. Бажова, удается нарисовать картины своеобразного быта горнозаводского Урала. Пословичная узорчатость языка и песенная напевность речи делают были С. К. Власовой не менее живописными, чем сказы».

А. Лазарев: «Как и народные сказители, Серафима Константиновна создает свои сказы на основе преданий, легенд, побывальщин и устных воспоминаний. «Зеленая ящерка» — это вариант знаменитого сюжета о полозе, указывающего герою золотую жилу. «Марьин корень» разрабатывает народный мотив об Огневице, защищающей добрых людей. «Тютьнярская старина» выросла из предания о первых засельниках Урала. Сюжетный мотив проигрыша рабочих господами очень популярен в старых заводских поселках. Фразеология С. Власовой — это фразеология народа, это вязь ярких и точных поговорок, пословиц, сравнений. Говоря о тяжелом труде старателей в старину, она пишет: «Клим, выходит, по пословице жил: «Золото моем, а голосом воем». Или еще про таких невезучих сказывали: «Золото намыл, а у ковшика дыра». О женщине с дурным характером: «Характер у новой жены, что кривое полено оказался — ни в какую поленницу не уложить»».

Хотелось бы обратить особое внимание на её сказ «Золотое слово» — о чудодейственной силе искусства слова. И героем его является не богатырь, не умелец, а совершенно неказистый с виду мужичишко Тимофей Крапивин, который «сказы плёл» и словом своим, будто «крапивой обжигал». Не одного человека искусством своим он на правильную дорогу вывел. «Вот и выходит, — венчает свой сказ Серафима Константиновна, — руки мастера булат куют, а слово золотое — человека человеком делает». Слово — как ограненный самоцвет. Сколько граней — столько лучистых сверканий, переливов красок. Найти их дано умельцу-гранильщику, чувствующему душу самоцвета, как живую. Таким умельцем-гранильщиком и была Серафима Константиновна. Писательница знала волшебство слова, она училась ему у народа, внимательно вслушиваясь в разговорную, неторопливую речь уральцев. Тот, кто читает её книги, прежде всего воспринимает красоту ее слова, мелодию фразы, а потом в кружевном словесном плетении видит чудесный рисунок. Читаешь её сказы, и будто дышишь ароматами лесов и пахучих трав уральских гор и степей, слышишь журчание родников, прибой озерной волны.

Давно нет в живых кудесницы уральского слова С. К. Власовой, но сказы её продолжают жить и славить замечательного уральского рабочего, сказочную природу нашего края, дружбу народов Урала. Нам осталось 11 книг (более 70 сказов, былей, рассказов). Несколько её сказов вошли в сборник «Легенды Южного Урала» (2008).


Подробнее о жизни и творчестве С. Власовой 

Капитонова Н. А. Власова Серафима Константиновна

Лазарев А.И. О сказах народа и творчестве С. К. Власовой

Шмаков А. Кудесница слова

Власова Серафима Константиновна

 

Сказы: Клады Хрусталь-горы, Ансаровы огни

 

Познакомьтесь с тремя сказами С. Власовой:

 

Сказ об Урале

Как корни ковыля не умирают, так не умирают легенды, предания и были об Урале. Вроде нет их, забыты все, а прислушаешься — то здесь, то там память народная прорастает ковылем таинственной молвы, веселым узорочьем старинной речи. Услышала я недавно в старом уральском заводе, будто все пещеры, какие ни есть на Урале, сообщаются между собой. Будто таятся между ними лазы, то широкие, как Кунгурские ямы, эти провалы земные, то тонюсенькие, как золотые нити с того самого веретена, про который сказ впереди будет. Говорят также, что когда-то, в стародавние времена, перейти из пещеры в пещеру труда не составляло — торная была дорога. Правда, кто ее торил, неведомо — то ли человеки, чудь незнаемая, то ли нечистые силы, дивы, шайтаны разные. Только и в наше время люди, проникая в те пещеры и те ходы, где пройти можно, много следов находят: где домница поставлена, где камень-аметист лежит, а где след ноги человеческой отпечатался…

Но потом что-то случилось, будто гора на гору шла, камни плавились, из недр земных солнце выливалось; кто-то из людей хотел все это остановить, да, видно, не смог, хоть не простой человек, а гигант, богатырь был… Легенда — зародыш, сказ — человечинка. Слово к слову, как камень к камешку на богатом уборе, собрала я сказ об Урале.

 

* * *

Было это давно, когда не строились еще в наших местах ни города, ни заводы. А если поглядишь сегодня с Юрмы или Таганая на древние шиханы и хребты, хранящие неразгаданные тайны земли, то поймешь еще крепче, как давно это было. Жил в ту давнюю пору богатырь, по имени Ураим. И, как говорится в старинной сказке, был он красоты несказанной. Словно месяц на небе да вечерняя заря его породили. И ежели поглядит на кого — в холоде согреет, в жаркий полдень — утренней прохладой обдаст. Любил Ураим родные горы и степи, что скатеркой лежали за ними. И земля ему тем же отвечала — материнской заботой помогала. Вела туда, где для скота лучшие травы росли, где сладкие соки ее людей поили.

В дремучих лесах уральских, на высоких горах красавица Уралга жила. От женихов у нее отбоя не было. Но всем отказывала Уралга, сердце свое она давно Ураиму отдала. И радовались люди за них. Да и как было не любоваться молодыми? Богатырь — будто кедр могучий, а она — как нежная сосенка в бору. Но недолго длилась их счастливая пора. Полюбилась Уралга страшному чудищу-шайтану Дэву. И не то, чтобы полюбилась, а покорить сердце ее захотелось ради гордыни своей. Не однажды шайтан перед Уралгой человеком являлся. Стукнется о землю да так, что задрожит все кругом, и к кошу Уралги всадником на своем черном коне прискачет. Поначалу не знал Ураим, что за незваный гость к ним зачастил. А когда разгадал, что это шайтан, то в бой с ним вступил.

Не раз бились они. И до тех пор звенели их клинки, пока гость не падал в изнеможении с коня и тут же пропадал бесследно. Заслышав топот коня таинственного гостя, в страхе прятались люди кто куда да шепотом между собой говорили:

— Шайтан это. Вишь какой, сам черный и конь его черный. Огнем пышет каждая ноздря!

И не знал никто в кочевье, что всадник и, вправду, был шайтаном, у которого на уме только коварное да злое. Не умея силой одолеть Ураима, решил он хитростью завладеть Уралгой. В один из поздних вечеров, откуда ни возьмись, на кочевье налетел ураган. Засвистело все кругом, завыло, повалил снег стеной. Кинулись пастухи скот спасать. Ведь бараны, кони были для людей всем — пищей, одеждой, жильем. Сел на коня и Ураим.

И вдруг сквозь свист и вой ветра Уралга чудесное пение за кошем услыхала. Оно то приближалось, то где-то тонуло в вое метели… Поначалу Уралга подумала, что ей просто блазнит. Но пение становилось все сильней и явственней. Оно тревожило ее сердце и куда-то звало. И, не выдержав, Уралга накинула на плечи бешмет и, чуть приоткрыв дверь коша, выглянула из него. Ветер вмиг погасил огонь в каганце, и какое-то огромное чудище кинулось к ней. От страха обмерла Уралга и сил лишилась. Кругом же метель выла, кружилась, будто ликовала, радуясь за шайтана, за его победу над Уралгой…

Через какое-то время вернулся Ураим из степи домой. Зашел он в кош, и сердце его горем охватило. Любимая не кинулась, как всегда, ему навстречу. Как ни искал жену в сугробах, в лесу, — не нашел он Уралгу. След шайтана давным-давно метель уж замела… Недолго мешкал Ураим. Сел на коня-птицу и, поклонившись до земли людям кочевья, помчался искать жену свою. Только и взял с собою колчан со стрелами да охотничий нож, украшенный красным гранатовым камнем.

Долго-долго он мчался по горам и степи, лесами дремучими пробивался. И вот на пятый день пути, когда его конь от усталости изнемогал, да и сам Ураим устал, решил он отдохнуть, привал устроить. В лесной чащобе, меж двух гранитных скал, живо сгоношил шалаш. Развел костер, покормил коня, сам поел и на отогретую огнем землю лег, на седло голову положив. Лег, а спать не мог. Такая тоска его от дум взяла, — сил не было ее превозмочь. Посмотрел на стену леса, на звезды, что мигали над головой, прислушался к тишине, помня, что и она предать может, и из глаз его слеза покатилась. Это у богатыря-то! Не боявшегося встреч с медведем, ни с волчьей стаей, ни с рысью, ни с шайтаном. Слеза Ураима прожгла землю своим горем, и тогда он услыхал непонятно откуда идущий голос:

— Когда горе такое у человека, не могу я спокойной быть… Не пугайся, батыр, не ищи меня своими соколиными очами. Я — Земля, я — все, что ты видишь, но не только это. Доверься мне, и, может, я тебе помогу.

Ураим, не зная куда смотреть, протянул руки к скале, осторожно дотронулся до сухого гранита и, сбиваясь от волнения, рассказал о своем горе. И хоть стужа и ветер обжигали лицо, руками он чувствовал чье-то теплое дыхание.

— Плохи твои дела, — сказала Земля, выслушав Ураима. — Узнаю проделки шайтана Дэва, двоюродного брата моего. Давно я борюсь с ним. Разворотил он в поисках богатства все мое чрево, прорыл ходы и выходы, да одного в толк не возьмет: главные дары земные — в сердце моем.

Почудилось Ураиму или на самом деле так случилось, но только по мерзлому граниту скалы будто улыбка пробежала, чьи-то глаза блеснули, и, словно в тумане, седая борода обозначилась. «Неужто сам Горный Батюшка?» — встрепенулся джигит, а голос продолжал:

— Спасенье твое — в тебе самом. Храни верность любимой, и сердце к сердцу тебя приведет. А сейчас поезжай прямо на дальнюю звезду, что светит над головой там, где не тает снег и солнце редко светит, где студеное море близко и мгла ночи долго царствует над ним.

