Сегодня День пограничника, а 24 мая отмечали 100 лет Борису Дубровину. Его творчество напрямую связано с этим праздником, много стихов написал Борис Дубровин о трудной и опасной службе пограничников. Сам он побывал на всех участках Государственной границы, был в засадах, нарядах, секретах. «Я объездил все границы Советского Союз кроме норвежской, — с гордостью рассказывал Дубровин. — Прежде, чем посвятить нашим воинам-героям цикл стихотворений, неоднократно отправлялся в засады, наряды, секреты. Главное, что вынес из тех поездок и встреч —пограничники, охраняющие наши рубежи, достойны самой искренней благодарности». В 1969 году сразу после конфликта на Даманском рванул туда, своими глазами видел пробитый пулей комсомольский билет одного из наших пограничников. Дубровин имеет все знаки пограничной доблести. Юрий Андропов наградил Дубровина медалью ««За отличие в охране государственной границы СССР». Его книга с циклом стихов о пограничниках «Скрытая нежность» получила диплом Литературной премии Министерства обороны. Дубровин — лауреат республиканской премии Туркмении за книгу «Дыхание границы».
* * *
Льву Озерову
Я — с границы,
Я только что сбросил
Груз оружья, подсумка, сапог...
Над страницей
Досрочная осень
Простодушно колышет листок.
Вот он кружится, точно от зноя,
На страничной дрожит белизне...
Может, рушится
То, что весною
Представлялось незыблемым мне.
Ни о чем — этих строчек изломы,
Дружно брошенные в забытьи:
Над тяжелым письмом
Невесомы
Безоружные руки мои.
Дыханье границы
Дозорные вышки
Среди облаков.
Тревогою дышат
Порывы ветров.
В ущелье таится
Всю ночь темнота.
Дыханье границы
Рядом всегда.
Придешь из дозора,
Уснешь в тишине,
Но грозные горы
Увидишь во сне,
От них не укрыться
Тебе никуда:
Дыханье границы
Рядом всегда.
Другие дороги
Тебя позовут,
Но ветры тревоги
С тобою живут.
И в мирных зарницах
Сквозь дни и года
Дыханье границы
Рядом всегда.
Пограничная тропа
На скалистой высоте
Вдоль насупленного рва,
Точно жилка на виске,
Пограничная тропа.
Лишь кузнечики слышны,
Где некошена трава:
Паутинка тишины —
Пограничная тропа.
Ветку сонную качни —
И взметнется сквозь хлеба
Штык прожектора в ночи —
Пограничная тропа.
И звездой озарена,
И колосьями герба
Неприступная стена —
Пограничная тропа.
На смену поста
Смотри не оступись:
Как на весу
Во тьме тропинка...
Отдохнуть пора нам:
Дорога ввысь —
Сквозь лето,
Сквозь весну,
Сквозь осень
И — к зиме,
Окутанной бураном.
Товарищ спас
Тебя:
Ведь с высоты
В ночь пропасти
Мог запросто сорваться...
В который раз
Задумаешься ты
Над смыслом
Одиночества
И братства.
В Высшем пограничном училище
Как над лугами вольных рек,
Широко и багряно
Проносят знамя вдоль шеренг
Под рокот барабанов.
Курсанты соединены
Оружием отваги
И мужеством приведены
К принятию присяги.
Тут сыновья и тех бойцов
Из Брестской цитадели,
На ком спокойствием лугов
Фуражки зеленели,
Над кем знамен пробитый шелк
Был крепостью бессмертья,
Кто в сорок первом
Первым шел
У Бреста
В бой последний...
Тот бой
Над всеми стяг простер...
И лодкою стальною
Проходит бронетранспортер,
Как вдоль брони,
Вдоль строя.
В нем цвет, преодолевший тлен,
В нем вспыхивает резко
Свет крепостных кровавых стен
Нахмуренного Бреста.
«...Приказываю выступить на охрану...»
И твоему волненью не укрыться
От командира: вы лицом к лицу.
Охрана государственной границы
Впервые поручается бойцу.
Нечаянно
Ты
Чувствуешь
Впервые,
Как обретают на тебя права
Чеканные, скупые, уставные,
Законом закрепленные слова.
В порыве промолчал,
Но в это утро
Ты стал взрослее в мирной тишине:
Впервые,
В этот час,
Сию минуту
Ты на переднем крае — на войне.
Граница сквозь годы
1
То скромно, то гордо
Ее полоса —
Граница сквозь горы
И сквозь леса.
Стрелой, полукругом,
Сосной на ветру —
Граница сквозь вьюгу
И сквозь жару.
Сквозь все непогоды
С упорством бойца —
Граница сквозь годы
И сквозь сердца.
2
Трон стремительный прочерк
В перебежке теней:
Вертолеты стрекочут,
Обгоняя коней.
Но взлетает рывками
На подножие гор
Точно слитый с конями
Пограничный дозор.
И в галопе веселом,
Как в лучах-стременах,
Села, будто бы седла
На холмах-скакунах.
3
В предрассветной дымке на весу
Скала над нами...
Отдохнуть пора нам:
Дорога ввысь —
Сквозь лето,
Сквозь весну,
Сквозь осень
И — к зиме,
Окутанной бураном.
Несмело в небе
Стынут льдинки звезд
Над ширью гор,
Снегами убеленной...
Мы — смена,
Приходящая на пост,
«Сибирью» именуемый
Законно.
Изнемогла Туркмения
В жаре,
Внизу, вдали,
Но, холод принимая,
На лыжи здесь
Вставая в ноябре,
Мы с них сойдем,
Пожалуй, только в мае.
И, как сейчас,
Над выступами гор,
Наполнив нас
Готовностью всевластной,
В который раз
Придвинется в упор
Безмолвие,
Тревога и опасность.
И притаясь
И напрягаясь весь,
Чтобы врагу и ночью
не пробраться,
В который раз
Задумаешься здесь
Над смыслом
Одиночества и братства.
Ведь это здесь,
Буранами пыля,
Над бездною
Тропинкою витою,
Как ночью песнь,
Кончается земля
Отвесною
И дикою грядою.
4
Вот колодец пред тобою,
Замеревшем на скале:
То с водою снеговою
Углубление в земле.
Черпай воду просветленно,
Хоть она и не сладка...
Два наполненных бидона
Оседлали ишака.
И повез он воду эту,
Не распугивая птиц,
От колодца до пикета
Мимо пристальных бойниц.
Вот скуластый непоседа,
Деловито семеня,
К нам притопал до рассвета,
Лбом уперся в дверь пикета:
Разгружайте, мол, меня.
5
На автомате стынущем рука...
Затвор уже в закатной позолоте...
И подо мною рыщут облака,
Как будто бы лечу на самолете.
А рядом,
Ни жива и ни мертва,
Дрожит арча
С тропинкой по соседству.
И ветер заползает в рукава,
Надеясь хоть под шубой
Отогреться.
И вдруг твоя улыбка
Предо мной,
И слышу твой весенний голос:
«Здравствуй!»
Как будто бы ты властна
Над зимой,
Над высотою гор
И над пространством,
И так тебя
Я близко вижу вдруг,
Как будто бы и годы
Не промчались,
Как будто ни размолвок,
Ни разлук,
Как будто никогда не разлучались,
И просто путь мне застили снега
И горы в предзакатной позолоте...
Но ты уже совсем недалека,
И як тебе лечу на самолете.
6
Мечущийся ветер
Стиснул высоту —
В шубе
Ночью летней
Стынешь на посту.
Где уж тут укрыться!
Снегу намело.
В теплых рукавицах
Пальцам не тепло.
Я гляжу как с неба:
Под рукой моей
Километры снега,
Скал и пропастей.
