Егор Исаев: Поэмы

2 мая 2026 года исполнится 100 лет со дня рождения Егора Александровича Исаева (1926–2013) — поэта-фронтовика и одного из самых значимых советских поэтов послевоенного периода. В его стихах и поэмах часто звучат темы войны, памяти о погибших, личной ответственности за прошлое и судьбы солдата после фронта.

Первая поэма, «Лицом к лицу», была опубликована в 1951 году. В 1962 году вышла его знаменитая поэма «Суд памяти», которая принесла автору широкую известность. В ней он размышляет о непреложности суда памяти и совести, о равнодушии как о тягчайшем преступлении и о борьбе за мир.

Как недавний фронтовик, Егор Александрович обличал равнодушие, которое помогло Гитлеру прийти к власти и разрушить Европу. В 1976 году он дополнил «Суд памяти» поэмой «Даль памяти», создав дилогию. В этих произведениях автор размышляет об исторической судьбе русского народа.

Поэмы «Суд памяти» и «Даль памяти» в 1980 году были удостоены Ленинской премии. Также известны его поэмы «Мои осенние поля», «Двадцать пятый час» и «Убил охотник журавля», в которых поэт вновь и вновь обращается к теме памяти, которая, «всем похоронкам вопреки», живет в наших сердцах.

Егор Александрович Исаев поднимает вопросы войны и мира, размышляет о назначении человека, его достоинстве, совести и долге перед обществом. Его творчество остается актуальным и значимым для многих поколений.

Короткие поэмы:

Мои осенние поля

Мои осенние поля…

Как пусто в них! Ни журавля,

Ни аиста в холодном небе,

Ни даже вздоха в них о хлебе,

Давно сошедшем в закрома.

И где-то там уже зима

Готовит белую угрозу,

И дни одной щекой к морозу

Идут, снижая облака…

И вот уж с вешалки рука

Снимает плащ, и чья-то воля

Из одного в другое поле

Ведёт меня.

Зачем?

Куда?

Какая странная звезда

Сокрыта там, в седом тумане?

И не видать её, а манит,

Как донный вздох из камыша…

У вот уже щемит душа

Вот здесь, в груди, и там во поле,

Как боль сама, как эхо боли,

Чужая чья-то и своя —

Зовёт,

И я иду в поля.

Иду в осенние поля,

Не рву рывком с плеча ружья,

Не целюсь в бедного зайчишку:

Пускай себе живёт, трусишка,

Пускай бежит за горизонт

И всё, что поле даст, грызёт.

А я,

Где пахотой, где пожней,

Иду

И в полдний час,

И поздний

В литых отцовских сапогах,

Не тороплю усталый шаг,

Души своей не тороплю

И говорю себе: люблю.

До слёз люблю я эту пору,

Когда я сам под стать простору,

Раскидан весь и окрылён,

Как взрыв,

И тут же взят в полон

Тоской полей остро и хватко

До узелка…

Но вот загадка: куда иду?

И почему?

Пожал бы руку — но кому?

Сказал бы слово — но о чём?

Плечо бы чьё своим плечом

Доукрепил… Да только жаль,

Во все концы немая даль

Крестом лежит сквозно и мглисто,

И никого — ни тракториста,

Ни конюха, ни овчара,

Лишь я один, как и вчера.

Один.

Но мне не одиноко —

Во мне самом идёт дорога

Особой меты и длины —

Дорога в память той войны

И в сторону того омёта,

Что словно кто открыл ворота

Из августа в предзимний день,

Стоит и отрицает тень.

И я иду в его зарю

И, подойдя, благодарю

За приглашенье в летний полдень,

За свет, которым он наполнен,

За то, что он живой такой…

И я прилёг, прильнул щекой

К нему,

Как к печке русской дома…

И слышу вдруг, как через дрёму

Совет мне кто-то подаёт:

— Ты встань и постучись в омёт.

И я не пренебрёг советом.

Встаю,

Стучусь,

Как будто это

И в самом деле чей-то дом.

А раз есть дом,

То в доме том

Должны же быть и домочадцы.

Чего бы к ним не постучаться?

Стучусь.

И сам себе не верю:

Передо мной раскрылись двери.

Мол, раз уж надо — заходи

И всё, что сможешь, огляди.

И я вошёл в омёт. Да только

Где тут хоромы? Где светёлка?

Таких тут и в помине нет.

Тут не хоромы — целый свет.

Но свет не то, чтобы всевышний,

Как белый наш, а летописный,

Бестеневой,

Упавший ниц,

Как тот, с пергаментных страниц.

И не такой уж чтобы светлый.

В нём что-то есть не то от пепла,

Не то от праха что-то есть, —

Такой он запредельный весь.

Зато вокруг всё то же поле,

Но в нём — другое время, что ли? —

Не те косилки,

Трактора…

В разгаре страдная пора

Косьбы и сенозаготовки, —

Там грабли вон, а тут литовки

Вонзились в жаркие валки…

А бабы где? Где мужики?

И сразу стало сердцу трудно:

Покос в степи, а так безлюдно.

Такого тут не может быть.

Кому-то ж надо подсобить.

И я, невольно озираясь,

Тревожным взглядом упираюсь

То вон в ходки, то в хомуты,

То в ту вон, полную воды,

Дубовую сырую кадку…

Ну что за чёрт — и тут загадка,

Хоть самого себя кляни!..

И вдруг — ах, вон где все они! —

В лесопосадке всей бригадой —

Увидел их, и сердце радо —

Сидят косцы-здоровяки:

Швытковы,

Шпаки,

Рудяки,

Чинилины и Ивановы,

Кондрашины и Острецовы…

Безусые, но не юнцы,

Плечом и статью — молодцы,

И все едят сливную кашу,

И все молчат. А что тут скажешь?

Обед, брат, он и есть обед.

Но почему здесь женщин нет,

Красавиц, в ком души не чаю?

Меня такое удручает.

Ни кротких нет, ни озорных.

Ну а какой покос без них?

Без них покоса не бывает,

Без них охота убывает

Валки валить до той межи.

А целоваться с кем, скажи?

Но факт есть факт.

А в чём причина? —

Об этом лучше знать мужчинам.

Но те сидят себе, молчат

Про жён своих и про девчат.

Вдруг обожгла меня забота:

В их лицах что-то есть от фото

Тех давних, довоенных лет…

Какой-то запредельный свет.

Но я беспечным быть стараюсь,

К ним подхожу и улыбаюсь

Безмолвным землякам своим,

И — здрасте! — говорю всем им.

А Рудяку поклон особый:

— Как поживаешь, дядя Стёпа? —

И отдаю ему поклон,

Как старшему из всех, а он…

А он, как эхо из окопа:

— Какой тебе я дядя Стёпа?

По возрасту — ты дядя мне,

А по своей по седине

Нам всем сойдёшь и за папашу.

Ты лет на сорок всех нас старше.

Не веришь? Зеркало бы дал,

Да бабой я ещё не стал.

Так и сказал, как подытожил.

А у меня мороз по коже

От слов, не ясных мне вполне.

— А что сказать твоей жене,

Такой хорошей тёте Нюре?

— А то скажи, что вот покурим,

Докосим клевер и — придём.

В лицо ударило дождём, —

И я открыл глаза, опомнясь:

Была уже сырая полночь,

Шёл туч растрёпанный свинец.

И только тут я наконец

Пришёл в себя

И сердцем понял:

Какой же верой я наполнен

В то, что они ещё живут, —

Докосят клевер и придут.

Придут в конце моей строки

Всем похоронкам вопреки.

Убил охотник журавля

Как эхо выстрела — в поля,

За кругом круг:

— Убил охотник журавля! —

Разнёсся слух.

— Убил!.. Убил!.. — весь небосвод

Кричал о том.

А как убил, охотник тот

Уже потом

Всё рассказал.

Он говорил

Не как всегда,

А всё курил, курил, курил,

Как ждал суда.

В дыму повинные слова —

Картуз, пиджак…

— Ведь надо ж так, Лексаныч, а?

Ведь надо ж так.

Убил!

За что, не знаю сам,

Сорвал с крыла,

А он и сердцу и глазам

Родней орла

И ближе памятью своей.

Не прав — поправь.

Артист, конечно, соловей,

А он, журавль,

Трубач!

Окликнет с высоты,

С макушки дня —

И вдруг почудится, что ты

Свояк, родня

Всему, что есть. И эта грусть

Не потому ль,

Что ты однажды пал за Русь

От стрел, от пуль

И вот опять поднялся вдруг

К труду, к добру…

Ведь вот какая сила, друг,

В его «кру-кру».

А я ударил по нему.

Ведь надо ж так,

Себе ж, выходит, самому

Первейший враг.

Навскид ударил, не с плеча,

А так — с руки,

Не понарошку, сгоряча —

И всё ж таки…

И всё ж таки вот где-то тут

Болит с тех пор,

Как будто сам себя на суд,

Под приговор

Веду по совести своей

Один,

Молчком,

Веду…

А он, зелёный змей,

Бочком-бочком, ко мне

И так вот на ушко:

«Мужчиной будь.

Нашёл кого жалеть, Сашко.

Заспи, забудь.

А коль заклинило — расклинь

Тут, у стола —

Налей давай и опрокинь.

И все дела.

А гроши есть — по новой вжарь:

Дымись, косей!

Ты царь, скажи, или не царь

Природы всей?

А раз уж царь, тогда являй

Себя всего.

Ну, снял, ну, срезал журавля,

И что с того?

Так есть, так было испокон:

Я в корень зрю.

Закон? А что тебе закон!

Тебе!

Царю!

Счихнуть — и боле ничего.

Всем задом сесть…

Была б жратва и ряшка — во!

А совесть, честь

Тебе, царю, зачем, скажи?

На кой?

На что?

Ты лучше встань и закажи

Ещё по сто…»

И так — ты веришь — день за днём

В нутро мне лез,

Гноил меня гнилым огнём,

Как хворью лес.

Чуть оклемаешься:

«Пошли, —

Опять он тут, —

Жена? Да ты её пошли

Туда, в закут,

Как подобает мужику,

Тебе, главе,

Пошли, а сам кути, шикуй,

Ночуй в траве.

А с ночи встал — опять налей.

Не всклень, так взрезь…»

И вот уж, чую, на нуле

И сам я весь,

Шагнул в болото — и не всплыл.

Завяз на дне.

А знал бы ты, каким я был

Там, на войне.

Из «дегтяря», из пушки мог,

Из ПТР.

Жёг «фердинандов», «тигров» жёг,

Жёг и «пантер».

Мог по долинам, по горам

Ползком — броском…

А так за что бы нам сто грамм

Давал нарком?

Давал — солдат ли,

Офицер,

С наградой — без.

С одним условьем: был бы цел

И чтоб в обрез,

Ни грамма лишку — всем по сто,

На фронт, на цепь…

Приказ — гроза!

Ну, разве что

Какой рецепт

По слову доктора… Но чтоб

Как дурь велит?

Тут старшина осадит: стоп!

И замполит

Заглянет в душу, как отец

Родной тебе:

«Ты ж Красной армии боец…»

И — нет ЧП,

Нет образины — образ есть

Твой

И страны,

Есть гнев святой — не злая месть.

А с тем с войны

Мы и пришли в простом хэбэ,

В рябой кирзе.

Пришли не сами по себе,

С победой все.

Пришли от всех военных вех,

Столиц и сёл,

Великой памятью о тех,

Кто не пришёл.

И не за тем, чтоб на миру

Похвастать, нет.

Пришли с добром служить добру.

Вот наш завет:

Мир всем,

Не только нам и — вам

На жизнь, на труд…

И кто постарше — по домам,

В Союз.