Обрадованный Ураим подбежал к коню, но голос остановил его:

— У тебя под седлом лежит золотое веретено, на нем золотая нить. Опусти один конец нити до копыт коня. Когда поедешь, нить потянется за тобой и от бед тебя выручит. Да помни: золотая нить тянется только к верному сердцу.

— Не забуду, — сказал Ураим.

Он прикрепил веретено к седлу, опять надел лук и колчан со стрелами, опустил конец золотой нити до копыт коня и помчался туда, куда Земля указала.

 

* * *

Очнулась Уралга в подземном дворце шайтана. Все вокруг сияло в нем от дорогих камней. Уралга сначала подумала, что лежит среди нескошенного луга, сплошь усеянного яркими цветами. Но почему нет неба? Почему нет солнца?

— Ха-ха-ха! — послышалось отдаленное подобие смеха, и безобразная тень шайтана поднялась из дальнего угла.

Дэв злорадно наслаждался впечатлением, которое произвел на пленницу его дворец.

— Подумай, — заговорил он, — есть что-нибудь прекраснее богатства? И есть ли кто богаче меня? Взгляни на эти камни, на друзы хрустальные, на стены яшмовые. И все для тебя…

— На что мне твои богатства, если не с кем их поделить? — воскликнула Уралга, сама удивляясь смелости своей и чувствуя, что говорит не о том. Ее сейчас больше волнует: где она? Что с Ураимом? И что со всеми людьми ее племени?

— Ха-ха! То же твердит двоюродная сестра моя — Земля, которой так хочется все богатства наши разделить меж людьми. Не пойму я ее. Ведь со своим златом-серебром она над людьми полная хозяйка, а раздаст — что от нее останется?

«Не буду спорить с ним: говорит по-людски, а мысли как есть шайтанские», — думала Уралга. А шайтан продолжал:

— Куда хочешь, скажи только, вмиг доберемся: ты — светлой горлицей, я — серым кречетом; ты — медной ящеркой, я — звонким полозом. Стукнемся оземь — обернемся: ты — красной девицей, я — добрым молодцем. В любой дом пройдем, на любом пиру не будет гостей желаннее нас…

— Никогда не бывать этому! Есть у меня друг суженый, славный батыр Ураим, — сказала Уралга.

И тут из-за угла показалась голова чудища. Дэв хотел броситься на Уралгу, но передумал. Топнул ногой и со словами «Не будет Ураима!» провалился сквозь землю. Вовсе осатанел Шайтан, когда узнал, что Ураима нет ни в коше и ни среди людей.

В старое время разное про нечистых плели, но все знали, что и с ними можно справиться. Бросился Дэв по следам богатыря, да какая-то высшая сила путала его. Ни птицей, ни зверем, ни духом, ни облаком не мог одолеть он заветного рубежа, обозначенного золотым веретенцем. Взвыл он тогда, прося у Земли свидания. И велела Земля, чтобы ждал он гонца в подземном замке между Черным и Белым морями. На огненном коне своем скакал Дэв из одной пещеры в другую. От цокота копыт стонало подземелье, гул катился широким валом, выхлестываясь через трещины земные. Оттого сосны на горах ходуном ходили, вода в озерах стеной вставала, землю и небо молнии шнуровали.

Вмиг доскакал Дэв до места. Черные своды из кварца смыкались высоко над головой, и оттуда глядел глаз равнодушного агата. Дэв поозирался по сторонам. И когда агат замерцал красноватыми искорками, из пустоты и мрака вышел Горный Батюшка, Земли посланец.

— Это ты дал человеку веретенце с золотой ниткой? — спросил Дэв.

— А это ты украл у человека его молодую жену? — не для того, чтоб спросить, а просто для того, чтоб не ответить Дэву, сказал Горный Батюшка.

— Я полюбил Уралгу, и она станет моей, не будь я шайтаном, — вскричало чудище. — Но зачем ты заступаешься за людей? Разве ты не видишь, ведь они только и думают о том, чтобы присвоить себе богатства Земли?

— Люди говорят: умные речи приятно слушать, а от глупых только уши вянут; то про тебя, глупый шайтан, сказано.

— А мой дед, Кущей Шайтанович, учил нас: не бойтесь прослыть глупыми, не бойтесь прослыть жадными, бойтесь стать бедными. Дурак тот, у кого из-под носа добро уносят. Уж не про вас ли это сказано, Горный Батюшка и Земля-матушка?

— Земля одаривает людей за труд их великий, да и раскрывает свои секреты не каждому, а тому, кто достоин.

— Нет достойных! Нет достойных! — кричал шайтан.

— Отчего же? — возразил Горный Батюшка… — Чем, к примеру, Ураим нехорош? На край света пошел за красавицей-женой.

— Не бывать этому! Прошу тебя, отбери проклятое веретено.

— Золотая нить веретена тянется к любящему сердцу, и нет силы, которая бы нарушила этот великий закон.

— Я докажу тебе, — взревел шайтан, — что нет достойных и любви у них никакой нет. Появлюсь перед Уралгой в образе Ураима, и она не догадается, что это я. А Ураиму подошлю одну из своих красавиц, враз забудет Уралгу.

Крепко Дэв с Горным Батюшкой поспорили и в конце концов договор заключили. Если Уралга или Ураим верность свою не сохранят, Горный Батюшка лишит батыра золотого веретенца. И пусть будет, как будет…

Только судьба распорядилась иначе, и беда пришла не с той стороны, как думали спорившие. Напрасно шайтан, вернувшись к себе, пытался обмануть Уралгу. Увидев Ураима, Уралга, восхищенная его верностью и бесстрашием, кинулась к нему. Но тут же отпрянула. Чужая улыбка была на лице у него. Присмотрелась Уралга, и глаза были без родных искорок.

— Уйди, шайтан! Уйди, шайтан! — закричала Уралга и бросилась бежать, минуя одну пещеру за другой.

Шайтан не остановил ее, а, зло усмехаясь, упал оземь зеленой змейкой и уполз в расщелину.

 

* * *

Долго-долго скакал Ураим. Вот уж дальняя звезда почти над головой встала. Но страшные ветры ходу не давали Ураиму. И темень кругом, будто глаз у батыра не стало. Слез тогда с коня Ураим — оглядеться, отдышаться, и тотчас с ног его сбило. Хотел он подняться, вспомнив про веретенце под седлом у коня, но тело словно камнями придавило. И в это время выскочила маленькая змейка из земли и укусила его в самое сердце.

Сразу дума одолела Ураима: «И конь мой сгинул. И ветер режет ровно ножами, а Уралги как не было, так и нет. Может, Земля меня обманула? Все кругом мертво, и я чуть живой». Подумал так богатырь, и раскаяние его взяло. А Змейка из норки все выглядывала: головка маленькая, а глаза здоровущие и огнем пышут — злые, ну точь-в-точь, как у того гостя незваного. Да! Там, где не под силу великану, порой не только змейке, но и червяку по плечу.

Замертво пал конь Ураима, а сам он в бессилии заснул. А когда очнулся Ураим, то увидал, что лежит он на том же месте, где ему Земля веретенко подарила. Только была уже весна, и все кругом зеленело. Ни коня, ни лука, ни стрел не было возле него. Напившись студеной воды из родника, голодный, сжимая золотое веретенце в руках, он побрел по лесу. И вновь Земля сжалилась над ним. Нежданно богатырь почувствовал приток сил, бодрость в сердце воротилась, и он смелей зашагал, но… сам не зная куда.

Немало сменилось дней и ночей, когда вдруг увидел Ураим на горе дворец из прозрачного розового камня. Вошел в открытые двери дворца Ураим и остановился. Перед ним девушки в прекрасных одеяниях, как лебеди, медленно по кругу плыли. И отделилась от них одна. И была она в танце так нежна, что загляделся на красавицу богатырь, забыв про голод и несчастья свои. А когда девушка приблизилась к Ураиму, коснулась волосами его лица, у богатыря закружилась голова, и он протянул руки к танцовщице…

Тотчас прозвенело веретенце золотое и с жалобным писком исчезло неизвестно куда.

 

* * *

А Уралга по пещерам все шла и шла. Не раз шайтан пытался обмануть беглянку и злым коварством сердце ее купить. Но сердце Уралги было неподкупно. Как-то, переходя из одной пещеры в другую, Уралга почуяла ароматный запах кипящего в казанке барана. На этот запах Уралга поспешила и, пройдя совсем немного, в большой белоснежной пещере очутилась. Посредине пещеры лежал длинный, как стол, белый камень, а на нем разные яства красовались.

Навстречу Уралге шел высокий красивый джигит. В белой одежде с широким поясом джигит был прекрасен. Уралга взглянула на юношу, протягивающего к ней руки в знак приветствия, и взгляд свой отвела, на его редкостном клинке остановила, подумав про себя: «Вот бы такой клинок моему Ураиму!» Враз исказилось злобой лицо джигита. Холодом глаз он обдал Уралгу и знакомым ей голосом воскликнул:

— Она еще не забыла Ураима!..

И не стало ни белой пещеры, ни яств. Мгла поглотила все кругом…

Может, и сгинула бы она в подземных кладовых шайтана, если бы вдруг в ее руках золотое веретенце не оказалось. Как во сне увидела она доброе лицо старца и услышала его горькие слова: «Ураим в беде, поспеши к нему. Веретенце тебе дорогу укажет». Откуда только силы взялись у Уралги. Словно на крыльях летела она к милому.