Там, у гор подножья,
Вон за той скалой
Сжечь наряды может
Туркестанский зной.
Там друзей в дозоре
Опаляет май:
Жарко в гимнастерке,
Просто — хоть снимай...
7
Покрытая солнечным лаком,
В скале, на карнизе нагом,
Блестит вопросительным знаком
Гюрза над орлиным гнездом.
И если не справиться с нею,
Гнездо она разворошит...
А я и не ведал, что змеи
Таких достигают вершин.
8
С каждым днем узнаю тебя лучше,
Ты судьбою мне дан.
Ты со мною всегда неразлучен,
Мой товарищ баян.
Перелив перламутра на зависть,
Словно звезды во мгле,
Словно звезд я небесных касаясь,
Остаюсь на земле.
Радость нашу и наши печали —
Все, чем жизнь велика,
Океанские штормы качали,
Стерегли облака.
Нас машины везли по брусчатке,
Нас олени несли
От Карпат и до самой Камчатки,
И — до Новой Земли.
Ты звучишь
Пограничным заставам
У твердынь рубежа.
Согреваешь людей неустанно,
Только правдой дыша.
О любви, о моих бездорожьях,
О засадах в пургу
Досказать мне, дружище,
Поможешь
То, что я не смогу.
И с тобою сквозь годы нам мчаться,
Потому что — друзья.
И нельзя никогда разлучаться:
Жить без правды нельзя.
9
Был я на дальней границе
Давно ли?
Помню:
Глядело на строй
Это лицо,
Что отковано волей,
Мужеством и чистотой.
Необходимый, стремительный,
Близкий,
Точно команда
«Вперед!» —
Это на каждой заставе
Дзержинский
Службу несет.
Видел в горах,
И в лесах я,
И — в поле,
Над пограничной рекой
Лица бойцов,
Что откованы волей,
Мужеством и чистотой.
Помню их глаз отдаленные искры,
Точно дыханье высот:
Это на каждой заставе
Дзержинский
Службу несет.
Вот уж полвека
Сражение длится,
Схватки всегда
Нелегки.
Только пока существуют
Границы —
И существуют враги,
Щит свой и меч
Не отложат чекисты,
Встав у врагов на пути,
Будет на каждой заставе
Дзержинский
Службу нести.
Безымянный пограничник
То медленно, то рывками,
То замирая в камнях,
С раздробленными ногами,
Подтягиваясь на локтях,
Он отдыхал немного,
Когда сознанье терял:
Полз прямою дорогой
Сквозь нескончаемый шквал
Туда, где едва приметно
В пробоине у ворот
Блестел заправленной лентой
Умолкнувший пулемет.
И, чтоб пулеметчик мертвый
Не был так одинок,
Около пулемета
Рядом с убитым лег,
Почувствовал взгляда цепкость
И верный наклон ствола...
Вот откуда Брестская крепость
Крепость свою брала.
* * *
В июне сорок первого,
В тот год
Был отзвук боя гулок и невнятен:
Казалось, это бьет
Не пулемет,
А вдумчиво постукивает дятел.
Мгновенье —
И схлестнутся грудь на грудь!
Штыки примкнуты?
Полон ли подсумок?
И некогда фамилии черкнуть,
Записку в гильзу стреляную сунув.
Среди стволов, поверженных в пыли,
Сырых корней раздвинув переплеты,
Здесь, в Беловежской пуще, залегли
Три пограничника
У пулемета.
Страшна багряных вспышек череда,
Последний счет секундам и патронам.
Но трое безымянных
Навсегда
Остановили вражескую роту.
...Восстановить
Хотя бы имена,
Хоть пару слов,
Хоть строчку — обелиску!
Ведь, может быть,
Из сотен гильз
Одна
Хранит бойцов
Последнюю записку.
Покрыла гильзы въедливая ржа,
Но обелиск, как ствол от пулемета...
И пулемету дятел не спеша
Все вторит сквозь несущиеся годы.
Неразговорчивость границы
Как прост я был,
Солдат-москвич,
Сосредоточась
У бойницы,
Я, попытавшийся
Постичь
Неразговорчивость границы.
Я становился
Тишиной,
Скалою южною согретой:
Невидимый
Во тьме ночной,
Я видел
Вражьи силуэты,
Сливался
С шорохом песков
И с неподвижностью тумана,
Смерзался
С выступами льдов
Униженного океана,
Понять,
Услышать бы на миг,
Неразделимо б с ними слиться...
Как мало я еще постиг
Неразговорчивость границы.
Граница
Как гильзы на дороге,
Как шрамы на руке,
Предчувствие тревоги
В знобящем ветерке.
Над бездною обрыв
Не верит тишине
Трепещущая ива,
Прильнувшая к стене.
Как одинок над хатой,
Над крышею рябой
Дымка клубок лохматый,
Подброшенный трубой.
Куделью завитою
Привязанный к посту,
Он словно успокоил
И ветер, и листву.
Таинственно и тонко
Над горным рубежом
Как пахнут листья домом,
И дымом, и теплом,
Близость границы
Лучами лучшими пожертвовав,
Край тучи
Солнце надсекло,
И, точно зеркало прожектора,
На вышке вспыхнуло стекло.
Томится вкрадчиво безмолвие
Рекой, зажатой в берегах.
Но вышка
Вспышкою напомнила,
Что тут граница —
В двух шагах.
Рубеж
Так высечена острыми углами
Гор ледяных зубастая гряда,
Как будто дым костров тысячеглавый
Окаменел в высотах навсегда.
Пожарищами — скал столпотворенье,
Куда тропа
Дозоры завела,
Где распростерлись пепельные тени
И снега невесомая зола.
Настороженным холодом границы
Охватывает мглистые посты,
Пронизывает матовые лица
Предчувствие скалистой высоты,
Но даже здесь — радары.
И короткий
Оборванный тревогой разговор...
Недаром волевые подбородки
Перехватили
Очертанье гор.
Гор пограничных глыбистые веки
Ресницами оправили леса:
Как будто целясь, сузились навеки
Глаза озер,
Как и солдат глаза.
Застава
Дом в пламени рассветного огня,
И окна — молчаливые бойницы,
Зарю высокогорную храня,
Алеет тускловато черепица.
Похоже: связки пулеметных лент
Образовали крышу над заставой
Окрашенная в необычный цвет,
Труба над крышей перископом встала.
А у солдат короткий перерыв,
И позади отвесные утесы...
Дозорные, оружье разрядив,
В курилке разминают папиросы.
И взгляд следит за тающим дымком,
За дымкой облаков на перевале,
За той скалой, где за полночь огнем
Цепочку нарушителей порвали.
Последний завершая разворот,
Минуя подступающие горы,
Здесь на посадку ласточка идет,
К восходу возвращаясь из дозора.
И короток, как вырвавшийся вздох,
Ее полет,
И крыльев взмах неслышен,
Но ласточки округлое гнездо
Как серый дот
Под черепичной крышей.
Пограничные будни
Среди отвесных коридоров,
Где скалы круглый год в снегу,
Взаимодействие дозоров
С тревожной группой —
На бегу.
Не знаешь, где взметнется вспышка,
Когда взорвется тишина,
Когда начнется передышка,
Когда окончится она.
На дозорной тропе
То не дыша, то болью отдавая,
Моря вбирает, горы и леса
Моя душа — контрольно-следовая,
Страны передовая полоса.
Она питает исподволь и скудно
Вблизи дозорной избранной тропы
Лишь корни — кровеносные сосуды
Пожаром обезглавленной травы.
Все чувствует: листа прикосновенье,
И дуновенье быстрого дымка,
И грустного клеста уединенье,
И пробужденье мглистого ростка.