А тут…

А тут, с какой ты стороны

Не глянь с колёс,

Сплошной ожог на полстраны

Дотла, до слёз.

Бетон в разлом,

В размол — стекло,

Пустырь нагой…

Куда-то золото текло,

А к нам — огонь,

Огонь с ноги,

С колёс,

С крыла —

Из-за креста,

Чтоб ни двора и ни кола,

Чтоб ни куста…

Огонь с ремня,

С пупка,

С плеча,

Сквозь грохот — свист…

Его со всей Европы, чай,

Сгорнул фашист,

Сгорнул и клиньями — марш, марш! —

За танком танк —

На нас!

А тут уж встал и наш

Огонь. И так

Из боя в бой,

День изо дня

Из года в год —

Сходились, бились два огня:

Чья чью возьмёт?!

Огонь в огонь, пролом в пролом,

Зола к золе…

И всё на нашей в основном

Живой земле.

Сплошной ожог на полстраны!

Эх, кабы знать,

Кого позвать со стороны

Помочь поднять,

Отстроить, сладить эту жизнь?

Где взять взаймы?

У них?

Да мы за их ленд-лиз —

Опять же мы! —

Платили кровью фронтовой

В жару, в пургу.

А им — ничто, им сверх того

Гони деньгу,

Гони в стальную их мошну,

Из трюма — в сейф…

Вот так и кончили войну

С победой — все.

— Да-а… — он помедлил чуть,

Вздохнул

И снова: — Да-а…

Ты, я слыхал, в Москву махнул,

А я сюда.

Сюда — на дедовский порог,

К местам родным.

Один пришёл из четырёх

Жив, невредим.

Один, за вычетом калек

И кто в земле.

Так что пришлось тянуть за всех,

И в том числе…

И в том числе — ты уж прости

За прямоту —

И за тебя пластал пласты,

Вёл борозду,

Пахал и сеял, хлеб возил

От всей души.

А на какие сам я жил

Шиши-гроши? —

Молчу.

А тут ещё — налог:

Терпи, село.

Теперь-то что! А было ох

Как тяжело.

А было — ты уж извини,

Скажу, как есть, —

Был голый хворост — трудодни,

Корзинки плесть.

А что в корзинки класть?

К тому ж — соображай —

Два года кряду опаль, сушь,

Неурожай.

А в пятьдесят уже седьмом

Качнулась весть:

Мы там, на самом на самом

Коньке небес.

Мы там, мы там —

Вокруг земли

Наш спутник пел.

Один в неезженной дали

И — не робел.

Ходил-звенел по небесам,

Высокий наш.

А вслед за ним Гагарин сам

На тот этаж

Взошёл — весь радостный такой,

Весь мировой

От нашей силы заводской,

От полевой.

Взошёл, как всходит колос ржи

Сквозь тлен и прах…

Где сердце дерева, скажи?

В его корнях.

И это нет, не ах-стихи,

Не гром-оркестр.

Мотор, он тоже от сохи,

От сельских мест,

От этих вот борозд в поту,

От скотных баз…

Ведь кто, скажи, Караганду,

Второй Донбасс

Поднял? А кто Кузнецк возвёл?

Магнитогорск?

Конечно, город, комсомол…

Но вот вопрос:

Откуда ж он такой большой,

Рабочий класс?

А всё от нас, где суп с лапшой,

Где щи да квас.

От нас — от этих вот полей

На тот большак, —

Кто по душе — мечте своей,

А кто и так

По спискам тем — в Караганду,

На Уралмаш…

Так что металл в своём роду

Он тоже — наш.

В длину — стальной ли, не стальной —

И в ширину,

А в общем-целом — земляной…

А взять войну…

Кто всем числом ушёл на фронт,

Как тот райком?

А наш мужской, колхозный род —

Весь целиком.

В семнадцать лет и пятьдесят,

Минуя бронь.

Мужик — солдат,

Мужик — сержант

Туда,

В огонь.

Туда.

И там — в огне с огнём —

Скажи, не так?

Он — и пехота в основном,

И он же — танк.

Везде по всей передовой,

За рядом ряд.

Чья пуля первая?

Его.

А чей снаряд?!

Его.

У Волги ль, под Москвой,

Везде, где фронт, —

Он вполовину лёг, мужской,

Колхозный род.

Лёг — и уже не отпросить

В обратный ход.

А тут нам атомом грозить

Стал берег тот.

И базы, базы — по кольцу,

Чтоб нас достать.

И снова городу-отцу

Деревня-мать

Свой уступила интерес —

В который раз —

Подрост, какой он ни на есть —

В рабочий класс,

В науку, в спорт… Нельзя поврозь

Среди людей.

Колхоз без города, что воз

Без лошадей.

Плуги, цемент, машины там,

Товары все —

Как ток живой по проводам,

К нам — по шоссе,

По большаку — на общий круг.

И — наконец! —

Пришёл и к нам он, ситный друг,

Рубль-молодец!

Пришёл и сразу же сместил,

Снял трудодень.

«Ещё, — как лектор известил, —

Одна ступень

Вперёд…» Ну, то есть на подъём.

И нет, не врал.

Ты погляди, какой я дом

Срубил-сыграл.

Поднял! И чуть ли не с нуля.

Ступень? Ступень.

Рубль, он — силач!

Но у рубля

Есть тоже тень.

А в той тени, хоть путь и прям, —

Остерегись! —

Там их, родимых, дыр и ям —

Что нор от крыс

В подспуд, где с той ещё поры

Дух тех времён…

Вот из одной такой норы

И выполз он,

Тот самый змей, ему бы в пасть

Хо-ороший кляп.

А он — зигзагом — в барду шасть

И — кап да кап!

И — бульк да бульк! — как из онуч,

В змеевики,

Ну а потом — ох и вонюч! —

За кадыки.

Из стаканов, а иногда

Так — из горла.

Когда б не он, я б никогда

Не снял с крыла

Такую птицу. Что я — зверь

Иль злобный враг?

Вот и казню себя теперь.

А было как?

Всё расскажу про ту беду,

Лексаныч, друг.

Но только дай переведу

Немного дух,

Дай, как малому, по складам

Собраться мне.

Уж год, а я всё в мыслях там,

В том самом дне,

Стою на вырубке — продрог —

И впрямь, как пень.

Добыча — тьфу! — один чирок

За целый день.

Один чирок на целый лес

Ещё с утра —

А день уже считай, что весь,

Домой пора.

Закат в дожде всё гас и гас —

Светил едва…

Я флягу с пояса — и раз

Глотнул и два…

И телом слышу: потеплел,

Ожил казак.

И только это я успел,

Гляжу: косяк

Углом

И прямо на меня:

Куда?!

Назад!

Да где там. Лес тому судья:

Хмельной азарт

Опередил рассудок мой

Путём ствола

И кучной дробью по прямой

В излом угла,

В грудь головного журавля

Ударил — ах! —

И словно с мачты корабля

Высокий флаг

Сорвал!..

И стал я самому себе не свой.

Двустволку бросил — и к нему,

Гляжу: живой.

Живой!

Поднял его к плечу,

И так вот, с рук,

Туда,

Назад отдать хочу:

Лети, мол, друг.

Такое, нет, не позабыть,

Дышу пока.

Хочу, как на печь, подсадить

На облака.

«Ну, милый, ну… — и так и сяк. —

Ну, серый, ну…»

И вот уж вижу, сам косяк

Скрал вышину

И каруселью по кольцу

То вверх, то вниз, —

И ветром крыльев по лицу

Хлобысть,

Хлобысть.

За кругом круг всё «кру» да «кру»,

Труба к трубе…

И стало мне уж вот как, друг,

Не по себе.

Все трубы в крик один слились,

В крик всей родни, —

Так жалковать умеют лишь

Одни они.

«Кру-кру!.. Кру-кру!..» — над головой.

Мороз в душе.

И я застыл, как сам не свой.

А ночь уже.

Уже не видно птиц самих

Сквозь морок-мрак…

И тут — представь! — он с рук моих,

Он, их вожак,

Раз протрубил,

Два протрубил.

И третий раз.

И до меня дошло: то был

Сигнал,

Приказ:

Лететь, держать всё тот же курс

По той звезде

И землю нашу, нашу Русь,

Всегда,

Везде

Любить — в гостях ты, не в гостях —

И век, и миг…

И не ослушался косяк —

Ушёл, затих,

Истаял ветром вдалеке,

В дожде, в ночи…

И вдруг я слышу: на руке

Оно стучит,

Сердечко пленное его:

Туда-сюда,

Как у внучонка моего,

Когда беда,

Когда ударит над избой

Нежданный гром.

И я где чащей, где травой, —

Бегом, бегом,

Как из огня, с передовой,

Быстрей, быстрей,

И Нюрке на руки его,

Как медсестре,

А сам — была, мол, не была —

Ни врач, ни Бог,

Обломок правого крыла

В обжим, в лубок,

И на денник подранка, там

Хоть — небосвод.

Насыпал проса к воротам:

Вдруг поклюёт.

И лишь потом уткнулся в сон,

Как в синь-туман.

А из тумана, вижу, он

Мой брат Иван

Идёт. В петлицах — кубари

На голубом,

Идёт, касается зари

Высоким лбом,

Как будто с неба, где был сбит,

Из-за Днепра,

И прямо в сердце мне глядит:

«Ты что же, брат,

В своих-то бьёшь? Нехорошо.

Ты что, фашист?..»

И отодвинулся, ушёл —

Высок, плечист,

Ушёл посмертно молодой,

Во цвете лет…

А я — за ним,

Кричу: постой!

Во двор, в рассвет.

Он — на денник, и я за ним,

Рад и не рад.

Гляжу, а он уж не живой,

Мой журка-брат.

Лежит — крылами на восток —

Как в пепле весь…

Вот с той поры я не ходок

В тот самый лес.

— Там суд идёт. — Он глянул вверх,

В пустую синь.

— Не царь природы человек,

Не царь, а сын.

Двадцать пятый час

Есть, есть он, двадцать пятый час,

Не в круглых сутках есть, а в нас,

Есть в нашей памяти о тех,

Кто под траву ушёл,

Под снег,

Ушёл за свой последний след

Туда, где даже тени нет.

И всё ж, я уверяю вас,

Он в междучасье есть, тот час,

Есть в промежутке том, куда —

Что сутки! — целые года

Вмещаются, как смысл в слова,

И где особенно жива,

И где особенно одна

Земля от высших сфер до дна,

Одна с утра и до утра,

От общей массы до ядра

Мельчайших атомов-частиц,

От скорбных до весёлых лиц

Одна на миллиарды нас.

И вот как раз в тот самый час —

Не знаю, явь ли это, сон, —

Но с пьедестала сходит он,

Тот вечной памяти солдат,

Из бронзы с головы до пят,

И верность подвигу храня,

Девчонку ту, что из огня

Он вынес много лет назад,

Баюкая, несёт в детсад

Сквозь Трептов-парк…

И там,

В саду,

Укладывает спать в ряду

Других ребят — о том и речь —

А рядом с ней кладёт свой меч,

Тот самый, коим искромсал

Громаду свастики, а сам

Тем часом — всё по форме чтоб —

Пилотку уголком на лоб

Хотел подправить, да забыл,

Пилотку ту осколок сбил

Ещё тогда, тогда, тогда…

Года — как за грядой гряда.

Уж скоро вечность будет, как

Сюда пришёл он, в Трептов-парк,

Из тех обугленных равнин.

В одном лице — отец и сын,

В одном лице — жених и муж,

В одном родстве на весь Союз.