И когда Уралга на гору взошла, где дворец, точно весенний цветок, сиял, и увидела перед дворцом на поляне суженого, радостно вскрикнула и побежала к нему. Ноги ее были в кровавых ссадинах, но она не замечала этого. Так раненая горлица летит к своему гнезду, вычерчивая в воздухе кровавые круги, все медленней и медленней махая крылами, но довольная, что добралась до цели.

— Ураим, родной мой, — прошептала она, падая к ногам его. Но Ураим смотрел на Уралгу холодно и будто недоумевая.

— Здравствуй, Уралга. Зачем ты пришла? Я здесь живу с новой женой.

Вздрогнула Уралга, встала, заглянула в лицо Ураиму. Неужто опять проделки шайтана? Но нет! Она узнала глаза Ураима и отшатнулась в отчаянии.

В эту минуту Уралга почувствовала под сердцем нежные и слабые толчки, и боль украденной любви пронзила ее всю. Молча постояли они друг возле друга и разошлись в разные стороны.

 

* * *

С ликованием мчался шайтан по пещерам: ничто не угрожало теперь его богатствам. И вознегодовала Земля. Точно судорогой передернуло горы и долы, страшный гул прокатился в земных недрах, из открытых пещер вырвались клубы огня и дыма, скрывая богатства, накопленные шайтаном. Сам он едва спасся, поднявшись из-под обвалов сизым и смрадным облаком.

Чудом в живых остались и Ураим с Уралгой, без вины своей вызвавшие гнев матушки Земли. Ураим, спасая дворец с обитавшей в нем красавицей-женой, бросался навстречу двигавшимся на него скалам, круша их. И отступил лишь тогда, когда дворец за его спиной с грохотом осел, оставив после себя груду камней. И пошел тогда прочь Ураим, сам не зная куда, и на размягченных камнях гранита оставались четкие следы его огромных ног. Никто из людей его больше не встречал…

А Уралгу подхватил и понес ветер, легко минуя огненные вихри и обвалы земные. Видно, не оставил ее в этот трудный час Горный Батюшка. Потом уж, когда Уралга в себя пришла, заметила она на правой руке своей подвешенный кожаный мешочек. Раскрыла его, а там камни один лучше другого сияли.

Прошел год. Однажды, летней порой, пастухи вдруг увидали, как в горах из пещеры вышла молодая женщина красоты несказанной. В руках она младенца несла. От гор начиналась степь, где стоял забытый всеми кош, покинутый когда-то Уралгой. Женщина направилась к нему, и кто-то крикнул:

— Да ведь это Уралга! Уралга!

Обрадовались люди. Кинулись к ней. И первые их слова были: «Где Ураим?» А когда увидали в большущих глазах Уралги горе неутешное, то поняли все и замолчали. Радость легко разделить словами, а горю — разве поможешь? Люди как могли успокоили ее, разожгли огонь в каганце, сыном любовались. По обычаям предков мальчика назвали именем родителей: Ураим-Алга. А короче — просто Урал.

Каждый думал: «Как ни тяжко горе, не век горевать. Нет печали, у которой бы конца не видали». И никто не догадывался, что горе Уралги без дна. И хоть были это родные места Уралги и люди ее любили, потекли для нее дни холодные, как осенние дожди. Даже сына своего по-матерински она не ласкала. Люльку качает, песни грустные поет, а сама все смотрит вдаль и думу думает. Пало ей на ум, что не поняла она Ураима. И случилось это, когда она еще только-только вернулась к людям.

Было у нее обыкновение ночами возле коша гулять. И вот однажды, то ли ей почудилось, то ли наяву случилось, но будто бы увидела она на склоне дальней и самой высокой горы печальную стариковскую улыбку. И сразу же вспомнила: «Ураим в беде, поспеши к нему». Напало тогда на нее сомнение. «Ураим — в беде…» А я-то поверила, что он так, по своей воле разлюбил меня. Не шайтановы ли это проделки? Выходит, при встрече с ним я только о себе думала…»

От этих мыслей места себе не могла найти Уралга. Духи всесильные, сама Земля-матушка и добрый Горный Батюшка не разгадали, что случилось с Ураимом, а Уралга сердцем своим любящим ухватилась за истину. Давно бы устремилась снова Уралга на поиски мужа, да взглянет на сына — и застынет на месте. Совсем не стало сладу с собой после того, как Уралга порылась и нашла в вещах забытое золотое веретенце. Когда-то оно вывело ее к любимому. Может, сослужит службу оно и во второй раз?

Откуда было знать бедной женщине, что чудесный подарок Горного Батюшки теперь ей ничем не поможет. В горе и ярости разорвала Земля его золотые нити; легли они под завалами разорванной цепью, когда-то невидимо соединявшей два любящих сердца. Теперь, чтобы встретиться Ураиму и Уралге, нужно было бы идти перемешанными пещерными ходами и выходами, горами и ущельями, собирая по крупицам и малым обрывкам золотую нить. Загадала Земля: если когда-либо люди трудом великим восстановят ее, вернет она им свое расположение. И тогда наверняка любящие сердца — пусть не Ураим и Уралга, а другие — встретятся и будут любить и доверять друг другу вечно. Ничего этого не знала Уралга, но собралась в дорогу. Поклонилась она людям кочевья, бережно сына в руки пастухам, как родным братьям, отдала.

— Пойду искать Ураима, — сказала она и к пещере снова направилась.

Вновь кричали, но уже печально люди:

— Уралга! Уралга! — Конец ее имени тонул в гомоне людского шума.

А она, еще раз поклонившись людям по древнему обычаю своего народа, будто растаяла в пещере. С той поры гора, возле которой Уралга жила и в пещеры ушла, так и зовется Уралгой.

Дальше наш сказ про Урала будет. Говорят, кто людям делает добро, тот всегда имеет рядом друга. Не обманулась Уралга в думах, отдавая пастухам свое дитя. Всем кочевьем люди Урала воспитали. Научили его подчиняться своим неписанным законам. Отважным быть. Добрым к людям. Старость уважать. Потому, если случалось горе с кем, первым на помощь приходил Урал, хоть еще сам малым был. Друга в беде ни на охоте, ни на пастбищах не оставлял. Жил Урал с названой матерью, потерявшей и мужа и сына. Ей пастухи отдали его, когда ушла Уралга. Она вскормила своим молоком Урала. Была его названая мать когда-то верной подругой Уралги.

Всего пятнадцать весен прошумело над головой Урала, а он уже, как смелый джигит, умел разогнать волчью стаю, один на один пойти на медведя, а рыси с ногами тигра — переломать хребет. Была у Урала верная собака, как и конь. Один раз на охоте она на человеческий костяк его навела. Костяк лежал под камнями, промытый дождями и водой из родника. Мертвой рукой он сжимал охотничий нож в поржавевших ножнах. Вспомнил Урал рассказы стариков и подумал, не его ли отец перед ним лежит. Выкопал яму Урал, похоронил его и домой воротился. А когда названой матери Урал рассказал об этом, она повертела в руках нож, покачав головой, промолвила:

— Нет, это не твой отец. На рукояти того был редкий красный камень.

И, усадив Урала возле себя, она рассказала все, что знала об отце и матери и золотом веретенце, которое, как слышала от стариков, мать Земля дарит только тем, кто свою землю и народ крепко любит да верное сердце имеет.

— Вот такое сердце было и у матери твоей, — сказала напоследок названая мать и, вытащив из заветного сундучка простой кожаный мешочек, подала его Уралу. Поглядел Урал, что было в мешочке, и спрятал его в юрте под кошмой, где он хранил по одному зубу от каждого зверя, убитого на охоте, — для счета, как делали все охотники тогда. Не раз доставал он кожаный мешочек, подолгу вглядывался в россыпь камней, как будто хотел увидеть в них отражение матери своей, но камешки нежным цветом горели, переливались и молчали…

 

* * *

Шайтан, узнав о молодом сыне Уралги, задумал и его погубить, а главное — завладеть кожаным мешочком. Не хотел, чтобы кто-то из людей владел такими богатствами.

И вот как-то раз в кочевье зашел странник — древний аксакал. Держал он путь из далеких стран. Что ни говори, аксакал был желанным гостем в ту пору. Стар и млад пришли послушать старика, его рассказы и песни. Он пел о далеких странах, о разбойниках удалых, владеющих несметными богатствами, о чудных красавицах, томящихся в неволе…

Слушал аксакала и Урал. И не выдержал. Нарушив обычай дедов и отцов, тут же сказал аксакалу, когда тот кончил петь:

— Хотя ты выдаешь себя за друга нашего, но поешь для нас чужие песни. Они нам не нужны. Твои слова покрыты льдом, хоть ты стараешься их покрыть ароматом сока сосен. Прости меня, аксакал, что юность учить тебя собралась, но нас ты от родной земли не оторвешь, в чужие страны не заманишь. И какие бы ты ни пел сладкие песни о красавицах далеких стран — у нас есть свои. Иди туда сам и наши сердца не тревожь!

Онемели все от таких слов Урала. Ведь аксакал — самый почетный гость. Он мог тут же самолично за дерзость речи ударить посохом юнца. И только было собрались старики, зашумев в испуге от слов Урала, остановить его, посмотрели на аксакала и увидели, что глаза у него злым огнем пышут, точь-в-точь, как у того незваного гостя, что к кошу Уралги на черном коне приезжал. Вскочили старики и возмущенные хотели обрушить свой гнев на аксакала, а на его месте уж один курай на кошме лежал. Словно испарился старик, как вода из казанка. Забылась вскоре в памяти людской встреча с аксакалом, но смелость Урала в памяти народа на долгие века улеглась.

С того времени еще больше распалилась шайтанова душонка. Понял он, что не просто будет сгубить Урала. Змея знает: души соколенка, пока он из гнезда не вылетел. Потом поздно будет. Решил шайтан послать свою дочь к Уралу, чтоб убить его.