Ее прожжет и охладевший пепел,
И волчий след, и заячья петля,
И перелет хромающего в небе
Отставшего от стаи журавля.
Следы дождя — беспечного десанта
В безмолвных блестках
Искристой слюды,
И — словно невесомы — диверсанта
Ночные ухищренные следы.
У контрольно-следовой полосы
Как смотрит он во все глаза
Издалека:
Распаханная полоса
Неширока.
Не замечающий засад
Средь тишины,
Пересекает диверсант
Рубеж страны.
Прошел? Не больно? Он — живой!
Судьбой храним?
Ожог контрольно-следовой
Неощутим.
Но бледен? Ноги подвели?
Бежать не смог...
Сквозь эту полосу земли
Пропущен ток.
Вдохнувший в ненависть любовь
И нашу боль,
Ток в двести миллионов вольт
Бесстрашных воль.
След
Луч фонаря разглядывает след,
Обнюхивает камня силуэт,
Ощупывает рваный полусвет,
Как на броне расплющенных дождинок.
И в рукавице тяжкая рука,
Пропитанная болью холодка,
Бестрепетно уже издалека
Предвосхищает новый поединок.
Недавно безмятежности полна
И нежности недавно отдана,
Сейчас с кинжалом врежется она
В того, кто подбирается с кинжалом...
Луч фонаря разглядывает след,
Обнюхивает камня силуэт,
Ощупывает рваный полусвет
Дождинок, что от ветра задрожали.
Дозорная вышка
На гребнях скал
Не скоро и растает
Снег вспененный —
У холода в плену.
С горы на гору
Взгляд перелетает,
Как бы с волны
Взмывает на волну.
Здесь пламенные
Выстужены зори
И от обвалов
Штормовой озноб...
Но над волнами
Каменного моря
Блеснул
Дозорной вышки перископ.
Зуммер
То вдруг под дождем, то в туманы
Ночною границей рожден —
Хотя его ждем постоянно,
Всегда неожиданность он.
И здесь он уже — на пороге,
Как яростный топот копыт:
Предвестием новой тревоги,
Предчувствием схватки знобит.
Он спящего вмиг образумит,
Коней переполнит грозой,
Подымет и мертвого зуммер
И бросит с оружием в строй.
Тревога
Тревога! —
Взрывается день над заставой.
Метнулись —
Тревога!
Солдаты с порога.
Врасплох не застала!
И смята усталость,
И звякнули шпорам
Затворы:
— Тревога!
Так кратки команды,
И пальцы так хватки,
Как сжат автомат
Мгновенно до боли!..
Предчувствие схватки
Становится схваткой —
Несутся солдаты,
Как отзвуки боя!
* * *
Все неизменно: и песок,
И ветка, согнутая вдвое,
И, словно птичья лапа, хвоя,
К которой камешек присох,
И крошку пестующий жук,
Здесь путешествующий утром,
Тебя приветствующий мудрым
Движеньем усиков, как рук.
Но ты склоняешься к тропе,
Ты опустился на колено:
Вчера все было неизменно,
А вот сейчас — не по себе:
Придавлен матовый песок,
И ветка, согнутая вдвое,
И, оторвавшийся от хвои,
Лег камешек наискосок,
И вдавленный в тропинку жук
Уже недвижен: не до крошек...
И, взглядом трогающий ежик
Травы примятой, встал ты вдруг:
Хотя следов как будто нет,
Да и трава совсем живая,
Но ты, зубов не разжимая.
Напарнику бросаешь:
— След!
Усталость
До рассвета посты проверял. Пересек
Столько сопок, что под небесами...
Только-только прилег офицер на песок,
А глаза закрываются сами.
Не успели глаза и сомкнуться, рассвет
В них стучится тревогою снова:
Неужели заложенный в сопках секрет
Недостаточно замаскирован?
Приподнялся.
И вот на заставу вошел,
Где наряд в напряжении замер...
Только-только присел на минуту за стол,
А глаза закрываются сами.
Но как пискнул песок под пятой сапога,
Как подковки зацокали рядом,
Как защелкнули диски наверняка
Заряжаемые автоматы —
Встал рывком!
Нет усталости! Все нипочем:
Так годами живет —
Не часами...
Только-только к стене прислонился
Плечом,
А глаза закрываются сами.
* * *
Надвигаются длинные руки теней,
Хочет пуща к тебе прислониться.
Сердце бьется от каждого шага
Сильней —
Ты идешь вдоль границы.
Воет ветер все глуше,
Все ближе гроза,
Где-то рядом опасность таится.
И дыхание глубже,
И зорче глаза —
Ты идешь вдоль границы.
Ты сливаешься полночью
С чащей лесной,
Чтобы в ней
До утра
Раствориться...
Ты окреп
От предчувствия встречи ночной —
Ты идешь вдоль границы.
Полет над границей
Тень крыльев за секунды пробежала
Там, где всю ночь наряд наш прошагал,
Где мы вчера, затерянные в скалах,
Оберегали братство этих скал,
Там, где оружье служит изголовьем,
Где выстрелом чревата тишина,
Где стала нашей плотью,
Нашей кровью
Границы, скал и воли крутизна,
Где, на доске обледенелой горбясь,
Скал под собой разглядывал оскал,
И где меня одолевала робость,
Когда я пропасть преодолевал,
Где мерзлые негнущиеся ветви
Мне помогли взобраться на обрыв,
Где, только вдруг лазутчика заметив,
К нему рванулся, страх свой позабыв.
Наперехват
1
Вертолет опускается в пыль,
Поднимая песчаную бурю,
Затемняя свеченье лазури,
Вертолет опускается в пыль.
Вертолет опускается в пыль,
Опуская тревожную группу...
Пот сбегает пилоту на губы:
Вертолет опускается в пыль.
Вертолет опускается в пыль —
В раскаленную бездну пожара,
Задыхаясь, опору нашарив,
Вертолет опускается в пыль.
2
Сквозь вихри пыли на земле,
Распространившие тревогу,
Четыре призрака во мгле —
Четыре лезвия пологих.
Еще вращаются винты,
Шасси пустыни не коснулось,
Стволы короткие видны,
Вдруг дверца с силой распахнулась.
С овчаркой выпрыгнул один,
За ним, сжимая автоматы,
Из вертолетовых теснин —
Все четверо. Их губы сжаты.
Путь диверсанту отсекли
Вдруг появившиеся гневно
Из пыли, как из-под земли,
Они, спустившиеся с неба.
Вертолет
Как бы по смертному уступу
Ведя наклон,
Сюда сейчас
С тревожной группой
Спустился он.
Что высота?
Сомкнулись стены —
Вокруг углы.
Края винта вот-вот заденут
За край скалы.
И лоб морщины раскололи,
Взгляд обострен:
Висит меж бездной и скалою
Над смертью он.
Чуть доворот,
Чуть не заметишь,
И, как в скулу,
В него вот-вот ударит ветер
И — о скалу.
Чуть отворот,
И — будешь бездной
Навеки сыт.
Но может враг
Вот-вот исчезнуть,
И он — висит.
* * *
Росинки на плоскости седы,
Штурвал отдает холодком.
И летом за час до рассвета,
За час до рассвета подъем.
Уже на лету посылая
Грядущему солнцу привет,
Винты темноту разгоняют,
Торопят, торопят рассвет.
И далям проснувшимся дорог,
Свершая дозорный полет,
Натруженный голос моторов,
Как голос рассвета, плывет.
* * *
Наш вертолет стрекочет молодо,
Готовый мчаться хоть куда,
И подбривают туче бороду
Четыре лезвия винта.
И над эпической безбрежностью
Уходим
В жаркий небосклон,
С почти лирическою нежностью
К щеке прижав ларингофон.