Оплакан всеми и любим,

Пришёл и встал, неколебим,

На самый высший в мире пост

Лицом и подвигом — до звёзд.

И вдруг… В горах ли что стряслось.

Земная отклонилась ось,

Подвижку сделал континент?

А может, просто в тот момент

Он сам — что тоже может быть —

Такой телесной жаждой жить

Проникся с головы до ног.

Что, хоть и бронзовый, не мог

Он не пойти домой к себе,

Чтоб там размяться на косьбе,

Чтоб там во сне, как наяву,

Обнять жену свою — вдову,

Детей, внучат своих обнять,

А если мать жива,

И мать

Обнять

И далее идти,

Чтоб службу памяти нести,

Везде — мосты ли, не мосты —

Узнать:

На месте ли посты, —

И каково стоится им,

Друзьям-товарищам своим,

В граните,

В бронзе,

Здесь и там,

По деревням, по городам?..

И не забыть зайти притом

И в дальний тот, и в ближний дом,

Зайти на боль от старых ран

И — с ветераном ветеран —

Побыть,

Горюючи, любя.

И взять отчасти на себя,

На свой на бронзовый магнит,

Ту боль, что столько лет болит,

Взять, как берёт громоотвод.

Что ж, и такой вот поворот

Возможен здесь.

Но в этот раз

Он от берлинских новых штрасс,

Стараясь больше по прямой,

Не на восток идёт, домой,

А на заход — в ту сторону,

Откуда ох как он в войну,

На том пожаре мировом,

Подмоги ждал в сорок втором.

Ждал:

«Да когда ж он, второй фронт?!»

Ждал год,

Ждал два,

Ждал третий год.

А если кровью мерить — век.

Зато, когда второй Дюнкерк

Назрел в Арденнах, он не ждал

И миру мир принёс не в дар,

А в память, чтоб его сберечь.

Об этом, собственно, и речь.

И в этом смысл всего того,

Что так встревожило его

Теперь.

И он к Па-де-Кале

Идёт не как скала к скале,

А к человеку человек.

Всё тем же курсом — на Дюнкерк,

Всё с тем же чувством, как тогда…

Года — как за грядой гряда,

Шаги — как за волной волна.

Поводырём ему луна

И голос всех отважных, тех,

Кто под траву ушёл, под снег

Там, на второй передовой.

И вот уж голос их травой

Восходит у его сапог:

«Спасибо, что тогда помог

И что пришёл сюда сейчас.

Остановись, послушай нас,

У наших надмогильных плит.

Не всем же бронза и гранит,

Не всем же память во весь рост,

Лицом на зюйд, на вест, на ост.

Не всем, поскольку знаем: всем

В пределах наших двух систем

Не хватит камня и литья,

Чтоб нас поднять из забытья,

А хватит — тесно будет им

От нас, загубленных — живым,

Так много здесь погибших нас,

Парней, шагнувших за Ла-Манш,

Но трижды больше ваших

Там —

По всем дорогам на Потсдам.

Да что там трижды — во сто крат.

Спасибо вам за Сталинград,

За Курск, за Днепр,

За встречный тот

Удар с привисленских высот.

Когда б не вы — нам всем — каюк!

Вот почему ты вправе, друг,

Стоять, как ты сейчас стоишь,

Чтоб Лондон видел и Париж,

Чтоб запад знал

И знал восток,

Какой ты памятью высок,

И что тебе ещё расти.

Пусть будет так.

Но ты учти,

Нам тоже не одни холмы.

Мы — прах не просто,

Почва — мы.

Ты — у вершин,

Мы — у корней.

Тебе — видней,

А нам — больней

И тяжелей день ото дня.

Кто там сказал: „В тени огня“.

Кто там сказал: „В тени ракет“.

Да будь он трижды президент,

Безумец он.

Иди к нему

И подскажи его уму:

В такой тени,

В огне таком,

Чуть что, всё небо кувырком,

И вся Земля, как головня.

В предчувствии того огня

Болят все кладбища — скажи —

Окопы все и рубежи,

Болят на весь двадцатый век,

Как перед бурей у калек

Болят обрубки ног и рук…

Нельзя, скажи, на третий круг,

За крайний край, за Рубикон

Нельзя!

И это — как закон,

Как просьба всех корней и губ.

Квадрат огня, теперь он — куб,

Теперь он больше, чем сама

Земля,

И больше, чем с ума

Сойти — сойти за ту черту,

Где бездна ловит пустоту,

Где шар земной — как не земной,

Не шар — а череп под луной.

Летит — безбров, безглаз, безнос.

И — не червя… Такой прогноз

Прими как SOS, как наш набат,

Опереди крылатый ад

И упреди как наш посол.

А явь ли это или сон? —

Не так уж важно. Важен мир,

Как первый твой ориентир,

Держись его по ходу звёзд.

Тебе опорой — лунный мост

С материка на материк,

Иди давай, иди, старик,

И твёрдо знай: не подведёт…»

И — представляете — идёт!

В одном лице — отец и сын,

Всем исполинам исполин,

В одном лице — жених и муж,

В одном родстве на весь Союз.

Идёт над бездной,

Под луной.

Четыре ветра за спиной

В порыве парусных веков —

Походка легче облаков,

И ход стремительней луча,

А сбоку правого плеча,

На удаленье небольшом

Звезда полярная с ковшом

По ходу вечности на вест

Перстом указывает: есть,

Есть, есть он, двадцать пятый час!

Уже давно фонарь погас

На башне Эйфеля, давно

Биг-Бен дозорное окно

Не поднимал из-за спины

И сам давно сошёл с волны…

И вот уж, вот — левей, правей —

Под своды бронзовых бровей

Вплывает мощно берег тот…

Солдат честь флагу отдаёт

По форме всей и лишь потом

Спокойным шагом входит в дом,

Опередив на шаг рассвет:

«Прошу прощенья, президент,

Что рано потревожил вас.

Такой уж, извините, час —

Час памяти. А кто я есть,

Как видите, из бронзы весь,

И никаких таких камней

Вот здесь, за пазухой моей.

Я — чрезвычайней всех послов

И с вами говорю со слов

Не только наших — ваших всех,

Кто под траву ушёл, под снег,

Ушёл за всех живущих вас.

Я двадцать миллионов раз

Там, в полосе военных лет,

Убит.

А это, президент,

Не просто цифра в семь нулей.

Представьте в памяти своей —

За миллионом миллион —

Всех тех, кто был испепелён,

Расстрелян иль ушёл ко дну…

Представьте всех по одному,

Не в общем свете бытия,

А как своё в момент бритья

Лицо,

И где-то за лицом

Себя представьте мертвецом

Все двадцать миллионов раз.

Представьте: землю рвёт фугас.

Не чью-то там, а вашу,

Здесь,

И кровь течёт фронтально, взрезь.

Ни чья-то там, ни где-то там,

А тут, по этим вот цветам,

Течёт и вдоль и поперёк…

Представьте: Хьюстон и Нью-Йорк

Лежат в руинах, как тогда

Лежали наши города,

Не два — а сотни городов.

Представьте: миллионы вдов,

Как муж,

Как детям их — отец…

И перестаньте ж наконец

Перед лицом моей страны

Махать во имя Сатаны

Ракетно-ядерным крестом…

Я не один прошу о том.

То — просьба всех корней и губ:

Квадрат огня, теперь он — куб,

Теперь он больше, чем сама

Земля,

И больше, чем с ума

Сойти — сойти за ту черту,

Где бездна ловит пустоту,

Где шар земной как не земной,

Не шар, а череп под луной,

Как с плеч, летит сквозь чёрный ад.

То просьба ваших же солдат,

Тех, что в Европе полегли

От родины своей вдали.

Внемлите им как президент.

А сон ли это или нет? —

Судите сами. Мне пора».

Играет в парке детвора.

Шумит листвой зелёный вал,

А он стоит, как и стоял,

Тот славной памяти солдат

Из бронзы с головы до пят,

В деснице — молния меча,

Девчонка та же — у плеча,

И небо вечности у глаз.

Есть, есть он, двадцать пятый час.

Суд памяти

Он шёл в засеянный простор,

В зарейнские поля.

Вокруг него во весь напор

Работала земля.

Вся до корней напряжена,

Вся в дымке голубой…

Она щедра, земля, она

Поделится с тобой

Своим трудом, своим зерном,

Ни грамма не тая.

А чья она? Ей всё равно.

Да жаль, что не твоя,

Как облака, как тот завод,

Как тёплый ветерок.

Тропа — и та тебя ведёт

На бюргерский порог.

И там, быть может, ждёт ответ

Такой, как в те года:

«Работы нет». «Работы нет».

И что тогда? Тогда…

Тогда на всё ему плевать.

Да-да, на всё плевать!

Он будет пули отливать,

Как все, и есть, и спать.

Беречь себя и свой покой,

Не думать — лишний труд, —

Какую даль, рубеж какой

Они перечеркнут,

Чьё сердце, грудь и чей висок

Придётся им прошить…

А память? Память — на замок,

Чтоб не мешала жить!

Он так решил, он думал так

Себе же вопреки.

И с каждым шагом — твёрже шаг,

И круче взмах руки,

И шире поворот плеча

И разворот груди…

И вдруг земля — совсем ничья —

Открылась впереди.

Совсем ничья, и вглубь и вширь

Раздвинула поля.

Среди хлебов глухой пустырь,

Забытая земля.

Ни колоска здесь, ни креста

И ни следа борозд.

И Герман Хорст шагнул и стал,

И вспомнил Герман Хорст:

Он здесь стоял ещё тогда,

В тридцатые года…

Стоял по правилам по всем

Он, двадцати трёх лет, —

В полынный цвет железный шлем,

Мундир — в полынный цвет.

Весь начеку, на всё готов,

Румянощёк, безус.

Как отпущенье всех грехов,

На пряжке: «Готт мит унс!»

Приклад — в плечо. Азарт и страх

В прищуре рыжих век.

А перед ним в трёхстах шагах

Фанерный человек

Стоял, не замышляя зла,

С безликой головой.

Дрожала мушка и ползла

По корпусу его.

Ползла, как было учтено

Внимательным зрачком

Туда, где сердце быть должно

Под чёрным пятачком.

Её инструкция вела

И чуткая ладонь.

— Огонь! — И пули из ствола

В мишень метал огонь.

— Огонь! — Огонь! — И Герман Хорст

Как надо брал — вподсек.

Но тот — фанерный — под откос

Не падал человек.

Не отвечал огнём, чудак,

Не клял, не умолял.

А он — живой — стрелял, да так,

Чтоб насмерть, наповал.

С плеча! Откинувшись слегка!

С колена! Лёжа бил!..

Пустырь. Могильная тоска,

Хотя здесь нет могил.

Здесь только гильзовая жесть —

Вразброс, не сосчитать.

Не счесть и тех парней, что здесь

Учились убивать.

Их было много, молодых,

В шинелях и в броне.

Вели, развёртывали их

В тот год — лицом к войне.

Курки — на взвод. Полки — на старт,

Готовые к броску.

Нетерпеливый шорох карт,

И порох начеку.

И фюрер плоскую ладонь

Над касками простёр:

— Огонь! — Развёрнутый огонь

Накрыл живой простор.

— Огонь! — Огонь! — На сто дорог

Вдоль западных границ

Вломились тысячи сапог,

Колёс и гусениц.

И Герман Хорст в лавине той —

В сукне, в дыму, в пыли —

Был малой точкой огневой

В масштабе всей Земли.