Возвращался Урал с охоты. Был поздний вечер. Весело под Уралом конь бежал. Тут же крутилась и собака. На землю ложилась тишина и такая, что в ушах звенело от нее. И только слышно было, как неподалеку тихо шепталась волна с берегом небольшой горной речонки. Но вдруг собака насторожилась и кинулась вперед. Урал — за ней.

На берегу он девчонку увидал. Она была в богатом уборе, по спине ее змеились две косы, а на шее самоцветное ожерелье сверкало. Соскочил с коня Урал, подошел к девчонке, а у той слезы так и льются из глаз. На расспросы богатыря девчонка тут же сказку про себя сплела. Она-де дочь чужеземца-купца, отбилась от каравана. Хотя речь ее была плохо понятна Уралу, все же посадил он девчонку с собой на коня и к названой матери повез. Не мог же богатырь бросить ее одну.

Едет Урал с красавицей, а сам думает о том, чтобы просить названую мать взять найденку ей в дочки, а себе — в жены. Так понравилась она ему. Гостью дома он накормил и лучшую кошму ей расстелил, названой матери дома не было, она в соседнее кочевье к сестре на свадьбу ушла. В коше спать легла гостья, а Урал, как всегда летом, на кошме у коша лег.

Из-за гор выплывала луна и ударила светом в глаза Уралу. Сбежал сон от Урала. А тут еще собака заворчала. «Что бы это могло значить?» — подумал про себя Урал. Он перешел в тень коша. Лег, а спать не мог. В глазах так и стояла гостья. Вдруг за стеной коша шорох раздался. Будто кто-то тихонько ходил по кошме. Хотел было встать Урал, посмотреть, уж не случилось ли чего с гостьей, как она сама тихонько выбежала из коша, и в руке у нее нож блеснул. Вскочил на ноги Урал, схватил гостью, а она, как змея, выскользнула и ветром к лесу понеслась…

И сколько ни бежал Урал, а догнать гостью не мог… только постукивали ее сапожки по земле. Потом Уралу показалось, что не сапожки постукивают по земле, а копытца. И все же вот-вот он ее настигнет. Гостья стала уж спускаться с горы, и рука Урала протянулась к девичьей косе, как вдруг увидел он: не девчонка бежала перед ним, а самый настоящий бес постукивал копытцами. Тут бес кинулся между двух скал, словно нарочно выросших перед Уралом. Да успел его Урал за хвост схватить и нож вырвать. Завизжал бес и пропал за скалами, которые и по сей день Шайтановыми воротами называют.

Нож, на рукоятке которого поблескивал красный камень, Урал положил за пазуху, вытер пот с лица и домой подался. А утром, когда названая мать воротилась, рассказал ей Урал про шайтанову гостью и нож показал. Вскрикнула названая мать. Ведь нож Ураима все люди кочевья знали…

 

* * *

Сколько-то времени спустя принялся Урал в дальний путь собираться. Задумал отыскать родную мать и отца. Не раз он и раньше подолгу стоял у входа в пещеру, куда ушла его мать. После же случая с гостьей и вовсе богатырь покоя лишился.

А время шло. Двадцатая весна над головой Урала прошумела. Он стал совсем великаном. Красотой — в отца и мать. Только в его жилах текла горячее кровь, чем у отца, и в сердце джигита мужества было еще больше. Одним словом, такое сердце он имел, в какое шайтану никак не пробраться.

Охотился он раз в горах и увидел, как птица орлан попала в когти рыси. А к слову сказать, очень любил птиц Урал, и они ему тем же отвечали. Даже ночная птица филин и та, когда шел Урал по лесу, радостью приветствовала его. Схватил рысь Урал и голову ей свернул. И благодарный орлан человечьим голосом проговорил:

— Меня зовут Орлан-Черное перо. Триста лет живу я на свете — все вижу, все слышу, много знаю. Только сил стало мало, и кабы не ты — остались бы от меня сейчас только перья. Отныне я твой верный слуга. Проси о чем хочешь — помогу и делом и советом.

Урал, с удивлением разглядывая мудрую птицу, спросил:

— Скажи мне, Орлан-Черное перо, если ты все видел, все слышал, много знаешь, неизвестно ли тебе, что стало с отцом моим Ураимом и матерью Уралгой?

Услышав эти имена, встрепенулась птица и с жалостью посмотрела на юного батыра.

— Как не знать, как не знать? Не раз проносили меня крылья над кошем Ураима и Уралги, и всегда я радовался, глядя на их дружную работу, веселое житье… Да-а… Знаю и про то, откуда беда пришла.

И рассказал Орлан-Черное перо про историю Ураима и Уралги, о которой мы уже знаем. Чем больше узнавал Урал, тем мрачнее становилось его лицо. А когда кончил Орлан говорить, тотчас спросил Урал:

— Черное перо, скажи мне скорей, живы ли сейчас мои отец и мать? Может, все еще ищут друг друга?

Орлан как будто смутился, виновато посмотрел на Урала:

— Никто не знает, где они сейчас. Одно могу сказать: не встретились они, потому что встречи искала только Уралга, а отец твой, когда попутал его шайтан, сам не знал, куда шел и зачем шел… В том-то и беда. Если б сердце его прозрело, нашел бы он дорогу к родному очагу.

— Скажи мне скорей, Орлан-Черное перо, что нужно сделать, чтобы сердце моего отца стало таким, каким было когда-то?

— Всему виной шайтан. Он породил между людьми вражду и неверие. Он убил змеиным ядом сердце и твоего отца.

— Найду шайтана, из-под земли вытащу и убью. Даю в том слово джигита!

Улыбнулся Орлан-Черное перо, мудрая птица, но тут же грустно качнул головой.

— Хорошо говоришь. Но убьешь злого беса, что дальше? После великого смятения земного порвалась золотая нить, соединявшая сердца любящих людей и верных друзей. Убив шайтана, ты сделаешь только полдела. А все дело — собрать золотую нить. Когда-то легко она вела торною дорогой — ходами пещерными, а сейчас ни ее не видно, ни путей между пещерами.

— Я сделаю и это, — горячился Урал.

— Да-а, — устало прикрыв глаза, промолвила вещая птица, — молодость легка на подъем, как майское облако, и так же быстро тает в лучах жаркого солнца… Подумай, на сколько частей, маленьких песчинок рассыпалась золотая нить под ударами гнева Земли-матушки. Разве под силу одному человеку, даже такому джигиту, как ты, собрать ее воедино?

— Что же делать? — загрустил Урал.

— Малые птицы, спасаясь от сильного врага, собираются в стаю. Созови и ты людей, и все вместе убьете шайтаново семя в злых душах и проложите нить любви и дружбы от сердца к сердцу. Ведь Земля-матушка ждет именно этого, чтобы открыть людям все свои богатства.

Хоть и молод был Урал и горяч до безрассудства, но понял он своим живым умом: много должно пройти времени, чтобы вытравить из людей шайтаново семя. Видел он, как баи и шаманы из-за золота грызли глотки друг другу, знал также, что хоть и много добрых людей на земле, но каждый кош стоит сам по себе. И вправду, молодому джигиту одному не под силу сделать это. Он готов последовать совету мудрой птицы, но ведь сколько времени пройдет! Не дождутся того Ураим и Уралга — отец и мать его — сгинут в пропастях земных. Нет, он сегодня, сейчас же, немедленно пойдет навстречу главному врагу-шайтану — смертью его разбудит сердце Ураима, и вместе они найдут мать, заблудившуюся в слепых пещерах.

— Доброго тебе пути, смелый джигит, — сказал Орлан. — И вправду, пока ничего другого не придумать. Запомни хорошо: придет трудный час — только крикни: «Черное перо, ко мне!», и я помогу тебе со своей орлиной стаей.

— Спасибо, добрая птица, — проговорил Урал и поспешил в свое кочевье, чтобы начать поиски шайтана.

А тот, словно узнав про дерзкие мысли молодого джигита, был уже тут как тут. Боялся, видно, как бы не прибавил в силе молодой батыр.

Случилось это так. Был летний день. Жара — дышать нечем. Вдруг с гор пронесся ветер. Застонал дремучий лес, небо покрылось черной тучей. В горах начались обвалы, реки вышли из берегов. Раздался гул, и по ветру над жильем пронеслось огромное гнездо, с большую юрту. Упало это страшное гнездо на землю, и из него выползло чудище-змей Дэв. Было у него четыре головы, и каждая огнем дышала. В страхе люди на чудище глядели. Богатырь Урал схватил свой клинок, бросился на змея, крикнув на все хребты:

— Черное перо! Ко мне!

Враз в небе туча орланов появилась. Кинулись птицы на змея. Да и люди, увидев, как храбро сражается Урал, ему на помощь поспешили. Целый день люди и Урал рубились с чудищем-змеем, но могуч и хитер был Дэв. Не поддавался ударам, и как ни клевали глаза и тело змея орланы, все еще огнем дышал он. От изнеможения падали люди. Мертвые птицы покрыли одеялом землю, а Урал все бился с чудищем. Наконец Дэв стал ослабевать. Орлан-Черное перо выклевал Дэву последний глаз. Могучим ударом Урал отсек последнюю голову змею…

Орлан-Черное перо, улетая, сообщил приятную весть. Видел он в горах гранитных следы огромных ног.

— Никто таких следов не мог оставить, кроме твоего отца. Счастливого пути, смелый джигит!

И засобирался Урал. Взял лук, стрелы, материнский кожаный мешочек. Простился с жителями кочевья, поклонился матери названой и ушел искать следы отца. Накануне того дня, как уйти Уралу, не спалось ему. Родное гнездо не просто покинуть.