Пускай вокруг земля засушливая —
Водохранилище блеснет:
Твои желания подслушивая.
Тебе послушен вертолет.
Мелькают лезвия, готовые
И здесь, под нами, и вдали
Сбрить эту сыпь солончаковую,
Сбрить этот зной с лица земли.
Пограничный газик
Тропа дозорная —
Не скатертью!
Но он проносится по ней,
Как будто не касаясь
Скатами
Дорожной грязи и камней.
Хоть грязь тяжелая прилипчива,
Хотя наряд с оружьем в нем,
В руках шофера-пограничника
Он, безусловно, невесом.
Свет фар добавочных
Не гасится,
И обострен
Дозора взгляд,
Как будто вовсе не на газике,
А на прожекторе летят.
Нет, это аппарат особенный,
Хотя ворча, порой вздохнет:
Подъемы,
Рытвины,
Колдобины
Берет —
Куда твой вездеход!
Ему хвала не произносится,
Но газику, что с виду мал,
Когда он, может быть, износится,
Я сам воздвиг бы
Пьедестал.
«Газик»
И над бездною азартно,
И над впадинами скал
Путь отрезать диверсанту
Твой характер помогал.
И метелями избитый,
И чащобой вековой,
И пустынями испытан,
И пропитан высотой,
Пролетающий крылато
Через смертный перевал,
Генерала и солдата
Ты опасностью равнял.
С высоты
Вдоль перевала
Так несешься
В час ночной,
Словно ты не из металла,
А из скорости самой.
Кони в горах
Корни! Колья! Комья! Гоним
В чащу, в горы! Надсекло
Локоть веткой... Кони! Кони!
Скачут, мчатся высоко.
Хлопья пены сквозь ущелья
Вдоль срывающихся троп.
Кони! Кони! Кони мщенья —
Нарастающий галоп.
Что там пули!
Рядом с небом,
Презирая камнепад,
Кони бури,
Кони гнева,
Кони мужества летят.
На отчаянных высотах
Несмолкаемо гремит,
Словно выстук пулеметов,
Выстрел кованых копыт.
Бронекопытные войска
Кавалеристы!.. Но в ответ
Насмешку медленно обронят:
«На фоне мчащихся ракет,
Как черепахи, эти кони».
И продолжают свысока,
Так искренне и так устало:
«Бронекопытные войска —
Кавалерийская застава...»
Но средь заснеженных высот
На нитках троп —
На смертной трассе,
Где и не сядет вертолет,
Где не протиснется и «газик»,
Там попирают облака,
Там и сегодня неустанны
Бронекопытные войска —
Кавалерийская застава!
В надоблачной скалистой мгле
Они тропинкою отвесной
Летят с овчаркой на седле
И с автоматами над бездной.
И верится, через века
Не потускнеет ваша слава,
Бронекопытные войска —
Кавалерийская застава!
По обрывистым тропам
Неужели в седле удержаться смогу?
Он понес по обрывистым тропам!..
Я пытаюсь его осадить на бегу —
Он бросается диким галопом...
Разъяренною шпорой его резану,
Обойдусь-ка с ним резче и круче.
И хочу его бросить я на крутизну,
Только он обрывается с кручи,
Ударяет меня о скалы остриё,
Спотыкается вновь то и дело,
Словно бы не коня,
Словно сердце свое
Я опять удержал неумело!..
* * *
Сойти с коня. К траве склониться,
В траву зарыться с головой.
Ущелье. Южная граница.
Иран, повитый синевой...
В тени увидеть, где упали
Каменьев бледные торцы,
В зубчатых лепестках тюльпана
Горы рассветные зубцы.
Взглянуть в белесые высоты,
Услышать птичью болтовню,
Увидеть мир, который соткан
Во славу брезжущему дню.
И различить почти что рядом
Козы пугливые прыжки
И пограничного наряда
Неторопливые шаги.
И позабыть страду ночную,
Забыть секреты и посты...
И вдруг понять,
Постичь,
Почуять
Все обаянье простоты.
Вверх
Листья кипят на ветру,
Волны арыка кипят
И холодят поутру
Неотдохнувших солдат.
В иглах щетинистых трав
Сопка-дикобраз,
Сопку Зеленую взяв,
Позеленеешь не раз.
Кровь поползла по рукам,
Ссадины на сапогах,
И гимнастерка по швам
Треснула на локтях.
В объективе бинокля
Ночь — это день работы пограничной,
А днем, как ночью, выспишься —
Закон!
Таков непререкаемый обычай,
Но жажды сна
Не утоляет сон.
Полдневный сон!
Дурной!
Оцепенею!
Сон или явь?..
Проверь:
Меня спроси...
В бинокль десятикратный
Все яснее
Далекий берег вижу я
Вблизи.
Дом глиняный ссутулила разруха,
И у порога,
На земле седой,
Полулежит, как мумия, старуха,
Спаленная годами и нуждой.
В одежде яркой, старой и помятой,
Бредет турчанка — полночи темней.
Чуть дальше — вол,
И словно он в заплатах
Понурился, как нищий, у камней.
Поник чабан небритый у распадка,
Придавливает посохом песок,
И тощая проглядывает пятка
Сквозь латаный, разорванный носок.
Увиденному
Все-таки не верю.
Наверно, сплю?..
А ну, ровней дыши...
А может быть, гляжу
На дальний берег
Измученной бессонницей души?
Три богатыря
Вот с картины Васнецова
Соступили, чуть заря,
И коней торопят снова
Эти три богатыря.
Величавы и упрямы
Лица быстрых верховых,
Но не шлемы, а панамы
Пограничные на них.
Гимнастерки, а не латы
Потемнели на плечах,
И не луки — автоматы:
Вижу диск, а не колчан.
Вот и мимо пролетели
Под скалою навесной,
И у Муромца антенна
Заблестела за спиной.
Гарнизон в пустыне
Здесь не хватает и воды,
И кислорода не хватает.
Но мускулы твои тверды,
И воля у тебя крутая.
Опять учения чуть свет
И властный голос командира...
Тебя на карте Мира нет,
Но ты живешь во имя мира.
Во имя будущих времен
Неколебимая твердыня —
Неутомимый гарнизон,
Отодвигающий пустыню.
Ты нами в тополя одет,
Очерчен огоньков пунктиром.
Тебя на карте мира нет,
Но стал для нас ты целым миром,
Здесь верность долгу и любви
Сердца испытывает свято,
И поднимаются твои
Надежды, дети и солдаты.
Немало самых лучших лет
Тебе оставлено в наследство...
Тебя на карте мира нет,
Но ты навек — на карте сердца.
* * *
Вновь дозорною тропою — во тьму,
До восхода наряд наш назначен...
Триста солнечных дней — как в Крыму,
Только, может, бывает пожарче.
Даль зимою — белее письма,
Но всего рассказать не сумею.
Как на севере — эта зима,
Только, может, еще холоднее.
Днем и ночью с оружьем в строю,
И оружье всегда наготове.
Ну, а служба — как в горном краю,
Только, может, немного суровей.
В тишине и в минуты грозы
На границе хватает работы.
Года стоят порою часы.
Но, быть может, здесь лучшие годы.
На южной границе
Здесь принадлежащий к высшей расе,
Силой не рисуясь напоказ,
Хоть, конечно, и благообразен,
Несколько колюч дикобраз.
Привыкая к службе понемножку,
Здесь, где сопок хищная гряда,
Барса, точно ласковую кошку,
За ухом щекочут не всегда.
Слышишь сам, как грустно и устало,
По ночам сходясь за рядом ряд,
Просто деградируют шакалы,
Джазу подвывающие в лад.
И служа идее гигиены,
Подобрав стоически живот,
Совершают тощие гиены
Свой профилактический поход.