А в точке той, под тем сукном

Казённым, в глубине,

Живое сердце билось. В нём —

На дне, на самом дне,

Был тот росток, что в сотни линз

Нельзя найти, поймать,

Но он вмещал в себе всю жизнь,

Что подарила мать,

И первый свет, и первый шаг,

И первую весну.

И Рейн, и заводь в камышах,

И просто тишину,

И просто лодку, и причал,

И свет девичьих глаз.

Он то вмещал, что запрещал

И оглушал приказ:

Солдат! Он должен быть жесток

И, как взрыватель, прост.

Над нами бог, и с нами бог!

— Огонь! — И Герман Хорст

Поштучным, пачечным, строчным

С колена бил, с брони

Не по фанерным — по живым.

И падали они

И вниз лицом, и к небу — вверх —

В хлеба, в осоку, в ил.

Германия — превыше всех,

Превыше их могил.

Превыше слёз, превыше мук

И шире всех широт!

Пылал и пятился на юг

Французский горизонт.

Поштучным, пачечным, строчным

Бесился автомат.

И он, солдат, срастался с ним

И сам, как автомат,

Тупея, гнал перед собой

Убойную волну

Из боя — в бой. Из боя — в бой.

И из страны — в страну.

Из боя — в бой. Из боя — в бой…

Он шёл. Из года в год.

И убивал. И сеял боль

На много лет вперёд.

Сироты с болью той растут,

Стареют старики

И не вершат свой правый суд

Той боли вопреки.

Ведь как узнать, кто управлял

Той капелькой свинца,

Что где-то сбила наповал

Их сына иль отца?

Кто скажет им, где он живёт,

Тот человек — не зверь?

В каком кафе он кофе пьёт,

В какую входит дверь,

Чтоб постучать к нему рукой,

Войти не наугад?

И жив ли он?..

А он живой.

И в том не виноват,

Что не отмщён, что не прощён,

Что жив он, не убит,

Что не скрипит протезом он,

Что сына он растит,

Что у него работы нет,

Как двадцать лет назад,

Когда он был в шинель одет

И… вскинув автомат

Поштучным, пачечным, строчным

Шесть лет он брал вподсек.

А кто там падал перед ним —

Француз, хорват иль грек? —

Он не расспрашивал. Он бил

Юнцов и пожилых.

Пустырь, пустырь… Здесь нет могил,

Но здесь начало их.

Ещё не мог он, Герман Хорст, понять,

Рождённый жить, что значит быль и небыль, —

Его отца искусству убивать

Здесь обучал сухой, как жесть, фельдфебель.

По правилам положенным, по-прусски,

С колена, лёжа, как устав велит.

Потом отец стрелял в каких-то русских

И сам каким-то русским был убит.

За что убит? И где зарыт? О том

В листке казённом скупо говорится.

А сын его, не встретившись с отцом,

В пятнадцать лет был возведён в арийцы.

В шестнадцать лет — ещё совсем юнец! —

Он собирал охотно автоматы

И вырастал. И вырос наконец!

И, как отец, произведён в солдаты.

И, как отец, походно-строевым

Шагал сюда в составе рослой роты

И по фанерным бил, как по живым,

Из автомата собственной работы.

Потом — Париж. Потом — Белград. Потом

На Крит ступил одним из самых первых.

И был Железным награждён крестом

За тех живых, похожих на фанерных,

Его ладонью пойманных в прицел,

Убитых им и раненных частично.

Тот крест вручал высокий офицер,

Как штык, прямой, и говорил: — Отлично! —

Он говорил, тот офицер, о нём,

О нём — о гордом крестоносце райха,

О том, что он, владеющий огнём,

Не знает слёз и собственного страха.

А страх тот был, его не обмануть,

Не откреститься, нет! Не отпереться.

Подкожный страх! Он восходил, как ртуть,

Со дна небронированного сердца.

Бросал к земле, когда свинец свистал.

Вопил о жизни в толчее снарядной.

Он был, тот страх, он рос, он нарастал,

Как тот огонь ответно-беспощадный.

Чужой огонь! Он гнал его назад

От призрачной победы до разгрома.

Назад! Назад! В родимый фатерлянд,

К себе домой! А дома вместо дома —

Развалины. И не войти туда,

Не разгрести железные торосы.

И были слёзы! Были слёзы! Да!

Не чьи-нибудь, а собственные слёзы.

Была весна. И первая пчела

Прошла над ним, как пуля мимо цели.

И — слава богу! — голова цела.

И — слава богу! — руки были целы.

Он жив! Он жив! И продолжалась жизнь.

Иная жизнь — не по штабному знаку.

Без наспех накрывавшего: «Ложись!»

Без на смерть поднимавшего: «В атаку!»

И можно было просто так смотреть,

Вставать, идти, а не шагать, не топать.

Почти всю жизнь работавший на смерть,

Он стал на жизнь, на тишину работать.

Он не жалел ни пота своего,

Ни жил своих, чтоб выйти из разрухи.

Но всё, что строил, было не его.

Ему принадлежали только руки

И тот ночлежный уголок — в залог

Всё тех же рук, — простой и голостенный,

Где завязался поздний узелок

Его любви, семьи послевоенной.

Родился сын. Его любимец — сын!

И сразу стал властителем забавным.

— Дай-дай! — кричал. И не было причин

Его творцу припоминать о давнем.

Привычный труд. Уют. Кофейный дух.

Кино в субботу. Кирха в воскресенье.

Всё было так незыблемо…

И вдруг

Как гром зимой, как гул землетрясенья.

Не рухнул дом в расшатанную жуть,

Не раскололось зеркало паркета.

Лишь только сердце сдвинулось чуть-чуть.

Он — потрясённый — шёл из кабинета.

Шёл как в тумане, шёл как на волнах,

Не шёл, а плыл, казалось, по теченью.

И голос шефа громыхал в ушах:

— Я должен вас уволить, к сожаленью.

Покойной ночи.

Но какой покой,

Когда штаны и нервы на износе?!

Чужие стены. Потолок чужой.

И в волосах серебряная осень.

Какой покой, когда не те года,

Не та в руках сноровистость и сила?!

Давным-давно прошедшая беда

Нашла его и вновь ошеломила.

И на висках всё больше седины.

И взгляд жены всё тише, всё печальней.

И расходились вещи в полцены

В чужие руки и в чужие спальни.

Всё прахом шло! Осталось лишь одно —

Идти в поля: там тише всё и проще.

Не так тревожно и не так тесно.

Там плещет Рейн, там зеленеют рощи.

Там на ветру в содружестве с весной

Земля хлеба возносит над собою…

Он шёл в поля, смягчался за спиной

Железный пульс машинного прибоя.

Цвела ромашка, ячмени цвели.

Кузнечик прыгал, о своём кузнеча.

И вот он, позабытый клок земли.

И вот она, негаданная встреча.

Здесь сеять хлеб давно запрещено.

Звенеть колосьям не дано под солнцем.

Пустынно-беспризорное пятно.

Оно в округе полем не зовётся,

Ни пастбищем, ни кладбищем, а стрельбищем.

Ни стада здесь, ни сада, ни гробниц.

Здесь сорнякам надёжное убежище.

Здесь место тренировки для убийц.

И странно даже, что пустырь молчит.

Не полоснёт вдруг строчкой пулемётной…

На безработном стрельбище стоит

Не юберменш, а просто безработный.

Стоит без каски, сгорбившись слегка,

Не в сапогах, а в стоптанных ботинках,

В его глазах полынная тоска.

Стоит один. Стоит как на поминках

Своей шинельной юности. Ему

Не двадцать три, а далеко за сорок…

У ног полынь в нетающем дыму,

И муравьи рассыпаны, как порох.

Он быстро в комнату вошёл,

Насвистывая что-то.

И пули высыпал на стол.

И отшатнулась Лотта.

И тихо вскрикнула: — Не смей! —

И выронила блюдце.

Стоит и смотрит, как на змей,

Не смея шевельнуться.

А муж насмешливо глядит,

Плеча её касается.

— Они ручные, — говорит, —

Не бойся, не кусаются.

Они, — он пулю взял, — смотри, —

Не дрогнула рука его, —

Железка, да? А что внутри,

В рубашке обтекаемой? —

С ладони бросил на ладонь,

Потом схватил щипцами

И кверху клювом — на огонь,

На газовое пламя.

Сощурил серые глаза

Прицельно, не мигая…

И вдруг — свинцовая слеза.

Одна. Потом другая.

Ещё одна. И в тот же миг

На плитке стыли липко.

И Герман Хорст, считая их,

Не мог сдержать улыбки.

Поражена жена. И сын

Заёрзал вдруг на стуле

И, подойдя к отцу, спросил:

— А разве плачут пули?

Споткнулась, дрогнула рука

В ветвистых синих жилах.

И тишина до потолка

Все звуки обнажила,

Как будто в комнату тайком

Внесли на миг покойника.

Стучат, стучат, как молотком,

Часы на подоконнике.

И пламя сухо шелестит

Упругим синим веером.

Отец молчит. И мать молчит.

Молчат, молчат растерянно.

И только Лотта наконец

Сказала: — Что ты, Руди!

Ведь это капает свинец,

А плачут только люди,

Когда им больно, мальчик мой,

Когда им очень трудно.

И встала к Герману спиной,

Лицом — к стене посудной.

* * *

Уже давно, сойдя на нет,

Закат вдали разветрился.

И лунный свет, высокий свет

С наземным светом встретился.

И кто не спит, тот видит их

В подлунном полушарии

На москворецких мостовых,

На прикарпатских буровых,

В Брюсселе и в Баварии,

В больших и малых городах,

На крышах улиц сельских,

В лугах альпийских и в полях —

Простых и Елисейских.

Весь правый бок Земли залит

Их маревом трепещущим.

И Хорст не спит. Он говорит

Не о луне — о стрельбище.

О старом стрельбище. Да-да!

Как о великом чуде.

— Я то открыл, что никогда

Не открывали люди,

Там, знаешь, — кладбище свинца.

А он не разлагается.

Там — пули моего отца,

Его отца и праотца.

Мои! И сверстников моих.

Ты понимаешь, Лотта!

Представь себе, представь на миг:

Идёт, идёт пехота.

За взводом — взвод. За взводом — взвод:

Идёт. За ротой — рота.

Из года в год. Из года в год…

Ты представляешь, Лотта?

Полки, дивизии идут

С подсумками и ранцами

Туда, на стрельбище, и бьют

С отмеренной дистанции

По всем мишеням, по щитам,

Пока не врежут в яблочко…

Так вот попробуй посчитай.

Там пуль — как пуха в наволочках!

В песке — они! В корнях — они!

Там их — как зёрен в пашне!

В сигару, в палец толщины…

Ты что молчишь? — Мне страшно.

Отец убит, и брат убит.

А ты… А ты как маленький… —

И вдруг заплакала навзрыд.

— Ну-ну! Давай без паники.

Я тоже там горел в огне.

И не сгорел. Так что же мне

Рыдать?! — Он встал с постели. —

Я ж говорю не о войне,

Я говорю о деле.

Свинец! Не где-то в руднике.

А наверху. Нетронутый.

Копни песок — и он в песке.

Не пригоршня, а тонны там!

Свинца! А у меня — ключи.

Так что ж мне, плакать надо?

Свинец во много раз, учти,

Дороже винограда.

Он закурил.

Молчит жена.

Вплывает медленно луна

В квадрат окна. А под луной

С луной и звёздной тишиной,

Летит бескрайний шар земной.

Летит Земля с восхода до восхода,

Из года в год, со скоростью мгновенной:

Великая — в ногах у пешехода

И капельная точка — во Вселенной.