Шайтан был убит, но племя его бесовское подстерегало джигита на каждом шагу. И все-таки при помощи Орлана набрел Урал на огромные следы. Вели они непонятно куда, петляли и кружили по горам, то на крутые утесы, то в темные пещеры увлекали опять. День, два, три — месяц бредет Урал по следам и чувствует, что ничего живого вокруг него уже нет. От голода пал верный конь. Собака пугливо жалась к ногам, все больше и больше теряя силы. «Бедный отец, — думал Урал, — шел ты сам, не ведая куда». А вскоре и следов не стало. Понял Урал, что так просто, странствуя по свету, ничего он не найдет. Надо искать концы золотой нити. А потом от пещеры к пещере, от горы к горе — проложить путь от матери до отца.

— Черное перо, ко мне! — И когда добрая птица прилетела на его призыв, Урал попросил отнести его и собаку назад — к родному кочевью.

— Путь отца не привел ни к чему, войду в пещеру, куда ушла мать, — объяснил он верному другу свое желание.

— Смотри, батыр, в пещерах я тебе не помощник. Будь осторожен.

И снова люди прощались с Уралом, проводив его до той пещеры, в которую когда-то ушла смелая Уралга. И теперь уже простились с ним навсегда. Сначала день ото дня ждали его возвращения, а потом в мыслях похоронили и стали вспоминать все реже.

Но не погиб Урал. И не зря он пошел материнской дорогой. Когда вошел он в заветную пещеру, то вскоре золотое веретенце подобрал. Лежало оно между камнями, возле которых обрывалась торная тропа. Осторожно поднял веретенце, сдул пылинки с него. Но где же мать? Почему веретенце бросила? Куда теперь идти? Задумался Урал. Вспомнил рассказы Орлана, названой матери и вдруг понял все. Видно, помнила Уралга ту тропу, по которой золотое веретенце ее когда-то к Ураиму вывело. Направилась она к ней, но на месте тропы лишь огромные камни громоздились друг на друга. Поняла Уралга, что золотое веретенце уж не имеет прежней силы, и в отчаянии бросила его. А куда сама пошла, неведомо. Никаких следов ее Урал больше не нашел.

Но… золотая нить! Ее обрывки должны быть здесь, под камнями! Взялся Урал за работу и вскоре увидел, как во тьме золотая искорка блеснула. Обрывок нити! Надо теперь отыскать ее продолжение, а чтобы сделать это, требовалось проникнуть в другую пещеру. И начал богатырь ворочать каменные глыбы, прокладывать ход за ходом. Пусть не дождутся того времени мать с отцом, но он проложит дорогу любви и доверия. Он вернет людям расположение Земли.

Не забыли Урала люди. Немало еще добра им богатырь сделал, и они про него еще много сказов сложили. Рассказывали, будто бы один раз зимой вышел Урал из пещер в горах и увидел, как парнишка лет двенадцати в проруби белье полоскал. Полощет мальчонка, хлопает белье валиком, а сам слезами заливается. Подует на скрюченные от холода пальчишки и — опять за валик. Урал стоял в сторонке и будто ребячьи слезы считал. Потом тихонько у проходившей бабки спросил про мальчонку. Бабка тут же все, что знала, про парнишку поведала Уралу.

— Сиротой он живет с мачехой, а та затыркала Егорку, — говорила бабка про мальчонку. — Выгоняет его к деду, а тот сам голодом живет. Отец недавно помер, вот и изгаляется мачеха над парнем.

Принес сирота Егорка бельишко с речки, повесил на веревку в огороде, поднял со дна корзинки валик, а под ним золотинки россыпью лежат! Собрал их в кулачок и айда к деду. Принес все Егорка, показал старику, а от увиденного золота у старого рудознатца аж слеза из глаз скатилась.

— Откуль такое у тебя? — спрашивал дед внука.

Клялся и божился парнишка, что и глазом не видел. Так и не дознались ни дед, ни внук, как им Урал помог — доброе дело сделал. Не воротился парнишка больше к мачехе. По горняцкому делу пошел; и никто больше его руд полезных не отыскал, да не о себе думал — обо всех честных людях.

Еще приходилось мне одну сказку слыхать про доброе сердце богатыря Урала. Раз он шел по хребту. Люди уверяли, что своими глазами его видали. Вдруг подлетел к Уралу ветер и человечьим голосом сказал:

— Богатырь добрый! Помоги мне одно дело сделать.

Рассказал ветер Уралу, что сейчас на одной из гор страшное дело должно совершиться. У одного богатого бая есть четыре дочки. Одна из них полюбила простого пастуха. Отец кипит от гнева, и три сестры ее — за отца. Надумали эти сестры разлучить пастуха с любимой. Положили они связанную сестру в кованый сундук и хотят закопать его в горе. Вот и надо освободить девушку и к любимому проводить. В ответ только спросил у ветра Урал, что он должен сделать.

— Делай так, богатырь, как тебе сердце велит, — сказал ветер и помчался от Урала по вершинам навстречу всадникам (а это были три сестры и их отец).

Впереди по дороге гремел сундук, положенный на большую телегу. Ее тащили три коня. Враз поднялся такой ураган, что пылью всадникам глаза залепило. Завыл ветер кругом. От такого воя страх напал на сестер и их отца. Побежали они с дороги в лес переждать ураган, а тут как тут подскочил Урал к сундуку. Открыл он сундук, освободил несчастную от веревок и шепнул девчонке, куда ей надо бежать, где ждет на коне ее возлюбленный. Пока сестры подоспели, а за ними и их отец, ни девушки, ни богатыря Урала — как не бывало. Отец и три сестры от злобы окаменели… Так с той поры и стоят на одной из гор хребта четыре вершины: сундук, три сестры и тюбетейка (от отца).

Люди любят к сказкам от себя добавлять. Добавлю и я конец этой сказки. Как пушинка спустилась с гор та девчонка и в руки любимого попала. Жили они потом век в дружбе и радости. Главное — о добре не забывали, трудились для людей. От Ирбита до Бухары летела слава о шерстяных одеялах, изготовленных ими с великой любовью и мастерством. А как же иначе? Ведь не одному Уралу сучить золотую нить добра…

Не одно поколение людей сменилось, пока ходил Урал в горах и подземных кладовых. Много-много он прошел пещер, переходя из одной в другую и поняв, что имеют они общий ход. А когда вышел из пещер Урал к людям, уж обживался наш горный край — царство хребтов, покрытых зелеными лесами; край рек, то говорливых и буйных, то с тишиной, не разгаданной и по сей день, с безмолвием, как в заколдованном царстве.

В тот день, когда вернулся Урал из пещер, с самого утра солнце на небе играло. Ярче зеленели леса, быстрей бежали реки и родники. Птицы так и заливались на разные голоса от радости, что пришла летняя пора. В полдень на самой вершине дальнего Таганая златокудрого великана люди будто бы увидали. В лучах солнца каждое колечко на его кольчуге золотом отливало. В руках у великана был простой кожаный мешочек. Старики, помнившие сказки о богатыре Урале, тут же сказали:

— Ведь это богатырь Урал!

Богатырь же родным горам на все четыре стороны поклонился и заговорил. Голос его был так могуч, что эхо каждое его слово до самых дальних становищ доносило. Без корысти всем людям рассказал он про сокровища земные, какие видел в пещерах; про дворцы из разного цветного камня под землей; про белый камень, который всякую хворь отводит; про камень-леденец, который силы возвращает, а больше всего — про родную мать и отца, которых так и не нашел.

Потом он открыл, будто заветный ларец, свой кожаный мешочек и достал золотое веретенко, начав разматывать с него нитку золотую, в которую были вплетены разные драгоценные камни. И чем больше разматывалась золотая нить, тем больше становились груды самоцветов вокруг Урала. Камни с горы рекой потекли, сверкая то красными гранатами, то сиреневыми аметистами, то прозрачными топазами, нежными, как цветы…

В жизни все смертно, но не хотели люди, чтоб умер богатырь Урал, а потому говорили, будто ушел он опять в горы охранять земные клады. И по сей день он их стережет, и назвали люди те горы Уральскими.

Да! Время — большое сито. Немало отсеяло оно легенд, сказок и былей о богатыре Урале, а все же немало осталось их в народе. Много ныне живет богатырей на Урале, от дел которых хорошеет наша земля. И с завистью взирают на нее две горы, два великана — Ураим и Уралга. Может, и вправду названы в честь двух разлученных суровой жизнью молодых людей. Ветра шумят над сопками. И хоть никто еще не прошел пещерами из конца в конец, Урал живет кипеньем больших работ и радостью верной земной любви. И эта сказка-быль, словно золотая нить, не имеет конца. Как не умирают корни ковыля… А время шло. Нет такой силы, которая могла бы остановить или изменить его течение. Время — верный страж законов жизни. Младенец не рождается стариком, зима не может оборотиться летом.

 

Клинок Уреньги

Расскажу я одну сказку о «Клинке Уреньги». Будто много лет назад на месте Златоуста кочевье степняков-ордынцев жило. В лесах спасались люди от буранов, а потом и совсем осело кочевье в горах — аул образовался. Люди охотой занимались, гнали смолу и деготь. Только пастухи уводили в степи скот… Поначалу тоскливо было новоселам после жаркой степи, да еще в непогоду, когда хлестал дождь по горам, по вершинам кибиток и юрт. Наверное, не раз вспоминали ордынцы покинутые ими ковыльные моря и дальние зарницы над степями.

Хозяином кочевья и несметных табунов скота был мурза Дженибек, потомок какого-то хана. И говорили, что скорее согнешь сосну, нежели волю его сломишь. Был он подобен рыси, нападающей на беззащитную косулю. Что хотел Дженибек, то и делал с подневольным человеком. Недаром матери детям говорили: «Будешь плакать — отдам Дженибеку». Стоном стонали люди от него.

Не сразу приходит на землю весенняя пора, и не в одну ночь расцветают цветы. Так не в одночасье задумали пастухи проучить Дженибека, а больше того думали они: кому под силу такое? Известно, каждый угодит в птицу на лету, заарканит дикого коня, проскачет много-много дней без пищи и воды. Но то, что задумали пастухи, могла только Уреньга, всегда «живущая лицом к огню». Девушка была храбра, как смелый воин в бою, а главное — кидала клинок без промаха.