На рассвете, занятый котлами,
Выбравшийся в горы на часок,
Деловито голыми руками
Ловит кобр полтавский паренек.
Здесь и горы будто бы пригорки,
Подвиги — обычные дела,
Даже мусор в старое ведерко
Выметают крыльями орла.
Горный рубеж
Где вкрадчиво понятное молчанье,
По горному шагаю рубежу,
Подхваченный закатными лучами,
В блокгауза пещеру захожу.
Сквозь щель бойницы —
Первозданный хаос
Гранита, караулящего мрак...
Но чудится, что вся гора — блокгауз:
Опорный пункт в предчувствии атак,
Пытается он к людям примениться,
Укрыться в наползающей ночи,
И складки скал — отвесные бойницы,
Откуда бьют закатные лучи.
* * *
В тех песках плутать доводилось не раз,
Где слепили меня небеса,
Где плескался мираж родниками у глаз,
И песок забивался в глаза.
И хотелось не верить
Предчувствию зла,
Но я видел, что, жало тая,
Под улыбкою доброю
Злоба ползла,
Как ползет под цветами
Змея.
Пограничный Восток!
Среди сгорбленных гор
Всей запутанностью своей
Подступает лицо,
Как пустыня,
В упор,
Растопырив колючки бровей.
* * *
Ракета тонкой нитью —
Над сумраком обрыва,
Где только по наитью
Угадываешь иву,
Где около обвода
Невидимой излуки
Сочатся, как сквозь воду,
Расплывчатые звуки,
Где около заставы
Над чуткою травою
Повисла ночь усталой
Косматой головою.
Крутизна
Обшарены старательно, не наспех
Любой уклон привычный и подъем,
Обжаренные солнцем закавказским,
В панамах субтропических идем.
Немного автомат плечо оттянет
Не тяжестью, а теплотой своей,
Как будто перегрет очередями
Трассирующих солнечных лучей.
Горячий ветер медленно глотаем,
По горным плитам лезем...
Крутизна...
Щемящим кислородным голоданьем
По горло сыты...
Вот она — сосна,
Соскучилась над падающей кручей,
Вцепившись в несдающийся гранит...
Какой она выносливости учит,
Как вглядываться в каждого велит...
И ствол сосны на остром перевале
Рассказывает шрамами о том,
Какие грозы
Молниями рвали,
Какие бури
Брали на излом
И хоть сухие ветры прилетали,
Прохладой не дарили никогда,
Но даже кислородным голоданьем
Ее не задушила высота.
Передалась нам от природы сила
И повела дозорною тропой.
Та сила, что когда-то водрузила
Сосну,
Как флаг,
Над взятой высотой.
В канун зимы
Внимательность — талант,
Здесь, на земле родной,
Надежные посты...
Ты суетно не шаришь.
Товарищ, лейтенант,
С контрольно-следовой
Рассматриваешь ты
Округу, как товарищ.
Зайчата пронеслись,
Скрываются в кусты
Там, где кабан прогрыз
Петлю корней свирепо,
И стая уток ввысь
Срывается с воды,
Как будто вихрем брызг
Приподнимая небо.
Легко в канун зимы
Туманность облегла
Аракса берега
В синеющем просторе...
Зеленые холмы,
А там — предгорий мгла,
А там уже — снега
Иранского нагорья.
Предчувствие весны
Порошей первою неслышно
Улегся снег
На старый клен,
На крыши скошенные вышек,
На зелень листьев и погон,
На КСП,
На грань плотины,
На грязь дорожную осел
Так царственно невозмутимо,
Как будто это —
Насовсем.
И утро набирало силы,
Побаиваясь сделать шаг,
И солнце раннее светило,
Как бы сквозь матовый колпак.
Но вот уже лучи плеснули
Теплом насмешливым слегка,
И лужи свежие
Блеснули,
И в них нырнули
Облака,
В них отразилась
Стая птичья,
Промчавшаяся наугад,
И вместе с курткой пограничной
Калашникова автомат,
И холод смыт!
И свежесть дышит!
И вот самой себе вдогон
Капель летит
На землю с вышек,
С зеленых листьев
И погон.
И пограничник с наслажденьем
Слепил увесистый снежок,
Взмыв над плотины огражденьем,
Снежок и годы пересек:
Как будто снова
Детство рядом,
И снова
Школьная пора,
И не шагал он с автоматом
Тропой дозорной
До утра,
Как будто бы и след нащупав,
Он этой ночью на тропе
Седым Никитой Карацупой
Не показался сам себе...
Но только дышится
Все легче,
И полдень свеж,
И даль близка,
И по-скворчиному щебечет
Капель,
Танцуя на носках.
* * *
Над гремучею бездной сегодня засада,
За утесом на тесной тропе...
Поправляю получше ремень автомата,
Уходя, улыбаюсь тебе.
Улыбайся, когда поднимаюсь я в горы,
Улыбайся, когда замедляю шаги,
И, забывшись, рукой не хватайся за горло
И за мною вослед не беги,
Улыбайся, когда с перевала на скалы
Облаков растекается молоко...
Я полжизни отдал бы, чтоб ты не узнала,
Как срываются в пропасть легко.
Может быть,
Оттого до сих пор не срываюсь,
Что всегда выручает меня
Беззащитная мощь, всемогущая слабость,
Эта верность — улыбка твоя.
Жены офицеров
Вот — ночи начало
И сна забытье...
Еще не звучало:
— Застава, в ружье!..
Оружье проверив,
Уходит наряд...
Не спят офицеры,
И жены не спят.
Граница — в тревоге!
Заметили след!
Лучи на дороге
И вспышки ракет.
И кони — карьером!
Вернуться ль назад?
Не спят офицеры,
И жены не спят.
Назад прискакали
К рассвету они,
Коней расседлали,
Снимают ремни.
И лица их серы,
Туманится взгляд,
И спят офицеры,
А жены не спят.
При свете керосиновых ламп
Лампы керосиновые мирно
Трогают оружие в тени.
За стеклом встают
По стойке смирно
Часовыми полночи — огни.
Дышится заглохшею войною
В шорохе набрякшей тишины.
То желтеют лампы предо мною
Смутными коптилками войны.
Два бойца, мерцающие сталью,
С карты не спускающие глаз,
Бронзовыми статуями встали,
Но железа требует приказ.
И в глазах начальника заставы,
Что подходит к карте на стене,
Я увидел
Вставшего Дибраву —
Ротного, что сгинул на войне.
Голос сух, спокоен и негромок,
И глаза прищурены едва...
Вслушайся, неведомый потомок,
В эту ночь,
В поблекшие слова.
Что весь мир?!
Представь хотя бы волос —
Волосок тревожной тишины,
И услышишь близящийся голос
Никому не видимой войны.
Ночь в пуще
Ниже кроны сосновой
Созвездья горят,
На широких ветвях
Отдыхая...
Полусон тишины нарушает наряд,
Может быть,
Лишь глубоким дыханьем.
И опять переменчивых запахов
Мед
Отдает первозданностью дикой:
То еловой смолой,
То малиной пахнет,
То зубровкою,
То земляникой.
И со мной мимолетность богатства деля
Этой звездною ночью пахучей,
И меня
Неизведанная земля
Бескорыстию щедрости учит.
Подвижник
Памяти П. Н. Лукницкого
Ростом невысок, на взлете сил,
Он, мужая в перекройке мира,
Память о себе соединил
Навсегда с высотами Памира.
Смерть блестела взглядом басмача,
Трупами тропинки устилая...
Но его, наверно, и сейчас
Помнят пограничники Алтая.
Где гранятся горные хребты,
Он следы оставил, словно флаги,
На границе зла и доброты,
На границе страха и отваги.