Единая! С пятью материками

И с выводками разных островов,

Спелёнатая мягко облаками,

Овеянная тысячью ветров.

Летит Земля.

Вся в росах и туманах,

В потоках света, в посвисте снегов.

Пульсирует в ручьях и океанах

Вода — живая кровь материков.

Она то струйкой вяжется неясной,

То многобалльной дыбится волной.

Не будь её — и не было бы красной,

И не было бы лиственно-лесной.

Земля добра. И голубая Вега

Не может с ней сравниться, с голубой.

Она собой вскормила человека

И гордо распрямила над собой.

Дала ему сама себя в наследство

И разбудила мысль в потёмках лба,

Чтоб превозмог своё несовершенство

И поборол в самом себе раба,

Восславил труд, и совершил рывок

В надлунный мир, и подступил к Везувиям…

Но что Везувий? Огненный плевок!

Он несравним с продуманным безумием

И с тем огнём, что расфасован был

Побатальонно и побатарейно,

Проверен на убойность, на распыл

На полигонах Аллера и Рейна.

Везувий слеп. И потому не мог

Увидеть, раскалённо свирепея,

Помпею, задремавшую у ног.

А если б видел — пожалел Помпею.

Он — великан! — не метил в вожаки

И не мечтал арийцем воцариться…

А эти чистокровные полки,

А эти человеко-единицы

Шинельной лавой шли в пределы стран.

И, метко щурясь, разносили тупо

Осколочно-свинцовый ураган,

Что был сработан на заводах Круппа.

И шли… И шли… И размножали зло,

Переступая трупы и окопы, —

И громыхало стрельбище, росло

Во все концы контуженной Европы.

Горел Эльзас.

Горел Пирей, Донбасс.

Гудел фугас

Под лондонским туманом.

И кровь лилась.

Большая кровь лилась

Всеевропейским пятым океаном.

Горел весь мир! И расступалась твердь,

В свои объятья принимая павших —

И тех безумцев, разносивших смерть,

И тех героев, смертью смерть поправших.

Всех возрастов. В крестах и орденах.

Рождённых жить и сеять жить рождённых…

А сколько их покоится в холмах

И победивших стран и побеждённых!

Их миллионы! Целая страна

Ушла ко дну, в дымы ушла, в коренья.

О, если б вдруг восстать могла она

И сдвинуться к началу преступленья

Со всех морей, концлагерей, земель

Разноплеменным фронтом поранжирным!

Германия — той бури колыбель, —

Она бы стала кладбищем всемирным.

Страной могил.

Но мёртвым не дано

Такого чуда и такого права.

Летит Земля! И с нею заодно

И облака, и города, и травы.

Ночная тень смещается. В морях

Потоки рек встречаются пространных.

Смещаются и стрелки на часах,

На башенных часах и на карманных.

Европа спит.

Свинцовая луна

Стоит над ней в холодном карауле.

Горят огни. Струится тишина.

И пули! Пули! Маленькие пули

Лежат в земле и пролежат века

Уже бессильно, слепо, безголосо,

Там, где на цель их бросила рука,

На рубежах кровавого покоса —

У стен Дюнкерка, у днепровских вод,

В песках ливийских, в придунайском иле…

Истлели те, кого они убили.

А их — свинцовых — тленье не берёт.

Их миллиарды, маленьких! Они

В коре деревьев, в пахоте и дёрне,

Ещё из первой мировой войны.

Их сок обходит. Сторонятся корни.

Под Калачом, уйдя в ночную глубь,

Бессонный трактор залежь поднимает,

И пуля, словно камешек на зуб,

На остриё стальное попадает.

И, повернувшись медленно, опять

Ложится в землю, как зерно ложится…

Витают сны.

Встаёт над Курском мать:

К ней сын явился! Кубики в петлицах.

А на плечах — какая радость! — внук!

Она к нему протягивает руку,

Включает свет — и никого вокруг.

Стоит одна. Ни шороха, ни звука.

Дверь — на крючке. Стена. А на стене

Смеётся молча парень в гимнастёрке…

А там, на оборотной стороне

Большой Земли, в полуденном Нью-Йорке,

Заныла рана старая. Шофёр,

Зубами скрипнув, отвернул с Бродвея

И застонал…

А пуля до сих пор

Лежит в Европе, медленно ржавея.

С неё и червь не сточит чешую,

Не разгрызёт и мышка полевая.

Она лежит, прекрасно сохраняя

Ручную обтекаемость свою.

Сойдут снега — она не прорастёт.

Пройдут дожди — она не разветвится.

Уже давно над Рейном ночь плывёт.

И Хорст уснул. Ему прекрасно спится.

Закапал дождь. И грянула гроза,

Хлестнув по окнам громовым раскатом.

Хорст разомкнул смятенные глаза:

Война?! Ах да! Она была когда-то…

Вина? Постой… А в чём его вина?

Судить о прошлом — не его забота.

Дышала рядом тёплая жена.

Его жена, заботливая Лотта.

И не саднила рана у виска,

Давным-давно заштопанная рана.

Смещалась тьма. Толкались облака.

Который час? Вставать, пожалуй, рано.

И, повернувшись на бок со спины,

Он задремал. Плескался дождь на плитах.

А может быть, и не было войны?

А может быть, и не было убитых?

А может быть, не он совсем, не он

Когда-то сделал тот начальный выстрел?!

В рекламных трубках трепетал неон,

И время шло размеренно и быстро.

Вставал рассвет.

Рассвет! Рассвет!

Он далеко пока ещё.

Не полный свет, а полусвет,

На утро намекающий.

Но петухи поют, поют

И, словно эстафету,

Из клюва в клюв передают

Приветствие рассвету.

Из клюва —в клюв. Из клюва —в клюв.

От горлышка до горлышка

Идёт волна: «Ку-ка-ре-ку-у!»,

Опережая солнышко,

Через Печору, через Прут,

Через поля полесские…

Отпелись волжские. Поют

Дунайские и рейнские.

Поют, обсиженный шесток

Подкалывая шпорами,

Алеет, ширится восток

Над синими просторами.

И ночь уходит. Ей пора

Свои раздвинуть завеси.

Она приветлива, добра,

Пора любви и завязи.

И не приписывайте ей

Разбоя и коварства.

Она баюкала детей,

Края и государства.

Она росой не обнесла

Ни бугорка, ни листика.

Пришла спокойно и ушла,

А посмотрите, чисто как

Поля умыла, города,

Как добрая работница.

Встаёт рассвет — пора труда.

И время делом полнится.

Пчела срывается с летка

И тонет в рюмочке цветка,

В его душистом венчике…

А в этот миг, а в этот миг

В зелёных кузницах своих

Ударили кузнечики!

Да так, что травы на лугах

Очнулись вдруг и выгнулись.

Да так, что в заспанных стенах

Будильники откликнулись.

Звучат шаги, звенят ключи,

И двери, двери хлопают.

Лучи! Лучи! Летят лучи

Над утренней Европою.

Они, как лёгкие смычки,

Лица её касаются —

И все края и уголки,

Проснувшись, озвучаются.

Гудки! Гудки! Гудят гудки

Всё громче, всё напористей.

Стучат повсюду каблуки,

И нарастают скорости

Обычных дел, и первый пот

На лицах серебрится.

Встаёт рассвет. И Хорст встаёт,

Он начинает бриться.

* * *

Ведёт во двор велосипед,

А там безногий Курт — сосед.

— Салют! — хрипит. — Постой! — хрипит.

И, приподнявшись с лавочки,

Наперерез скрипит, скрипит

На костылях, на палочках.

— Ты представляешь, Хорст!.. Опять…

Ты понимаешь, Герман,

Опять не мог спокойно спать,

Опять, наверно, нервы.

Как будто я, как в том году,

Иду на третий круг —

В крестах иду — и на ходу

Огонь пускаю с рук.

Пускаю маленьким. А он

Огромным возвращается

И на меня со всех сторон

И на тебя кидается.

Ревё-ёт, полнеба очертя,

И обрывает фланги нам…

Разры-ыв! И я… Ко всем чертям

Лечу-у безногим ангелом!

«Ура!» — кричу. А боль в груди

Выламывает душу…

Да ты не смейся, подожди.

Да ты постой, дослушай.

А сам смеётся. Сам скрипит

На костылях, на палочках.

— За облака лечу… В зенит!

Шинель — в кровавых бабочках.

Лечу-у! Лечу-у! Лечу-у… до звёзд…

И приземляться некуда.

Ты представляешь, Хорст! А Хорст:

— Потом доскажешь. Некогда.

Всё тот же вал. Всё тот же старый дот,

Самим собой недвижно отягчённый.

На нём скворец оставил свой помёт,

Склевал росу на лысине бетонной

И улетел.

А дот к земле приник

И тупо смотрит в трепетную точку.

Казалось, миг — и огненный язык

Покажет он и пулемётной строчкой

Сорвёт скворца на утренней заре…

А где-то встрепенётся сердце матери.

На Рейне ли, а может, на Днепре,

А может быть, и дальше — на экваторе.

Но ти-ши-на. Замри и не дыши!

И ты услышишь, как восходит солнце.

Хорст заглянул в бетонное оконце,

В холодный мрак: там тоже ни души.

Взошёл на вал. Полынные кусты

Ещё с себя росу не отряхнули.

Черпнул песок. И вот они в горсти,

В его горсти, чуть сплющенные пули.

Одна. Две. Три. В горсти! А сколько их

Под ним, в земле, в крутых песчаных скосах,

Остроконечных пуль и тупоносых,

Любых систем и образцов любых!

Им счёту нет. Здесь каждый сантиметр

Исклёван ими с боевых дистанций.

Здесь столько отстрелялось новобранцев,

Что им, пожалуй, тоже счёту нет.

Что божий храм, где с именем Исус

Святой водой кропят новорождённых!

Сюда, на цель, под знаком «Готт мит унс!»

Вели крещёных всех и некрещёных

Простых парней. Вели весь род мужской,

Вели за поколеньем поколенье —

И стрельбище тачало в отдаленье

Пошивочно-убойной мастерской.

И вот молчит. Молчит, как никогда

За долгий век, быть может, не молчало.

Здесь три войны берут своё начало,

И ни одна не вскрылась борозда.

* * *

Здесь пули, пули, пули — сплошь.

Скажи вот так — и скажут: врёшь.

Да он и сам, да он и сам

Не верил собственным глазам.

Как будто ночью, час назад,

Ушёл в песок свинцовый град

И от людей таится…

Пройдут года, пройдут века —

Он не вернётся в облака,

Водой не испарится.

Какой посев! Огромный вал

Набит им до предела.

И Хорст копал, и отсевал,

И удивляться забывал:

Он просто дело делал.

Как будто вышел в огород

И роет, роет, роет…

Теперь ни бог его, ни чёрт

Отсюда не уволит.

Теперь он сам хозяин здесь,

Батрак и управляющий.

И сила есть, и хватка есть

В его руках пока ещё.

И никаких тебе машин,

И никаких деталей.

Он здесь один, совсем один.

И все четыре дали

Лежат вокруг. Луга, поля

С парными ветерками.

И просто песенка шмеля,

И пули под руками.

Он отсевал их и — в рюкзак.

А жарко стало — снял пиджак,

Рубаху снял, и снова рыл,

И сам собой доволен был.

А день-то, день! Как неземной:

Прозрачен весь и ярок.

Метался крестик именной —

Серебряный комарик —

Туда-сюда, туда-сюда

Над волосатой грудью…

А где-то мчались поезда,

И громоздились города,

И суетились люди

В чаду и в лязге городском,

В цехах и в рудном штреке —

В своём убойно-скоростном

И потогонном веке.