Говорят, не часто загорались глаза у башкира при виде клинков и мечей. Какой джигит ездил в поход без клинка, лука и колчана за спиной? Но загорались глаза у многих джигитов, даже стариков, при виде клинка Уреньги. Трудно было оторвать взгляд от такого дива. Насечка из серебра так и мерцала на булате легкой дымкой. А когда его кидала Уреньга, тысячами искр сверкал. Пригнешь конец к рукоятке, клинок не ломается. В далекой стране, где снега не бывает, подарили отцу Уреньги клинок этот.

Знали пастухи, что Дженибек больше всего на свете боялся разжиреть, но от обжорства и безделья все-таки жирел, а потому часто ездил вершним на перевал. Выйдет на гору. А слева и справа два джигита, неразлучно следовавшие за ним. Но верили пастухи — не подведет Уреньга: пролетит клинок ее мимо самого уха Дженибека и не заденет. Ему урок на всю жизнь. Пусть помнит старая рысь, что клинок может угодить и в сердце.

…Клялась потом Уреньга пастуху Бикбулату, что хорошо видела — не промахнулась: клинок пролетел мимо уха Дженибека, и мурза в страхе поворотил коня обратно. Видела Уреньга и как джигиты за ним поворотили. Но кто ревел так смертельно? Убила кого-то?

— Пошли, — говорит Уреньга дружку Бикбулату, — в лес за клинком.

А на поляне стоял на своих тоненьких ножках маленький лосенок. Он молча посмотрел на Уреньгу и направился к ней.

— Бежим, Уреньга! Бежим скорее. Клинок найдем потом, — шептал ей пастух.

Но Уреньга словно застыла на месте. Поняла, в кого она попала. Мать лосенка унесла ее клинок…

А в это время уж ветром принеслась погоня. Уреньгу и Бикбулата тут же заковали в цепи и повели к Дженибеку.

— Шайтан сидит в этой девке! — грозно кричал старик. — Она посмела поднять руку на своего владыку! Слава аллаху, что отвел ее клинок… — Он обдал Уреньгу ненавистным взглядом, спросил: — Скажи, дочь шайтана, может, ты жалеешь, что подняла руку на меня?

Но не сразу ответила Уреньга. Она поглядела на горы и леса. Знало ее сердце: не видать ей больше этого никогда. Жесток был мурза. Врагов не прощал. И, гордо тряхнув головой, проговорила:

— Жалею об одном, что не промахнулась. Что в живых оставила. — И, может, Уреньга сказала бы еще что-то, но загремел цепями Бикбулат. Он был избит, и пять конников, верных псов Дженибека, тут же прикончили его.

Наутро слуги Дженибека ослепили Уреньгу и отправили далеко в хребты. И, видать, так далеко ее увели, что люди как ни искали, — не нашли. Только много-много лет спустя один охотник в горах увидел скелет, возле которого лежала девичья коса. Позднее Салават Юлаев в своих песнях славил и Уреньгу, и Бикбулата, и всех-всех, о ком люди предания и сказы сложили…

* * *

Немало студеных зим с буранами и непогодой отшумело над Уралом с той поры, как ордынцы в последний раз в эти места Косотур-горы приходили. Земли мурзы Дженибека были разорены. А самого его взяли в плен тургайцы и увели. Обезлюдели хребты. Только Громотуха — буйная по веснам речушка — шумела, как всегда, да пенился Ай, играя с камнями.

…Но вот снова зазвенели топоры, застонал в горах сосновый бор. Нелегко было людям обживать горный край. Глядя на вечные дожди, говорили: «Само небушко жалеет нас. Плачет с нами каждый день». Говорили, а сами трудились. Засыпали плотину. Задымили домны. Улочки домов нитками протянулись по сопкам и горам.

В один из таких дней, светлых и ясных, увидали люди на Косотур-горе красавца-сохатого. Он стоял на высоком шихане, будто из камня, и глядел вниз, где бегали полуголые ребятишки. Так вот. Часто стал появляться сохатый на шихане Косотур-горы. А работные любовались им. Даже в непогоду — когда хлестал дождь или снег шел — сохатый глядел на землю и леса. Тут когда-то лежала мертвая мать, да на свету луны поблескивало то, что сделало его сиротой, — клинок Уреньги.

Не сговариваясь, каждому заблудившемуся да еще охочему до шкур сохатых заводские говорили: «Этого сохатого не трожь! За смерть его можешь поплатиться головой». «А пойди разберись, который этот или не этот. Лучше не связываться», — решали охотники между собой, зная силу кулаков и слов работных из Златоуста, а потому обходили Косотур стороной.

Не знал красавец-сохатый, что им любовался сын кузнеца Кириллы Уткина — Петьша. Тихо слезал маленький парнишка с печки и, прильнув к оконцу, смотрел на гору и ждал, когда опять придет сохатый. Было парнишке в ту пору десять годов — не больше. «Вот вырасту большой, буду робить с тятей в кузне и откую клинок, а на нем вытравлю гору, как Косотур, и пруд кругом, а на горе сохатого, как есть такого же живого, с рогами, и чтобы каждая шерстинка на нем была видна», — думал Петьша про себя.

И ведь отковал! Лет двенадцать Петьше было, когда его отец в кузницу привел и начал приучать к ремеслу. А года через два сын подал отцу клинок, на котором целая картина красовалась. Все было на ней: и горы, и леса, и сохатый на шихане. А некоторое время спустя Петр Уткин стал отменным мастером на Урале. Большой был в Отечественную войну 1812 года спрос на клинки. Уткинские же клинки только генералам шли в награды.

Одним словом, хоть и не скоро в ту пору вести доходили, а все же молва по всему свету начала гулять про златоустовских мастеров. И сегодня в Оружейной палате в самой матушке Москве лежат на бархатных подушках клинки Уткина и Бушуева… Да что говорить, большие мастера трудились в добром златоустовском гнезде возле Косотур-горы. Недаром и поговорки про их умение рождались в народе, вроде такой: «На Косотуре отливали, а в Измаиле стены дрожали».

Пылали горновые печи в Златоусте, и над тайной булатной стали бились мастера, а с ними самый большой чародей — Аносов. Любили его работные люди и не раз говорили между собой: «Ране-то Павла Петровича, бывало, мимо господского дома пойдешь, аж руку ломило — шапку снять, а при Аносове — сама рука тянется к голове… Вот оно дело-то какое!»

В ту пору работали в Златоусте и немецкие мастера. Не верило горное начальство в умение наших мастеров. Выписывали немецких. На славе они были тогда, и наособицу золингеновские гремели. Большие деньги им платили. Только справедливости говоря, наши мастера этих золингеновских были куда выше и по силе клинков и по красоте отделки. Оттого и боялись немцы: поймет наше начальство и прогонит. Пытались они вызнать у наших мастеров секрет чеканки, только и тут у них осечка вышла. Шуточками да прибауточками отговаривался тот же Уткин. Говорят, как-то раз оружейник из немецкой улочки шибко пристал к Уткину, он и сказал:

— Есть за Таганаем гора. В той горе пещера. В той пещере вход. Семь дней и семь ночей на брюхе ползи до новой пещеры. Во второй — посередке стоит большой сундук, обитый железом. Не подходи к нему, в нем змеи спят. Еще семь дней ползи. Опять в пещеру угадаешь. Там новый сундук с черепами увидишь, только серебром обитый, но ты ползи дальше. До седьмого сундука доползешь. Вот в нем на семи замках и закрыт мой секрет, как я клинки кую…

Когда же стал Петр первым мастером и первым помощником Аносова, то от немецких оружейников уже не присказульками отговаривался, а твердо говорил им:

— За тайну своего дела еще наши деды держались. Фабрика или кузница, где холодное оружие куется, — это тебе и наступление и оборона. К чему мы будем вам открываться или кому другому?

А тут еще новое дело приключилось. Стали немецкие мастера в русскую веру переходить. И все из-за заводских красавиц получалось. Принялись они к этим красавицам сватов подсылать, как заведено было в ту пору на Урале. Да и между собой у них разговоры пошли, что все равно не перебольшить им аносовских мастеров. Видать, как прижились гости на Урале, так спесь-то свою потеряли. Забеспокоилось немецкое начальство от таких вестей с Урала. Принялись они из Германии одного за другим нарочитых посылать в Златоуст. Были среди них и умные и добрые. Мастера большие. Но опять же добиться ничего не могли.

Только самый последний из приезжих герр Роберт Готлиб Штамм, крикун и злюка, каких бывает мало, увидел такое, что наконец понял все. Собой толстенький, на коротких ножках, но весельчак отменный и танцор, он на все времена года характер имел. Ходил в мундирчике со светлыми пуговками, в башмачках на высоких каблуках — по тогдашней моде. Смешным нашим богатырям казался.

Ну вот. Приехал в Златоуст, перво-наперво принялся допрашивать оружейников. Как, мол, посмели признать себя ниже аносовских работных. Особенно допекал чеканщиков.

— Позор! Германия! Золингеновский оружейник! Позор! — кричал он, стуча о пол каблуками.

И только позднее, когда пообвык да пригляделся, начал понимать — отчего рисунок на саблях у русских жизнью дышит — не в пример их, немцев, бледным насечкам…

Как-то раз герр Штамм дознался, что в последние дни перед Новым годом не выходит Аносов из цехов. Плавки одна за другой проводились там. Озлился Штамм, узнав про такое. Не мог он придумать, как выведать тайну о булатной аносовской стали. Покоя лишился герр. И вдруг в это самое время кто-то из оружейников донес Штамму, что в деревне живет старый охотник, у которого якобы хранится редкостный клинок, с рукояткой из одних самоцветов. Нашел клинок старик где-то на перевале, в чащобе.