Он страницы битв перелистал,
Рисковал, не требуя награды,
И его дневник — как пьедестал
Доблести блокадной Ленинграда.
Дух его, в котором новизна,
Дух, в котором личность, не личина,
Пламенем жестокости война
Не сожгла и не ожесточила.
И сквозь дали, годы и сердца,
Хоть порою приходилось туго,
Он пронес достоинство бойца,
Первооткрывателя и друга.
Он, перемежая свет и тень,
Краски, звуки, запахи вбирая,
Каждый день трудился,
Каждый день,
И себя, и время
Постигая.
Вглядываясь в горизонты глав
Книг его о жизни и народе,
Мы, его нежданно потеряв,
Сколько в нем высокого находим.
И на карте Родины моей,
И в литературе, на границе,
И в горах он, и в сердцах людей
Павел Николаевич Лукницкий.
Заозерная сопка
Здесь отец его
Памятным днем
Проходил
Над таежным
Тревожным пределом,
Эту тропку огнем
И отвагой прикрыл,
А погиб —
Заслонил ее
Телом.
И ладони раскинул,
Чтоб даже и пядь
Этой тропки
Не дать
В обиду...
Вот и выпало сыну его
Охранять
Край,
Отцовскою кровью омытый.
Есть в солдатской судьбе
Сокровенность высот,
Где доверье народа —
Награда.
По таежной тропе
Пограничник идет
Сквозь холодный огонь
Листопада.
И, наверное, чувствует он
Неспроста
Мимолетную тень на погоне:
На погоны легли
Два широких листа,
Словно две невесомых ладони.
Он глазами вбирает
Пылающий цвет,
Поправляет ремень автомата,
Словно это
Отцовский солдатский привет,
Долетевший до сына-солдата.
И зовет его тропка
И кедров печаль
Над солдатских могил изголовьем...
Заозерная сопка —
Узорная даль,
Заслоненная
Сердцем сыновьим.
Баллада о щенке
На ощупь мордой сморщенной порыскав,
Он лапами безвольными сновал.
Еще слепой, он грудью материнской
Резиновую соску признавал.
Беспомощный!..
Сжимался...
В слабом стоне
Мольба,
Как писк упавшего птенца.
Свернувшись, согревался на ладони
Задумчиво притихшего бойца.
Боец, в дозор шагающий с рассветом,
Ночами иногда недосыпал:
Намыливая мылом туалетным,
Щенка осиротелого купал.
Себя, однако, чувствовал он худо,
Слабея неизвестно почему,
Хоть самые изысканные блюда
Боец готовил Джеку своему.
Перед разлукой словно, на солдата
Смотрел он долго, безнадежно мал,
И друга с полуслова, с полувзгляда,
С полунамёка, видно, понимал.
В преддверии предутреннего часа
Был взгляд щенка на друга устремлён.
Казалось, не из шерсти, не из мяса,
Не из костей — из преданности он.
Так выжил Джек!
Проснувшись ранней ранью,
В казарме тёплой нежился пока,
С достоинством вкушал по расписанью
Блаженство пограничного пайка.
Лохматые распластывая уши,
Весь день щенок, посапывая, спал...
Пошатываясь, худенький, тщедушный,
Через порог едва переступал.
Но осмелел
И в первое же лето
Кота-бродягу взял он в оборот.
Сержантов, отправлявшихся в секреты,
Он проводил однажды
До ворот.
Застава вся запомнила густые
Те сумерки,
Когда, доверью рад,
Он с другом — пограничником
Впервые
Направился торжественно
В наряд.
Распоряжаться начал на заставе
И крыс бродить у склада отучил,
А рыжих лис, виляющих хвостами,
За шиворот к воротам волочил.
И, тушу косолапую заметив,
Сквозь заросли пробившись наугад,
Облаять он осмелился медведя,
Предупредив шагающий наряд.
С волнами рядом
Даже в непогоду,
Как будто бы не стоило труда,
С нарядом
От заката
До восхода
Вдоль побережья следовал всегда.
...Но вот однажды
Буря загремела,
Окреп камней срывающихся гул.
В расселине скалы обледенелой
Вдруг пограничник ногу подвернул.
И связи нет:
Висят проводки жилы,
Не позвонить,
Не скажешь, что беда:
Столб телеграфный
Бурей повалило,
Оборваны тайфуном провода.
Нависла глыба снега!..
Не ловило
Надежду сердце.
Прорывался стон.
А. крикнешь,
И — обрушится лавина,
И заживо ты будешь погребён.
— Джек, на заставу!
Слышишь, на заставу!
Ты понимаешь?! Только поскорей!
Не подвернул, сломал её:
Не встану,
Нет мочи приподняться, хоть убей!
Джек понял и помчался. Что преграды!
Одолевая горный перевал,
Он прыгал через выбоины,
Падал,
Все лапы он до крови ободрал.
Медведь навстречу выдвинулся чёрный,
Перед броском решающим привстав...
Джек бешено летящую речонку
Перемахнул, как бешеный, стремглав.
Опять река.
Кидается он смело,
На камне поскользнулся сгоряча.
Его река мгновенно завертела
И в океан швырнула, хохоча...
...И вот — застава.
Вдоль полотен снега
Полоски крови, будто от ножа:
То лапы окровавленного Джека
Скребутся в дверь.
Вползает, чуть дыша...
Боец, к нему шагнувший осторожно,
Увидел и смятение, и страх
В его по-человечески тревожных,
В больших по-человечески глазах.
— А ну — воды! —
Дежурный повернулся.
Но содрогнулся пёс, к стене припав.
Он пить не стал,
К еде не прикоснулся,
Он потянул солдата за рукав.
Потом к другому повернулся круто,
И заблестел клыков ого оскал,
И он завыл!
Впервые!!
И как будто
Стремительно заставу поднимал.
— В ружьё!
— Вперёд!
И пёс, оскалив зубы,
Буравит налетевшую метель.
То тянет он бойца за полушубок,
То тянет офицера за шинель.
Людей метель захлестывала злая,
Лицо могло от холода сгореть.
Джек торопил,
Он гнал,
Он даже лаял,
Как будто бы приказывал: «Скорей!»
Вплавь — через реку!
Прыгал по каменьям,
Карабкался на горный перевал,
Оглядывался, кажется, с презреньем,
Когда наряд невольно отставал...
А тот боец...
Край неба накренился,
Открылся дом родной
Над родником.
Он сам себе мальчишкою приснился,
Играющим с беспомощным щенком.
Сползало обессиленное тело,
Морозом щеки намертво прожгло...
Светило солнце летнее
И грело,
И было так покойно и тепло.
Щенок уснул!
Будить его не стану:
Ему, больному, надо отдохнуть.
И тут щенок беспомощный
Нежданно
Ему, мальчишке, бросился на грудь.
И он не понял
Или не заметил,
Что люди появляются вокруг,
Что не во сне его,
А возле смерти
Горячей шерстью согревает друг.
Овчарка
Как, бесшумная, ты без страха,
Лишь касалась тебя ладонь,
Не раздумывая, перемахивала
Через заросли, через огонь.
Только уши прижмешь и с лёту
(Лишь бы мне за тобой поспеть),
Не раздумывая, перемётывалась
Через пропасти, через смерть.
А забыть ли, когда я выстоял,
Потому что в ночи скупой,
Не раздумывая, от выстрела
Заслонила меня собой.
Звуки пути
Длинными километрами
Развернута через отроги
Магнитофонная лента
Асфальтированной дороги.
В просторах ее напряженных
Прослушивается ранью
«Чаек» державный шорох,
Сползающих арб дребезжанье,
Молчание пограничников,
Дыхание диверсанта
И ветерком ограниченное
Нашептывание сада.