А здесь — простор! Лучей поток.

И Рейн в крутой излуке…

Хорст отшвырнул лопату, лёг,

Крестом раскинув руки.

Ударил в ноздри трав настой,

Крылом взмахнула птица,

И небо синей высотой

Упало на ресницы,

Ушло в глаза и тишиной

Души его коснулось.

И вдруг ладьёй берестяной

Земля под ним качнулась.

И он в ладье, и он плывёт

В неведомые дали

От всех тревог, от всех забот,

От всех земных печалей.

Плывёт, скользит его ладья

Без времени, без меры

Куда-то в гавань забытья,

В края до нашей эры.

Где только штиль, где только синь

И солнечные пятна…

Но звук нацеленной осы

Вернул его обратно,

К своим делам. И решето

Кружит в руках, качается —

И пули, пули всех сортов,

Толкаясь, обнажаются.

Совсем спокойные, совсем,

Без высвиста, без высверка,

Любых калибров и систем,

От Фридриха до Бисмарка,

От Бисмарка и далее —

До дней последних Гитлера.

Оглаженные в талии,

Нетленные, нехитрые.

Одна к одной — века и дни.

Одна в одну — как сёстры.

Лопатой ткни — и вот они

Уже в руках у Хорста.

Совсем спокойные.

Он рыл

И на коленях ползал.

Он — первый! Первый, кто открыл

В них — бесполезных — пользу!

Ведёт во двор велосипед,

А во дворе — опять! — сосед

Сидит на лавочке. Штаны,

Как флаги, треплет ветер.

А на развалинах войны

В войну играют дети.

Хорст вынул пачку сигарет

И закурил. — Ну что, сосед?

Сидишь?

— Давно сижу, старик. —

И веки сузил в щёлку. —

А было, брат, стоял как штык

И каблуками щёлкал.

А как шагал! Бетон и тот,

Как палубу, шатало.

«На-право, взвод! На-лево, взвод!»

Шагал, а думал мало.

Вперёд! За жизненный простор!

И я стрелял и топал,

Да так, что шаг мой до сих пор

В печёнках у Европы.

И вот сижу, бедняга Курт,

Сижу безногой тумбою,

Подобно той, во что плюют.

И — представляешь! — думаю.

Он закурил и снизу вверх

Взглянул и сплюнул зло.

— Во-первых, думаю о тех,

Кому не повезло.

Да-да, старик! А во-вторых,

О вас я думаю — живых.

Поскольку я, как видишь сам,

Вполтела жив, вполтела там —

На фронте, у Валдая.

А иногда я по ночам,

Представь себе, летаю.

Разры-ыв! И я, как головня,

В созвездье Зодиака

Лечу! А ноги без меня

Ещё бегут в атаку.

И представляешь, старина,

На полпути до рая

Вдруг подвела меня волна,

Не донесла, взрывная.

Срываюсь вниз — и сам не рад:

Земля горит! Моря горят!

И костыли мои в огне,

В огне окно и двери…

Проснусь — мурашки по спине.

Смотрю — глазам не верю:

Рассвет на улице, и я

Не на краю воронки.

Штаны — мои. Кровать — моя.

И костыли в сторонке

Стоят, фабричные, впритык,

Как дополненье к мебели…

Лежу и думаю, старик:

А может, ног и не было?

А может, я таким и рос

Всегда по божьей милости?

Хорст по плечу его: — Ты брось!

Ведь всё равно не вырастут.

— Ты гений, Хорст! — Воскликнул Курт. —

А вот они… они растут.

Схватил костыль и костылём

Он ткнул перед собой

Туда, где дети за углом

Разыгрывали бой.

— А подрастут — в шинельку их

И — под кулак фельдфебеля,

Чтоб в них, верзилах строевых,

Ни человека не было.

«А ну-ка, бравые, ра-авняйсь!

А ну, болваны, р-руиг!»

И в настоящую, как нас,

В кровавую игру их.

Вперёд! Как велено судьбой

И богом! Дранг нах Остен!

Разры-ыв! Разры-ыв! И Хорст второй,

Твой Руди — блиц! — и к звёздам.

Моим путём. Ни рукава,

Ни пряжки не останется.

Запомни, Хорст, как дважды два:

Огонь — он возвращается.

Разры-ыв! И — в крошку города,

В лавину камнепада.

Тогда ни памяти… Тогда

Ни костылей не надо.

Всё к чёрту, Хорст! Железный чад

И чёрный снег на грудах.

И только тени закричат

О нас, о бывших людях.

Он смолк, порывисто дыша,

И вдруг вперёд подался.

Во все глаза кричит душа,

А рот ещё смеялся.

— Смотри и думай, кавалер

Железного креста.

Я памятник! Меня бы в сквер

Живым на пьедестал.

Не как героя, нет! А как

Наглядное пособие.

И костыли вот так и так

Скрестить, как у надгробия,

Чтоб каждый вспомнил, кто б ни шёл,

Про тот начальный выстрел.

Меня бы — чёрт возьми! — на стол

Военного министра!

Он усмехнулся и поник,

Устало спину сгорбив.

Одни глаза… Глаза, а в них

Плескалось море скорби.

Закат, как память, полыхал

На пепельном лице.

Хорст понимающе вздыхал,

Но думал о свинце.

А по ночам, когда уснёт жена,

И сын уснёт, и выглянет луна,

Он у плиты колдует не спеша,

На протвень пули сыплет из ковша.

Гудит огонь в три радужных венца —

И покидают червячки свинца

Свои личинки с винтовой резьбой.

И вот уже серебряной водой

Течёт свинец, подсвеченный слегка,

Сосульчато спадает с желобка

В чугунный таз и застывает в нём

Тяжёлым льдом. А дом, угрюмый дом

Наполнен сном, наполнен тишиной.

Лишь костылям не спится за стеной.

Они скрипят и стонут, костыли,

Как, может быть, в лугах коростели.

Скрипят, скрипят уже который год…

А — к чёрту их! Отдал бы их в ремонт.

Так думал Хорст. И густо, не спеша

На протвень пули сыпал из ковша.

И ничего. Освоился. Привык.

Как привыкает к жёлудям лесник,

Как привыкает к голышам рыбак.

А может, пули сами просто так

Росли, росли и выросли? С травой!

А может, их понакатал прибой

В давным-давно прошедшие века?

Как просто всё! Качались облака.

Плескался Рейн за валом в камыше.

И стрельбище — не стрельбище уже,

А просто место выроста свинца.

Хорст отдыхал, стирая пот с лица.

И снова рыл и просевал сопя.

Впервые он работал на себя

За все года.

Но как-то раз, когда

Сошла с полей горячая страда

И ветерки струились по стерне,

Вдруг вырос человек на пустыре.

На расстоянье выстрела как раз.

Лицо — пятно туманное, без глаз,

Без возраста. По гребешку траншей

Он шёл к нему, похожий на мишень.

Взошёл на вал, где сбилась лебеда,

И проступили на лице года,

Глаза, морщины, очертанья скул.

— Салют! — сказал и пули зачерпнул

Из рюкзака. — Ого! — сказал. — А я…

А я-то думал: мёртвая земля.

Не пашут здесь, не сеют и не жнут.

Ну что возьмёшь со стрельбища? А тут

Смотри какой тяжелый урожай,

Сплошной свинец.

— А ты давай шагай! —

Отрезал Хорст. И, распрямившись в рост,

Лопату вбил. Серебряный Христос

Затрепетал, мерцая, на груди.

— Ты шутишь, друг!

— Нет, не шучу. Иди.

Иди давай туда, куда идёшь.

— А я смотрю, своих не узнаёшь.

Когда-то вместе отливали их.

Забыл, старик?

И вдруг в какой-то миг

Всё озарилось памятью.

Завод.

Патронный цех. Тридцать четвёртый год.

Течёт свинец. Не ручейком — рекой.

Сопит станок, как дьявол, под рукой

И вплёвывает порции свинца

В личинки пуль. И пули без конца,

Отяжелев, срываются из гнёзд…

Как просто всё!

Серебряный Христос

В поту нательном под рубашкой мок.

А дальше что? Неважно. Видит бог!

Ему видней из райского окна.

Но оживали стрельбища. Война

Уже шагала в крагах по стране

И убивала память о войне.

О той войне, о первой, мировой,

Чтоб, развернувшись, полыхнуть второй

Вовнутрь сначала, а потом вовне, —

И коммунистов ставили к стене.

А Хорст не ведал, стоя у станка,

Как страшно тяжела его рука.

Работа есть работа! Без помех.

Патронный цех — как макаронный цех.

Сопел станок, плевок — и на лоток

Срывалась пуля ростом с ноготок —

Праматерь всех снарядов и ракет.

И так шесть лет. До двадцати трёх лет.

Поток свинца дробился в ливень пуль,

Что ниспадёт потом на Ливерпуль,

На Брест, на Киев в предрассветной мгле.

Ещё ходили люди по земле,

Которых эти пули подсекут.

Ещё безногим не был Гофман Курт.

Ещё он сам, судьбу свою кляня,

Не падал ниц от встречного огня

И не входил в чужие города

С огнём в руках. Он молод был тогда.

Он жизнь любил и лодку в два весла,

Что по волнам любимую несла.

Не Лотту, нет, а первую — Мари.

Он ей цветы альпийские дарил

И песни пел. Он счастлив был в тот год,

Что он любим, что принят на завод.

А рядом с ним — он помнит, как сейчас, —

Работал Ганс, неосторожный Ганс.

Он в цех входил и говорил при всех:

— Патронный цех — как похоронный цех.

Вставал к станку. А уходя домой,

Всегда шутил: — Почище руки мой.

Свинец, он кровью пахнет и дымком.

Он слыл в цеху опасным чудаком.

И был уволен. Что ж, не повезло!

С тех пор дождей немало пронесло

По городам, по каскам, по полям,

С окопной глиной, с кровью пополам,

За горизонт, за сорок пятый год…

А он живёт. И ничего живёт.

Сам за себя. И стоит ли ему

Смотреть назад? Не стоит. Ни к чему.

Он маленький, забытый человек.

Ведь всё равно не излечить калек,

Ведь всё равно убитых не поднять —

Ни тех друзей, ни собственную мать.

Так думал Хорст. И ничего, привык.

И вот он — Ганс. Старик! Почти старик.

Неужто Ганс, тот самый Ганс, из тех?..

— Патронный цех — как похоронный цех.

* * *

Они присели рядом на траву.

— Живой, старик? — Как видишь сам, живу.

Шучу, как видишь, плачу иногда,

Такая жизнь. — Он сплюнул. — А тогда?..

Тогда я был оформлен и обут

И — марш! — сюда, на перегонный пункт

Между женой и фронтом. Так что, друг,

Нашлась работа для свободных рук.

Курки — на взвод, за локоть — рукава.

В крови Варшава. Впереди Москва.

Прорыв. Успех! Ещё какой успех!

И я поверил, что превыше всех,

Что с нами бог на пряжке у ремня…

Но встречный вал ответного огня

Бросал то в дрожь, то в мёрзлые бинты.

Я в плен попал. И ничего! А ты?

Ты воевал иль так, из-за станка?

Хорст сигарету смял у каблука.

И по виску ладонью вдоль рубца:

— А я не сдался. Дрался до конца! —

Как отрубил.

— Ну и дурак!

— А долг?

Солдатский долг?! Ведь я бы тоже мог,

Как ты, — он встал, — отбросить автомат.

Но я не трус. Я немец. Я солдат.

Ганс побледнел, но не вскочил, не встал.

Он просто пули на руке катал.