Повеселел герр Роберт Штамм. «Герр Аносов! Поглядим теперь чья возьмет! — ехидничал Штамм про себя. — Булат ли получается у вас? Может быть, такая же поделка, как у нас? Надо скорей найти этого старика и отобрать у него клинок!» Торопил он помощников своих, а потом, укутавшись покрепче в медвежью доху, сам поехал искать старика. Говорят, корысть и зависть могут далеко человека завести. Вот и погнала корысть Штамма в дальнюю дорогу. Только снег летел из-под полозьев санок да мороз пощипывал герру нос.

Нашел Штамм башкирскую деревню, а в ней деда-охотника. С гордостью рассказывал гостю дед Нурлат, как он нашел клинок на перевале. Потом бережно достал из старого мешка дорогую для него находку, завернутую в пять волчьих шкур, и подал Штамму.

— Сказку слушать надо. Сказку про Уреньгу. Батыр была, а не девка. Ее клинок! Многие джигиты искали его в горах, но ни один не нашел, а мне старику достался.

Но не до сказок было герру Штамму. Много он сулил Нурлату за клинок, а дед, хоть и жил бедно, только головой качал, давая понять гостю, что такое не продается. И тогда Штамм чуть ли не силком с кучером своим одели старика и, посадив его в кошевку, — айда с ним в Златоуст.

Было это в самый канун Нового года. Ночь выдалась морозной. Старик Нурлат чуть не замерз, пока ехали до завода. Едва отошел у Штамма в доме. А того большая новость ждала. Последовало приглашение от Аносова пожаловать в цеховую контору — присутствовать при новой плавке стали с узором булата и взглянуть на клинок из такой стали. Немедля, как только отошел Нурлат от стужи, поехал с ним Штамм в контору.

Старик ни на минуту не расставался с клинком. В конторе у Аносова в эту новогоднюю ночь было торжество. Много там собралось народа. Шутка ли сказать! Самая лучшая сталь в то время. Ну и радовались люди, а больше всего сам Аносов. Серьезный был человек. Когда опыты ставил — только держись. Добрый, а брови над переносицей сдвинуты, как две грозных тучи. Не от злости, а от думы глубокой. Тут уж коли замешкался — берегись. И опять — не наругает, не накричит, как другие господа, будь они неладны, а скажет острое слово — как срежет.

Ну, а сегодня ходит довольнешенек, всем улыбается, над глазами — ни облачка. В такой момент он уже не мог обойтись без шутки. Вот и говорит:

— Ну, потеснись теперь, чугун, и ты, матушка крична! Красавица из восточной сказки будет здесь хозяйкой.

Вот тогда и показал Штамм клинок Нурлата. Люди потом говорили, что поначалу Аносов даже от удивления крякнул, хотя у себя хранил немало редких клинков. «Откуда у Штамма могла оказаться такая красота?» — подумал он про себя, но, увидав хозяина клинка, догадался. И, может быть, на какое-то время, забыв про свой только что рожденный клинок, радостно воскликнул:

— Чудо-то какое! Из Дамаска этот клинок! Это ясно! — повторил он несколько раз. — Заодно и проверить можно, чей клинок сильней, чья сталь крепче и надежней. Добрая находка у вас, почтеннейший герр Штамм.

Только и ждал этих слов Штамм. Живо засуетился, повеселел.

Пробовали оба клинка, как полагалось. Тончайший шарф резали на весу, кидали в сосну, что стояла во дворе. Резали железо, будто хлеб. Оба клинка были словно братья. И тогда герр Штамм от волнения вскочил с кресла и, заикаясь, потребовал скрестить клинки… Скрестили. Зазвенели клинки в руках двух мастеров. Тишина стояла, как ночной порой в лесу. И когда последний раз прозвенел в руках мастера новорожденный клинок, то клинок Уреньги чуть согнулся и в изгибе зазубринка легла. Аносовский же клинок каким был, таким и продолжал мерцать, переливаться — ни единой самой крохотной царапинки не осталось на нем…

И тогда Нурлат подошел к верстаку, на котором лежали оба клинка, и, взяв их в руки, сказал Аносову:

— Барин! Возьми мой клинок, хоть и старше он и много лет пролежал в земле. Пускай будут оба рядом. Только бы шайтан не подшутил. Украсть может. Сказку про Уреньгу слушать надо. Ее клинок.

— Спасибо тебе за сказку! — Аносов крепко поцеловал башкира. Хорошо наградил его Аносов.

А Штамма будто подменили. Скинув с себя важность, посветлел лицом и, забыв про свой чин, а главное, — зачем был послан на Урал, — подошел к Аносову и пожал ему руку.

— Вы, герр Аносов, творил чудо! — Просто, без корысти и зависти сказал он: — Но при чем тут сказка? Не понимайт.

— Достопочтеннейший герр Штамм, — ответил Аносов. — А может быть, сказка — это как раз то, чего не хватает вашим мастерам?

Штамм внимательно посмотрел в глаза Аносову, полные лукавых смешинок, и ничего не понял.

— Не понимайт, — еще раз повторил он.

А вечером, на другой день, уже в гостях у Аносова, на балу, ведя спокойный разговор, Штамм поведал управителю златоустовских заводов о своих бедах и думах. Одним словом, перед Аносовым сидел в глубоком кресле не мундирчик со светлыми пуговками, в башмачках на высоких каблуках, а оружейник.

Через несколько дней отбывая на родину и прощаясь с Аносовым, Штамм заверил, что посланцев из Германии не последует больше. Когда сани тронулись, он оглянулся в последний раз на завод, заснеженный пруд и Косотур-гору, над которой разливалось восходящее солнце. На самой вершине горы четко обозначился силуэт красавца-лося. Будто явился он из сказки и встал над горами как символ уральской земли — в ореоле слепящего света, таинственный и прекрасный.

И каким-то особым чувством понял Штамм, на что намекал Аносов, говоря о сказках. Великая земля рождает великие дела и великих людей. Тройка горячих коней уносила Штамма на запад. А он все стоял и стоял в санях с непокрытой головой, любуясь Косотур-горой.

…И снова над Уралом метели бушевали — не один десяток лет. Снова по весне шумела Громотуха, а заводской летописец заносил в свою книгу вести о новых и новых делах златоустовских умельцев.

…1965 год. Двадцать лет прошло со дня Победы над фашистской Германией. И в честь этой даты златоустовские мастера создали новое чудо — меч Победы. Давно в задумках, когда был еще подростком, хранил мечту Леонид Нурлич Валиев повторить дедовское мастерство. Подолгу глядел на старинные клинки, на их насечки и рисунки, читал о Бушуеве, Иванке-Крылатке, а больше — об Уткине, мастере, воспевшем на стали Косотур-гору.

Клинок Уреньги — древняя сказка, а меч Победы — светлая быль, созданная трудом и сердцем нашего современника. Значит, недаром ныне златоустовских умельцев наследниками доброй славы аносовских времен называют.

 

Золотое слово

Слава про златоустовских мастеров по всему свету летит, как крылатая песня. Лучших мастеров — граверов по булату — во всем свете не сыскать! Одного Бушуева взять. Все страны мира облетела слава о нем — о его крылатом коне на стали. Недаром получил прозвище: Иванко-Крылатко. Только вот про словесных дел мастеров сказы забываться стали. А жаль. Взять хотя бы Крапивина Тимофея: когда-то первым сказочником был.

Есть на земле камень — хрусталь. Самой чистой воды он бывает. Кристалл к кристаллу. В горах он рождается. Но вдруг попадает такая красота в подземные воды. Примется вода хрусталь крутить, бить о другие камни. И до того дотрет, что от кристалла один окатыш останется. Поглядишь на такой камешек — и глаз не остановишь. Пройдешь мимо такого камня, пнешь ногой, чтобы на дороге не мешался, и все… Но попробуй отбей от такого окатыша кусочек и увидишь, какой он внутри чистый, прозрачный — ну настоящий хрусталь, каким бывает он рожден в земле.

Вот таким окатышем и был в жизни Крапивин Тимофей. Беды и невзгоды били его, колотили. И все же остался Тимофей сердцем чист и ясен. Оттого и сказки любил он говорить, словно малое дитя. Работал он на томилках. Уголь жег, гнал смолу, деготь, одним словом, век свой в лесу прожил. Да еще в земле копался и про камень, будто про живых людей, рассказывал. Как по-писаному читал. К тому же все с умыслом и со значением. А то своим словом будто крапивой обжигал. Вот потому и получил прозвище такое — «Крапива».

Как-то раз к Крапиве сосед пришел. Славный, добрый был мужик. Хорошо знал его Крапива. На одной Кабацкой улочке родились. Работящий, молчаливый такой. Зато жена у него была — всем бабочкам баба. Языкастая да бойкущая. Ты ей — слово, а она тебе — десять… В мать и дочки угадали…

— Пособи, Тимофей Егорыч! Уважь по-соседски! Век не забуду! — сказал сосед.

— Это, поди, насчет твоих девок? — сразу же догадался Тимофей, зная про беду его.

— Про кого же больше? Одна у меня беда неизбывная. Отучи какой-нибудь страшной сказкой моих девок, заодним и жену, чтобы не бегали в господский дом. Один стыд от людей. Все люди норовят господский дом стороной обойти, а мои будто мухи туда липнут, ровно там ворота намазаны медом.

— А ты не пытался их подобру учить? — спросил соседа Крапива.

— Как не пытался? Не помогло. Всей улицей их недавно люди срамили, что отцовскую рабочую честь позабыли. Да только моим девкам хоть бы что. Особенно старшей — Катерине. Ей людское слово, что дождик по весне. Пока идет — мочит. Перестал — высохло все. Пока ругали — присмирела. Перестали ругать — за свое взялась. Палкой не выгонишь из господского дома. Ты ведь сам редко бываешь на заводе, вот и не ведаешь про наши дела.