Мгновенно увековечен
Горною крутизною
Отзвук гортанной речи,
Высушенный зноем,
Звук лошадиной пены,
Падающей с подпруги,
Медленные напевы
Задумавшегося друга,
Фляга
Мог умыться, мог напиться
У стола:
Из ведра текла водица,
Все текла.
Но тропа верблюжья рвется,
Нет пути...
Ни арыка, ни колодца
Не найти...
А глаза от жажды слепнут...
Слабость? Ложь!
Все идешь, идешь по следу,
Все идешь.
И уже на Копет-Даге
Ты без сил
Капельки цедил из фляги,
Все цедил!..
Миражом воды прохладной —
Что за черт! —
Мечется река в барханах
И течет.
Вот она, блистая, влага,
Подошла...
Тяжела пустая фляга,
Тяжела.
Колодец на заставе
Дневальный усталый
По воду к речке не ходит:
Стенами скрыт.
За занавеской льняной
Под крышей заставы
Вырыт в столовой колодец —
Тело бодрит
Свежестью ледяной.
Даже неловкий
С этой премудростью ладит:
Ворот вращается,
Поскрипывает с утра,
Два метра веревки —
И бледно мерцающей глади
Донце касается
Побрякивающего ведра.
Наш друг терпеливый —
Колодец в темном закутке.
Как он сквозь тьму
Чувствует близость росы!..
В нем дважды отливы,
Дважды приливы за сутки,
Мы по нему
Даже сверяли часы.
Надежные стены
От мира его откололи,
Звезды и зори
Ему никогда не видны.
Но, странное дело.
Скрытый от взглядов колодец —
Малое море
Отдано власти луны.
* * *
Задымленный, в натруженных ручищах
Вздымался молот, яростно гремя.
Так с кузницею школы пограничной
Курсанты познакомили меня.
Азарта полон, словно перед боем,
Чтоб сталь была уверенно тверда,
Вздымался молот верною судьбою
Над наковальней воли и труда.
Вздымался молот, искра отлетала,
Гремел удар раскатисто в тиши.
Душе внушали мужество металла,
Металлу — неуступчивость души.
Над скалой
Над скалой одинокой привычно
Напряженные крылья развел
На высоком столбе пограничном
Балансирующий орел
И жестоко, с отчаяньем лютым,
Утверждаясь что было сил,
В этот столб неподатливый
Клювом
Каждый яростный коготь всадил.
И прицелились,
Дали прощупав,
Озирающие небеса
Эти снайперские с прищуром
Немигающие глаза.
Начинает под ветром крениться
Векового крыла кривизна...
То ли он охраняет границу,
То ль его охраняет она.
Волчьи ворота
Кустарника разметанные клочья,
Бараньи шкуры — черные бугры,
Оскаленные камни
Стаей волчьей
Вцепились
В глотку вздыбленной горы.
Отсюда, подбираясь втихомолку
Утеса миновавшие зубец,
Голодные набрасывались волки
На стадо задрожавшее овец.
Немало пуль вдогонку просвистело,
И волчий путь забылся постепенно...
Но диверсант укрылся здесь
Мгновенно.
Он ждет, чтоб небо стало потемней...
Все кажется: бараньи шкуры — стены,
Все кажется: как волки хмуры — стены.
Все кажется: блестят понуро стены
Клыками нависающих камней.
И, тишине высот противореча,
Неладное почуяв впереди,
Сжимается грядущему навстречу
Не человечье сердце,
Не овечье,
А волчье сердце мечется в груди.
Баллада о туркменском языке
На границе пустыни, как в пекле,
Он трусил себе на ишаке,
Был в халате туркменском, в тельпеке
И с чабанскою палкой в руке.
Ну и кто ему вслед обернется,
Если режет глаза на ветру?..
Ишака напоил из колодца,
Да и сам приложился к ведру.
Приближалась песчаная буря,
Незнакомец кошму расстелил.
Но глаза ему ветер прищурил,
Бороденку налево скосил.
Запыленные брови нахмурив,
Пограничник, веснущат и мал,
Заслонившись спиною от бури,
Документы его проверял.
А потом, будто глянувший мимо,
По-туркменски спросил про кошму...
И с акцентом, едва уловимым,
Незнакомец ответил ему.
И хоть не был и след обнаружен,
Хоть слепил полыхавший июль,
Диверсанта у тропки верблюжьей
Задержал пограничный патруль.
Нарушитель
Улыбку материнскую забыл,
Забыл глаза, лицо ее и голос,
Забыл, запил,
заплыл уже без сил
Туда,
Где жизнь нежданно раскололась.
За шиворот схватила нищета,
Впихнула в дом, где властвовали коды,
Где и была дорога начата —
Дорога тайн, оружья, непогоды.
...Убит
И погребения не ждет,
В чужую землю врывшийся ладонью,
Оплаканный нечаянным дождем
Да филином, заухавшим спросонья.
Плач
То чуть дальше, то ближе
Ночью, точно спросонок,
Неожиданно слышу:
Где-то плачет ребенок.
От подножия сопки
До казармы раскрытой
Нестихающий робкий
Плач души позабытой.
Мне спасти ее надо,
Чтобы горя не стало.
Но толкуют солдаты:
«Это воют шакалы».
Успокоиться можно
Здесь, в песках погребенным...
Ну, а может быть, все же
Где-то плачет ребенок?..
Часовой
Подземный гул в шатающемся мраке
Разворотил приветливую тишь...
Во двор метнулись кошки и собаки,
Крича, взлетели птицы из-под крыш,
Сорвались кони с коновязи слепо,
Землетрясенья чующие шквал,
И треснуло подкошенное небо...
Но часовой у Знамени стоял.
По лестнице срывающейся, узкой,
Чтобы внучонка вынести скорей,
Спешил Герой Советского Союза.
Как бы под гром бригадных батарей.
В стене бетонной
Ширились провалы,
Штабного сейфа
Вздрагивал металл,
Но Знамя только чуть затрепетало:
Ведь часовой у Знамени стоял.
Новогодняя ночь
Шелестящие лыжи умолкли,
Чтобы вдруг
Не вспугнуть красоту...
А вокруг
Пограничные елки
Так беспечны
На вечном посту.
И повеяли чем-то московским,
Словно ты их сюда и привез,
Эти чистые снежные блестки,
Эти свежие искорки звезд.
И так ловко,
Где снежная бровка,
Высоко над ушанкой твоей
На ветвях происходит стыковка
И земных, и небесных огней.
Цветы на заставе
То не зорька возникла,
Не костер в полумгле,
Это наша гвоздика
На заставской земле.
Это, может быть, малость:
Наш затраченный труд.
Только прежде считалось:
Здесь цветы не растут.
Горсть земли этой черствой,
Что потверже камней,
Удобрялась упорством
И надеждой моей.
Это, может быть, малость,
Но старался, любя...
И земля постаралась
Для тебя, для тебя.
Баллада о башкирском чае
Для солдата, не вспомнить какого числа,
Из медлительного далека —
Из Башкирии
В Кушку посылка пришла
И на вес оказалась легка.
В ней тропинки забывшиеся пролегли
И записка:
«Заваривай! Пей!
И травинки
Июльской башкирской земли,
Как улыбки башкирских степей.
Пограничник
Над горсткой травинок сухих
Наклонился:
«Не чай — волшебство!»
К самаркандскому чаю подсыпавши их,
Заварил осторожно его.
Ароматом полыни,
Прохладой лесной,
Ветром полузабывшихся дней
Вдруг повеяло в Кушке,
Плеснуло весной,
Хмелем юности,
Храпом коней.