Он просто слушал, глядя на закат,

Как эхо повторяло: «Я солдат».

— Я рук не поднимал. Мне было всё равно.

Один конец. Другого не дано.

А он стоял вот так, как ты сейчас.

Глаза… Да где там! Я не видел глаз.

А только взгляд — как смертный приговор,

И автомат — надульником в упор.

Момент — и я, безмолвный упаду,

Как тот поляк в сороковом году,

Как тот советский у Великих Лук.

Они, как я, не поднимали рук.

И я тогда, шагая через них,

Спешил. Нам было некогда: блицкриг!

Но медлил он. И вдруг, шагнув вперёд,

Сказал: «Иди!» А я-то знал: убьёт.

Я стал спиной и ощутил спиной

Как солнце замирает надо мной,

Как мушка наползает вдоль спины.

Плевок — и я, претише тишины,

Сорвусь лицом, как в пропасть, в чёрный снег —

Прениже ветра и ненужней всех.

Я сделал шаг. Второй… Потом шестой…

Потом — не помню. И услышал: «Стой!»

Я стал и ждал, полуживой: когда?

Но он сказал: «Цурюк иди. Сюда».

А я-то знал: конец! Не пощадит.

Ударит в грудь.

Глаза открыл: сидит!

Сидит и, отвернувшись от пурги,

Портянки заправляет в сапоги.

Спокоен так, как будто я не враг.

Я сделал шаг. Второй. И третий шаг.

«Ещё немного, — думал, — и… прыжок!»

Но он поднялся. Палец на курок.

«Теперь иди, — сказал, — куда ты шёл! —

И автоматом на восток повёл. —

Туда иди!» И взглядом как прожёг.

А я стоял ошеломлён. У ног,

Казалось, обрывались все пути.

Идти назад? Да где там! Не дойти.

Вперёд идти — пустыня впереди,

Такая, что в обход не обойти.

Снега и пепел. Пепел и снега.

В сравненье с ней Сахара — чепуха!

И я-то знал, оставшись без огня,

Что впереди — ни вздоха для меня,

Ни потолка, ни тлеющих углей.

Я человек, но избегал людей.

Я человек, но обходил, как тень,

Пожарища остывших деревень —

Они страшней, чем минные поля.

Я человек, но не искал жилья.

И всё ж я шёл, надеясь: обойду,

Что где-нибудь в колонну попаду

Таких, как я. Но с каждым шагом шаг

Всё тяжелей и неотступней страх.

Такого страха я ещё не знал.

Я, спотыкаясь, тихо остывал

На ледяном, бушующем костре.

И вдруг — ты представляешь! — на заре

Запел петух. Не где-нибудь вдали,

А из-под ног запел, из-под земли.

И я подумал, что схожу с ума.

Какой петух, когда вокруг зима,

Когда вокруг ни стога, ни шеста!

Вся степь, как это стрельбище, пуста.

Какой там, к чёрту, петушиный крик!

Теперь-то что… А вот тогда, старик,

Мне было не до смеха, не до слёз.

Мороз такой! До потрохов мороз.

Вдыхаешь лёд, а выдыхаешь прах.

Я стал сосулькой в рваных сапогах.

Я замерзал. Я оседал, как в пух,

В глубокий снег.

А он поёт, петух!

Как из могилы. Глухо, но поёт!

Я еле веки разомкнул: встаёт

Передо мной вот так, как твой рюкзак,

Пушистый дым. И я не помню, как

Подполз к нему. Я умывался им.

Он мягкий был, как вязаный, жилым.

В нём тёплые струились ручейки.

Вставало солнце. И дымки… дымки…

Из-под земли над снежной целиной.

Я понял, Хорст: деревня подо мной.

Как кладбище. Ни крыши. Ни бревна.

Мы всё вогнали в землю, старина,

Огнём и плетью. Мёртвых и живых.

Ну как же, Хорст! Ведь мы превыше их.

И с нами бог!

Какая ерунда!

Я это после понял. А тогда

Всё тело ныло с головы до ног:

Тепла! Тепла! И я уже не мог

Держаться больше. Всё равно каюк!

Мне женщина открыла дверь. И вдруг

Как оступилась, отступив за дверь,

Как будто я не человек, а зверь.

Как будто автомат ещё со мной.

Забилась в угол. За её спиной

Дышали дети — волосы вразброс.

М только там я поднял руки, Хорст!

Да, только там. В землянке. Только там.

Сходились люди молча, точно в храм.

И так смотрели — хоронить пора.

Вошёл старик и ручкой топора

К моим ногам подвинул табурет.

Сказал: «Садись!» Да разве в тот момент

Я мог кричать о долге! Нет, не мог.

И ты б не мог. Какой там, к чёрту, долг,

Когда я жёг! Ты б видел их глаза —

Смотреть нельзя. И не смотреть нельзя.

Так только неотмстившие глядят.

Я говорил, что Гитлер виноват,

Что я солдат, что жечь я не хотел.

Но перед ними Гитлер не сидел,

А я сидел! И между нами, Хорст,

Всё сожжено на сотни русских вёрст.

Могилы от реки и до реки —

Ни улыбнуться, ни подать руки.

И всё за них. Не за меня. Вины

Не отвести. И всё-таки они

Поесть мне дали, вывели. Иди!

А как «иди»? Всё те же впереди

Обугленные сёла, города…

О, как я рад был, старина, когда

В колонну пленных я попал! Вина

Была уже на всех разделена

До самооправданья. Мол, приказ

И прочее… Что обманули нас,

Мол, хорошо, что вышли из игры…

Нам дали всем лопаты, топоры,

Сказали: строй. Но разве топором

Я мог поднять, что повалил огнём?!

…Пришёл домой. А дома нет. Была

Одна стена — отвесная скала,

А над стеной, шурша, как головни,

Вороны каркали, ни сына, ни жены…

А ты — герой! — о долге мне орёшь.

Всё это ложь! Да как ты не поймёшь,

Что убивая нами, под фугас

Бросали нас и убивали нас

На всех фронтах всё те же, Хорст, они,

Кому всю жизнь до нищеты должны.

За хлеб должны, за кружку молока.

За место у патронного станка.

Всю жизнь должны, как деды и отцы.

Подвалы — нам, а им, старик, — дворцы!

Окопы — нам, а им, старик, — чины.

Платили кровью! Всё равно должны.

И с ними бог. Не с нами. С нами — долг!

Приказ: сжигай! И я, — он встал, — я жёг!

Устало жёг. А чаще — на бегу.

Бензином — раз! — и дети на снегу.

Босые дети! Понимаешь ты!

А нам — кресты, нагрудные кресты.

А нам — холмы, могильные холмы.

Мы трусы, Хорст, а не герои мы!

Он сел и пули наотмашь — в кусты.

— Я груб, старик, но ты меня прости. —

И замер, глядя на полынь в упор,

Как будто это не полынь — костёр.

Огонь… Огонь… И дети на снегу

На том донецком страшном берегу.

Вы думаете, павшие молчат?

Конечно, да — вы скажете. Неверно!

Они кричат, пока ещё стучат

Сердца живых и осязают нервы.

Они кричат не где-нибудь, а в нас.

За нас кричат. Особенно ночами,

Когда стоит бессонница у глаз

И прошлое толпится за плечами.

Они кричат, когда покой, когда

Приходят в город ветры полевые,

И со звездою говорит звезда,

И памятники дышат, как живые.

Они кричат и будят нас, живых,

Невидимыми, чуткими руками.

Они хотят, чтоб памятником их

Была Земля с пятью материками.

Великая! Она летит во мгле,

Ракетной скоростью до глобуса уменьшена.

Жилая вся. И ходит по Земле

Босая Память — маленькая женщина.

Она идёт, переступая рвы,

Не требуя ни визы, ни прописки.

В глазах — то одиночество вдовы,

То глубина печали материнской.

Её шаги неслышны и легки,

Как ветерки на травах полусонных.

На голове меняются платки —

Знамёна стран, войною потрясённых.

То флаг французский, то британский флаг,

То польский флаг, то чешский, то норвежский…

Но дольше всех не гаснет на плечах

Багряный флаг страны моей Советской.

Он флаг победы. Заревом своим

Он озарил и скорбь и радость встречи.

И может быть, сейчас покрыла им

Моя землячка худенькие плечи.

И вот идёт, печали не тая,

Моя тревога, боль моя и муза.

А может, это гданьская швея?

А может, это прачка из Тулузы?

Она идёт, покинув свой уют,

Не о себе — о мире беспокоясь.

И памятники честь ей отдают.

И обелиски кланяются в пояс

От всех фронтов, от всех концлагерей,

От всех могил от Волги до Ла-Манша

И молча путь указывают ей

На Рейн, на Рейн, на огоньки реванша.

Они горят — запальные — во мгле

Преступного, как подлость, равнодушия —

У генералов на штабном столе

И в кабинетах королей оружия.

И где-то там, на Рейне, где-то там

Начальный выстрел зреет, нарастая.

Но Память не заходит к королям.

Она-то знает, женщина простая:

Что королям! Им слёзы не нужны,

Как шлак войны, как прочие отходы.

Встаёт заря с восточной стороны

И обещает добрую погоду.

Уже алеют облаков верхи.

И над Москвой и над моей деревней.

Поют на Волге третьи петухи.

Вот-вот ударят первые на Рейне.

И ночь уйдёт.

Пора бы спать. Но Хорст

Ещё не спит, не выключает плитки.

Ещё немного, маленькая горсть —

Остаток пуль. И голубые слитки

Лежат у ног, округлы, как язи,

И тяжелы, как мельничные гири.

Теперь — в постель. Он пламя погасил.

Который час? Без четверти четыре.

А ровно в шесть он должен встать. Жена

К нему в рюкзак положит бутерброды.

Он так устал… И в этот миг она

Вошла. — Ты что? — И отшатнулся. — Кто ты?!

— Не узнаёшь? Я Память о войне. —

И запахнулась красным полушалком.

— Ты русская! Тогда зачем ко мне?

Я не был там. — Но я и парижанка,

И чешка я… Побудь в моих ночах.

Моей печалью и тревогой маясь.

Менялись флаги на её плечах,

Черты лица и голоса менялись.

И лишь слеза — одна на всех. Со дна

Людского немелеющего горя.

В ней боль одна. И скорбь одна. Она

Везде и всюду солона, как море.

Одна слеза. И гнев из-под бровей

Один. В глазах, как исповедь, открытых.

— Я мать тобой убитых сыновей.

Тобой убитых. И тобой забытых. —

Одна слеза. И блеск седин один,

Как блеск свинца и пепельного снега.

— Ты слышишь, как гремит в моей груди

Твоим огнём разбуженное эхо?

Ты слышишь, Хорст?!

И грозно, как судья,

Свою, в мозолях, занесла десницу.

— Так пусть войдёт бессонница моя

В твои глаза и опалит ресницы

Моей бедой и гневом глаз моих.

А днём уснёшь — она и днём разбудит!

— Но я же рядовой… А рядовых,

Сама ты знаешь, за войну не судят.

— Нет, судят, Хорст!

И в тот момент,

Не пробивая тюля,

Из прошлых лет, забытых лет

В окно влетела пуля:

— Твоя! — как миг, как чёрный штрих,

Как пепельная молния. —

Я без тебя, без глаз твоих

Нецелеустремлённая. —

Ещё одна! Ещё! Потом…

Построчно — пуля к пуле —

Разнокалиберным дождём

На шкаф! На стол! На стулья!

— Твои! Твои! Не бойся нас.

Тобой мы были вылиты

И возвращаемся сейчас

К тебе — к началу вылета.