— Может, у нее выгода какая — потрафлять господам?

— Какая там выгода! Только обноски господские домой приносит. Намедни юбку барыня Катерине дала. Тряпье, но сшито, известно, по-господски.

— А ты бы плеточкой девку стеганул.

— Нет, Тимофей Егорыч, не тот характер имею. Только больше дурь в голову ей забьешь. Надо, чтобы человек своим умом дошел, что чужая одежда чужим потом отдает…

Задумался Тимофей. Не сразу ответил он соседу. Ну, а когда надумал, то сказал:

— Трудненько отвадить твоих девок и жену от такого зла. Лакейством оно зовется.

И хоть не давал Крапива соседу слово, а пособил. Правда, не скоро, а когда пришел черед соседским девкам отводить посиделки. Такой неписаный закон был раньше на Урале по заводам и деревням. После работы ведь некуда было деваться девушкам и парням. На таких вечерках девушки пряли, вышивали и песни пели…

В тот год выдалась ранняя зима. Чуть не в сентябре наступили холода. Поневоле заберешься в избу на посиделки. Пришел черед отводить их соседским девкам. Собралась девичья ватага у соседа в доме. Пожаловал и дорогой гостенек — Крапива. Молодежи в радость: еще бы, первый сказочник на заводе.

Когда же все угомонились, хозяин подал гостю чарочку доброго домашнего вина, и Тимофей начал свою сказку. Поначалу, как всегда, прибаутки говорил, вроде такой:

— Вчерась пошел в баню я. Мылся-мылся, да бес все мешал. То паром обдаст окаянный, то вехотку спрячет. Рассердился я на него и ошпарил нечистого кипятком до хвоста. Только, видать, я так размахнулся, что бес от страха убежал. Убегая, он в предбаннике леденцы оставил.

И Крапива, выгребая из карманов леденцы, принялся ими угощать девушек.

— Ну, а теперь и сказку скажем, — степенно выговаривал Крапива, усаживаясь возле печки.

— Жила-была в нашем заводе девица одна. У отца с матерью как цветок росла. Только господам уж больно старалась угождать. Углядела барыня такое со стороны Лукерьи — так девку звали. Живо ее в господский дом взяла, вроде как в услужение к барышням приставила ее. Тычки господские и их насмешки Лукерье нипочем. Знай верой и правдой служит господам. Только, чем далее у господ служила, тем злее становилась. Конечно, не на господ злилась она, а на люд простой. Ведь не нами говорено: с кем поведешься, от того и наберешься. Кто из наших заводских жалел Лукерью за это самое ее лакейство — дескать, ума вовсе лишилась девка. Кто варначкой называл. Кто проклинал да ненавидел. Господа же только Лукерьей всем глаза кололи. Дескать, не вам она чета — непокорным и непослушным. А Лукерье и не стыдно.

И вот как-то раз приехали к господам гости из какой-то чужой страны. Но по-нашему они лопотали. Приказал хозяин управителю наших заводских девок собрать на хозяйский двор. Песни петь, хороводы водить.

— Да чтобы пели они веселей и в лучшие наряды оделись! — наказывал управитель.

Пришли наши девки на круг — одна другой краше: знай, мол, наших. В тонкопряденные сарафаны нарядились, да все разной расцветки. В косах ленты, на ногах лапотцы. Ну, не девки, а цветки. Ахнули гости от такой красоты. Глядят — не наглядятся. Тут же принялись скупать по заводу девичьи наряды. Сказывали потом старики, что у них там стали под наших девок рядиться… Только одна Лукерья господские обноски на себя напялила. На смех людям вырядилась.

Когда же наши господа сами собрались за границу, то прислуги немало повезли с собой. Взяли, конечно, и Лукерью. Все девки ревели ревом, а Лукерье одна радость. Гусыней ходила перед народом…

Много ли мало, а целых три года пробыли господа в загранице. Воротились на Урал, видать, совсем без денег. Порастрясли их по чужим краям. Принялись пуще прежнего притеснять работных. Надо было ведь наверстать потерянное. Воротилась и Лукерья. Вовсе бесстыжей стала. Наденет платье. Плечи оголит и примется ими крутить и ужиматься. Думает, что ей завидуют девки. А к народу вовсе озверела, потому что старшей над всеми стала. Так с плеткой и ходила. То и гляди — ни за что ни про что ударить норовила. Девкам да молодайкам-женам и вовсе от нее житья не стало. Сама толстая, разукрашенная. Разные помады на ней. Одним словом — заграничная особа. Пробовали люди жаловаться на нее управителю завода. Да куда там!

Один раз по весне зашли на завод странники. Народ прохожий. Было их человек десять. Раньше-то простой народ по Уралу пешим ходом ходил. Да и не только по Уралу. Наскучит век свой на одном месте жить, вот и катанут пешочком, к примеру сказать, в Киев или до матушки Москвы. А все больше шли в Сибирь искать спасения от неволи. Одним словом, немало таких странников через Урал проходило. По дороге заходили они передохнуть под крышей. Заодним попариться в баньке. Как полагалось в старину, таких странников хорошо встречали люди. Заводское начальство, барыньки наособицу, тоже не обходили странников. Любили барыньки послушать разные слухи. Что делается у соседей на других заводах? Где был пожар? Где засуха? Старались не обидеть прохожих, а то, чего доброго, разнесут по свету худую молву о них. Побаивались хозяева заводов этих странников далеких…

Приказала хозяйка завода управителю, управитель — приказчику, а тот Лукерье распоряжение дал: как будет хозяйка выходить из дома, так и подвести странников для милостивого разговора с ней. Народ собрать в сторонке у леска — пусть глядят на барскую милость и доброту к странникам прохожим. Собрались люди, только все больше старухи да малолетки пришли, хоть и воскресенье было. Не хотели мужики и бабы на господское представление глядеть. Зато Лукерье — раздолье. Для ее злого сердца. Словно клещ ей в язык впился. Принялась она кричать на старух, закипела, как на большом огне уха:

— Тут барыня станет… А отсюда странники подойдут… — и подалась к попу наказывать, чтобы по выходу господ ударить в колокола.

— Пущай знают странники, как их встречают в Златоусте.

Своим-то заводским такое не в диво было, а вот странникам на удивление. Стояли они в сторонке кучкой, боялись пошевелиться. Только один из них, старик, был будто не из пужливых. И по виду какой-то вовсе не такой, какие бывают странники. Статный да красивый, только бородой сед и кудри на голове сбела. Одежда на нем тоже в отличку была. Будто и рубаха из холста, и лапти, и портки — все, как у других стариков, а вот повернется — и сразу видно: не простой человек.

Даже ребятишки заприметили такое. Одной Лукерье старик не поглянулся, что не смирный вид был у него. Как стоял, так и не пошевелился, хотя другие странники давно в сторонку отошли, как требовала Лукерья. Увидала она такое, аж задрожала вся. Губы поджала — и хлесть старика по спине…

Ахнули все, кто тут стоял. Странники всегда были в почете, а тут — огреть плетью.

— Вовсе рехнулась Лушка, — кто-то вслух сказал.

Потемнело лицо у старика. Лохматые брови в одно крыло сошлись, от гнева в глазах искорки заиграли. А как Лукерья его огрела плетью, повернулся к ней, ровно ему и не больно вовсе, поглядел на нее и сказал:

— Брось плеть, неразумная!

И близко-близко к Лушке подошел. У той от злобы пена на губах появилась. Зашипела она на старика:

— Уходи, окаянный, туда, откуда ты пришел! Чего тебе надо? Здесь я в ответе перед господами.

И только хотела опять огреть старика плетью, как из дома показалась сама барыня и целый выводок приживалок. Увидев господ, Лукерья пуще прежнего остервенела. Решила, видать, еще большую верность показать. Вот, мол, глядите, как я стараюсь. Но в этот раз она перестаралась. Не успела поднять плеть Лукерья, чтобы снова стегануть старика, как вдруг старик громовым голосом сказал ей, да так, что горы загудели:

— Отца Урала тебе не столкнуть с места, какой бы плетью ни стегала!..

Загремели горы. Ветер поднялся. Молнии засверкали. Треснула вдруг земля. И Лукерья в трещину, словно в дудку, провалилась. В испуге замерли люди. Господа попятились назад. Задком, задком, да и в дом поторопились. Видать, сразу догадались, как бы с ними не случилось такое. Знали они свои грехи перед народом. Лукерья же в это время, ползая по дну дудки, кричала в страхе:

— Батюшка Урал, прости меня, не наказывай!

И принялась карабкаться из дудки. Только вылезла наверх, хотела подняться на ноги, опять ударил гром и «У-у-у» — загудели горы еще пуще. Лукерью будто придавило.

Тогда старик сказал:

— Не я тебя наказываю, а ты сама наказываешь себя. За то, что руку поднимаешь на тех, кто тебя вскормил и вспоил. Корыстью ты убила красоту свою. Погляди кругом. Видишь — никто тебя не жалеет. Угождая господам, ты не человеком стала, а вся скривилась. Твое сердце почернело. Вот и лежать тебе у дороги черным камнем.

Затем, поклонившись всему народу, он тихонько к лесу пошел. Глядели люди вслед и понять не могли: шел вовсе не старик, а могучий богатырь. И пока глядели на него люди, не приметили, что стало с Лукерьей. А когда повернулись, большой камень на земле лежал. И был он черный, грязный. С той поры все — и люди, и звери, и птицы — обходят этот камень стороной. Говорят, как рукой сняло лакейство с дочерей соседа Крапивина.

Вот и выходит: руки мастера булат куют, а слово золотое человека человеком делает. А еще добавляют, что золотое слово — самое простое, сердцем сказанное…

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...