И уже над барханною целиной,
Словно лепет дутарной струны,
Пограничник улавливал
Трепет иной —
Отзвеневшей башкирской весны.
И разлуке нечаянной наперекор,
Вызываемой силою струн,
Вдруг оседланный юностью,
Как метеор,
Проносился текинский скакун.
Вместе с чаем
Башкирии
Детства мотив
Воскресал и звучал
Наяву...
И потом пограничник, его прихватив,
Ночью прибыл с пакетом в Москву.
Волны Белой реки он увидел и здесь —
В раме каменных берегов.
За метро расстилалась башкирская степь
Травы — выше высотных домов.
Но на месте сидеть не давали дела,
Проводила солдата Москва.
И уже пограничника жизнь привела
На Курильские острова.
И вскипал
Над грядой возникающих дюн,
Возле дальневосточных широт,
Там, где вздыблено море,
Где темен тайфун,
Чай башкирский, прозрачный, как мед.
Ты наполнишь им чашку и промолчишь
Над душистой улыбкой травы,
За Башкирией вспомнишь
Туркмении тишь
И вечерние шумы Москвы.
Почаевничаешь полчаса —
И готов
Окунуться в ночной ураган
Или просто — идти на проверку постов,
Контролирующих океан.
В этом чае и нежности женская власть,
И мужская суровость в строю...
Обжигаясь, отхлебываешь, торопясь,
Юность,
Зрелость
И старость свою.
Доколе?
За что?
За то, что
Тверже стали
Их заслоняли мы, любя,
И что для них мы отрывали
Кусок последний у себя?
И надо мною свищут колья?
И я не друг теперь, а враг:
Доколе будет так?
Доколе,
Я спрашиваю, будет так?
Доколе будет?
Иль законно,
Чтоб я молчал, как истукан,
Когда священные погоны
С меня срывает хулиган?
Чтобы над палубою «Свирска»,
И ненавидя, и кляня,
И улюлюканьем, и свистом,
И свинством стиснули меня?!
Чтоб морякам моей России,
От озверелости слепа,
Стальными прутьями грозила
Остервенелая толпа?!
Чтобы хватали капитана,
Швыряли, подлые, в тюрьму,
Чтоб с ног сбивали,
Чтоб топтали,
Сгибали голову ему?!
Доколе будет так твориться
От правосудия вдали,
Чтоб капитана, как убийцу,
Рыча, убийцы волокли.
Он — мы!
И если он поруган,
Мы все приравнены к нему!
И выворачивают руки
Всему народу моему!
...Не раз уж в марте
По-бандитски
Они свершали свой рывок:
Даманский
Им казался близким,
Хоть навсегда для них далек.
Но, маскхалатною метелью
На остров двинувшись опять,
На лед налетчики летели —
Тем гильзам стреляным под стать.
1946 год
Тянется ремнем тропа ущелья,
И прикладом видится скала.
Полумгла короткого тоннеля —
Как ствола стальная полумгла.
Вдоль Курильской гряды
Студеного цвета
Пена реет,
Брызги по катеру,
По плечу:
Здесь даже и летом
Я в телогрейке,
В ушанке
Над бурунами лечу.
Дозором привычным
Небо кренится
На развороте:
Бури капкан.
Здесь так безгранична
Морская граница,
Как будто границею
Стал океан,
Здесь волны — стеной
Исполинского роста,
Здесь сверхзвуковые —
У самой гряды,
Здесь даже зимой
Распускаются грозно
Вулканов
Огненные цветы.
Тревожный сон
Строгая застава
Ночью снеговой
Крепостью привстала
Над седой скалой.
Лишь перед рассветом,
После всех тревог,
Выстуженный ветром
Я на час прилег.
И снова бой
Приснился мне
Во тьме ночной...
Я опален...
Хотя, конечно,
Я не был на войне —
Тревожный сон.
Приснился мне...
Словно вырываясь
Из объятий сна,
Вижу, как скупая
Лампа зажжена.
Светом золотится
Линия тропы.
Линия границы —
Линия судьбы.
Рядом с океаном
Дни мои летят.
Стал я лейтенантом
Только год назад.
Но как будто годы
Службы за спиной.
Этот край холодный —
Край передний мой.
Страна любимая за нами
Белеет пены тающий дымок
Гремит прибой, грохочет без умолку,
И чайки так взлетают из-под ног,
Как будто льда полярного осколки.
Пускай тропа дозорная крута,
По горным скатам
Ввысь идут солдаты.
Готовы мы собой прикрыть всегда
Всё то, чем наша Родина горда.
Шумит прибой, гремит волна,
Она, как мы, не знает сна.
Летят ветра, взметая снежный прах.
Лежит страна великая за нами.
На автоматах, льдинах и в глазах
Играют краски северных сияний.
Сегодня жаркий выдался денек,
Его запомнят море, льды и скалы,
Но мы с тобой живем среди тревог.
Чтоб Родина вовек тревог не знала.
Там, где чекисты
Есть на границе, на каждой заставе
С детства знакомый портрет.
Это Дзержинского воля стальная —
Наш путеводный свет.
Свой щит и меч не отложат чекисты,
Там, где чекисты,
Враг не пройдет.
С нами на каждой заставе Дзержинский
Службу несет.
Свято храним дорогую Державу,
Свято присяге верны,
Дзержинцами нас называют по праву
Во имя покоя страны.
Сердце горячее, чистые руки,
Воля солдата тверда.
Слава Отчизны нам будет порукой,
С нами она всегда.
Эфир
Миг — на счету!..
Ты натянут струной,
И на висках обозначились вены.
Ты — на посту!
В телефон головной
Хлынуло
Ожесточение века…
Волосы на голове шевеля,
Настороженной шифровкой влетели
Писк комара
И жужжанье шмеля,
Клич журавля
И чечетка капели.
Перехватить и отсеять пора
Из глубины сокровенной эфира
Выкрики зла
И дыханье добра,
Жажду войны
И уверенность мира.
Мало тут рук, что на пульт прилегли...
Как тетива, напряжен до предела...
Чудится вдруг:
В невозвратной дали
Реют слова,
Что любимая пела.
Только, топя серебро ее глаз,
Все захлестнули враждебные звуки,
Будто тебя отделяют сейчас
Тысячи лет и сомнений
Разлуки...
Смену сдаешь
И выходишь в поля,
И до тебя
Наяву долетели
Писк комара
И жужжанье шмеля,
Клич журавля
И чечетка капели.
Будто не кончена
Смена твоя,
Будто в сражении тени и света,
Что-то от всех посторонних тая,
Голос к тебе обращает
Планета.
Вот почему ты к подушке прильнул,
Точно нырнул в сновиденье мгновенно,
Чтобы скорей,
Словно вновь в караул,
Вновь заступить
На тревожную смену;
Чтоб для добра
Расцветала земля,
Чтобы над нею покоем звенели
Писк комара
И жужжанье шмеля,
Клич журавля
И чечетка капели.
Подарок
С пограничной вершины,
Нащупав
Русский берег в нахмуренный час,
В нас прицелившись,
Стереотрубы
Обдавали студеностью нас.
Между ними и нами,
Гремуче
Ударяясь о берега,
Тусклой проволокою колючей
Ледяная тянулась река.
Но подарками дружбы согреты,
Увезли мы от тех берегов
Эти крошечные макеты
Пограничных советских столбов.
И теперь неразлучные с нами,
Как граница меж ночью и днем,
Рядом — красно-зеленые знаки
С колосистым советским гербом.
И меня, словно в поле зарницы,
Над полночной усталостью встав,
Овевают ознобом границы
И теплом пограничных застав.
Читайте также
День пограничника: 162
книги о пограничниках
День пограничника: 190
стихотворений о пограничниках
Комментариев нет
Отправить комментарий