— К тебе! — К тебе! — Из тьмы! — Из тьмы!

То мелкие, то крупные.

— Ты человек! — А мы! — А мы!

— А мы, как пули, глупые.

И мы не сами по себе

Срывались, как магнитные.

Ты человек! Они к тебе

Идут — тобой убитые.

— К тебе! Из мглы пороховой.

— К тебе! С земного ложа.

— Нет, врёте вы!

Но крик его

Ушёл назад, в него же.

Обжёг его. По телу дрожь

И пот. И пот, как в бане.

Открыл глаза: обычный дождь

По стёклам барабанит.

Лицо?! — жены. Рука?! — жены

На лихорадке пульса.

Хорст повернулся со спины

И тихо улыбнулся

Жене за ласковость руки,

За этот локон милый,

За эту явь, и лишь зрачки

Кричат о том, что было

Во сне и там — в огне, в дыму,

В крови — и там осталось.

И не придёт.

А наяву

Одно тревожит — старость.

А наяву, как по часам,

Что надо, то исполнит.

Он не такой, чтоб помнить.

Он слишком занят. Потому

Ему неважно спится.

Он то открыл, что никому

Другому не приснится:

Свинец! Не где-то глубоко,

А под ногами — крупный!

Его высеивать легко

И собирать, как клубни,

Легко. Он всю его семью

Почти всё лето кормит.

А дальше что? Во что вольют

И как его оформят —

Неважно было. Наплевать!

Не в том его забота.

Он не такой, чтоб рассуждать.

Работа есть работа.

За рейсом — рейс. И график прост

И до предела точен.

И лишь одним сегодня Хорст

Серьёзно озабочен.

Дожди… Дожди… Идут дожди,

Как будто небо плачет.

Сезон дождей. А впереди —

Зима. А это значит:

Снега закроют полигон.

И все расчёты — к чёрту!

Для полевых работ сезон,

Как говорится, мёртвый.

Сиди и жди и лезь в долги

До посевной. Во-первых.

А во-вторых…

И вдруг — шаги!

По мостовой, по нервам.

Шаги! Шаги! Знакомо так,

Размеренно и грубо.

За шагом — шаг. За шагом — шаг.

Как будто камни рубят.

Заплакал сын. О чём? О ком?

И побледнела Лотта.

И Хорст вскочил. Одним рывком —

К окну! А там — пехота…

За рядом ряд, как до войны,

Живые — не убитые,

Идут, затянуты в ремни,

По брови в каски влитые.

За строем — строй. За строем — строй.

Не призраки, а роботы.

Как он когда-то молодой,

Без памяти, без опыта.

За взводом — взвод. За взводом — взвод.

Всё в том же прусском стиле.

Постой, который это год?

Шестидесятый! Или…

Начальный тот, тридцать восьмой,

Давным-давно забытый?!

По мостовой! По мостовой!

Как по лицу — копыта.

В одно сукно, в один пошив

Подогнанные люди…

А может быть, и Гитлер жив?

И то, что было, будет?

И годы те? И раны те?

И кровь? И крематорий?

Шаги! Шаги! По памяти,

По мировой истории.

Безногий Курт на мостовой,

На стрежне их движения,

Сидит, униженный войной,

Как вопль опровержения.

Шаги! Шаги! По костылям.

Прикажут — по могилам!

* * *

Я тоже, Хорст, не верю снам,

Но помню всё, что было.

И слышу я, как на плацу

Команда прозвучала…

Поэма близится к концу,

А их ведут к началу —

На стрельбище. Тебе ль не знать!

Ты это знаешь точно.

Ведут, чтоб ими убивать

Примерочно, заочно.

А ты молчишь — ни в зуб ногой!

Как раньше, на патронном.

Но я-то знаю: твой огонь —

Он не был посторонним.

Я каждый шаг твой проследил

И записал к тому же.

От тех мишеней до могил,

Что указала муза.

И нам священен этот прах.

Мы принимаем близко

И эту явь, что рубит шаг,

И ту, что в обелисках.

И я встаю, тревогу бью

Всей многотрубной медью!

Я Курту руку подаю.

Я Гансу руку подаю.

Тебе же, Хорст, помедлю…

1956-1962

Готт мит унс! (нем.) — С нами бог!

юберменш (нем.) — сверхчеловек.

руиг! (нем.) — тихо!

Дранг нах Остен! (нем.) — Вперёд, на Восток!

блицкриг (нем.) — молниеносная война.

Цурюк (нем.) — назад.

Даль памяти

Домой, домой…

Ко мне приходит облако.

С рожденья

Оно мое,

Оно идет с полей

Не по теченью ветра — по веленью

Души моей и памяти моей.

Пока я жив —

Его не сбить с маршрута,

Пока я жив —

Оно всегда со мной, —

В нем дали все, как стропы парашюта,

Связуются

С единственно одной —

Той,

Изначальной далью,

Той,

Печальной

И радостной, как бубенец в груди.

Та даль была и лентой повивальной

И первой стежкой под ноги:

Иди.

Иди, малыш!

И я, как по неверной

Волне, шагнул

И удержался — сам! —

И горизонт мой первый,

Самый первый,

Как синим полотенцем по глазам —

И мир открылся!

Мир!

И поземельный

И надземельный

С множеством чудес —

С лохматым псом,

С бадейкой журавельной

И журавлиной музыкой с небес.

Подробный мир.

Чтоб взять и наглядеться,

Чтоб взять и вызнать,

Не хватало дня.

Огромный мир —

На маленькое сердце, —

Он с головой окатывал меня

И относил

Все дальше от порога,

От материнской ласковой руки,

Грозил грозой над взвихренной дорогой

И окрылял:

Держись за ветерки,

Когда качнет,

Греби к себе, как волны,

И отгребай, отталкивай с боков,

А упадешь —

Такой уж я неровный —

Не огорчайся.

Испокон веков

Так было с каждым. Да.

И будет с каждым

Во все мои дальнейшие века.

Я сложный твой,

Я трудный…

А пока что

Ты вон, смотри, не прогляди жука,

И ту букашку-буковку,

И эту

Из моего живого букваря.

Не прогляди.

И по его совету

Я погружался в травы, как в моря.

А травы те тогда густыми были

И рослыми не по моим летам,

Они, как ливни, под рубаху били,

Зеленые,

И сверху,

Где-то там,

Над головой,

Под самым синим небом

Цветки свои качали, не дыша…

Но небо небом. Пусть себе!

А мне бы

Не пропустить глазами мураша,

Сорвать листок,

Потрогать землю пальцем

И на зуб взять:

Мол, как она, земля?

И уж, конечно, высмотреть жужжальце,

То самое, что где-то у шмеля.

«Вез-з-зу!.. Вез-з-зу!..» —

Жужжало пустотело,

Остерегая: сторонись, лечу!

На что уж солнце! И оно глядело

На землю,

Раздавая по лучу

Росинке каждой,

Чтоб она сверкала,

Соринке каждой,

Чтоб взялась травой,

И той норе, откуда вытекала

Искольчатая лента

С головой,

Как пуговица, сплюснутой…

По звуку —

Ознобная:

По рашпилю — ножом…

И я замерз!

Была ль змея гадюкой —

Бедой моей?

Была ль змея ужом?

Спроси́те степь.

По рытвинам,

По комьям

Змея стекла,

Как тихий

жуткий

гром…

Я случай тот по памяти не помню,

По молоточку помню под ребром.

Он больно так

Во все мои границы

Ударил вдруг:

В ружье!

И дал понять:

Горит в моем горнильце

Запазушное солнышко мое.

Чуть что — я тут! — напомнит под рукою,

Не вечное,

Но вечному сродни:

Они вдвоем в заздравном непокое

На вырост мой раскатывали дни.

Они вдвоем —

Зови не дозовешься —

Несли меня, ликуя на бегу,

На край земли,

В подсолнечные рощи —

В степную, лопоухую тайгу.

Там хорошо!

Там солнечные брызги

Не бьют в лицо,

А льются, не слепя.

Идешь по ним —

И голос материнский

Как будто не касается тебя:

— Пора домо-о-ой!.. —

А ты: — Да ну, да ладно! —

Идешь себе.

Какое там «пора»,

Когда курган подступит «агромадный»…

Ну чем он, сизоверхий, не гора,

Чем не Казбек?

И ты

На четвереньках

Возьмешь его, как вынырнешь:

— Ух ты-ы-ы! —

Внизу она, степная деревенька,

Внизу они, огнистые цветы

Твоих лесов!

И голос за лесами:

— Домо-о-ой!.. Домо-о-ой!.. —

Родимая зовет.

Но что поделать с этими глазами

Высокими,

Когда они вот-вот

Слетят с лица, как ласточки,

И разом,

Над окоемной покружив каймой,

Возьмут всю степь

И на зеленый разум

Положат всю.

Какое там «домой»!

И лишь потом

В дремотных, сизых сенцах

Ожгет тебя ременная гроза

От всей души,

От любящего сердца.

И будет ночь — как шапка на глаза.

И будет солнце

Медленно и ало

Вставать,

и плыть,

и длиться над тобой,

Меняя дни,

Меняя покрывала:

Зеленое, с опушкой голубой,

На рыжее,

А рыжее, с багрянцем,

На белый плат сугробных пустырей…

И ты однажды

Бравым новобранцем

Войдешь в ряды бывалых косарей.

Посвящение в мужики

И грянет праздник!

Радостную душу

Ты не жалей, а телом пропотей!

Их было — помнишь? — тридцать девять

Дюжих,

В рубахах белых, ладных лебедей.

Зарю на грудь!

И — звончато и нежно —

Ходи,

Оглаженная сталь!

Не жаль косы,

Росы не жаль, конечно,

Да только вот цветов немного жаль.

Жаль красоты!

Эх, кабы не сугробы,

Эх, кабы там не чичер ледяной,

Эх, кабы кнут пастушеский,

Да чтобы

На все двенадцать месяцев длиной!

Эх, кабы так…

А то ведь как озлится

Сама зима,

Уж, чем ни улещай,

Возьмет свое —

Оставит что побриться.

А потому-поэтому:

Прощ-щай!

Прощ-щай, цветы,

Прощ-щай, густые травы,

Дож-жись

под ливень

с правого плеча!

Всех впереди Степан Рудяк

По праву

Известного в округе силача.

Просторно шел.

Нисколько не стесняя

Широких плеч.

Под корень брал,

Под нуль.

Откинешь чуб и ахнешь:

Мать честная,

Прошел прокос, как ворот распахнул!

За ним Шабров.

Ну дьявол, да и только!

Вострил не зря и наводил не зря.

И вот они пошли,

Как под метелку,

Под синий звон, зеленые моря!

Пошли,

Пошли…

От выдоха до вдоха —

Волна к волне.

Душа не дорога.

Вершись, стога!

А разве это плохо,

Когда сенцо подвеселит снега?

А разве плохо:

Санная дорога

И воротник — в пырейном зеленце?

Заходишь в избу —

Ну, жених, ей-богу! —

Сенинки на обветренном лице.

Сияешь весь!

Как будто из метели

К жене — к законной —

Свататься пришел:

Мол, вот он — я.

А раз такое дело,

Жена, глядишь, и чарочку на стол

И сверх того —

Чтоб радость, так уж радость —

Весь огород соленый

На столе.

А разве плохо опрокинуть градус

Во славу лета в лютом феврале?

Повременить,

Прогреться постепенно

И уж совсем не худо повторить.

Шабров, он был по этой части сена

Великий спец!

Да что там говорить:

Вихор со лба

И — ш-ша! — под самый корень.

Как не косой, казалось, — рукавом.

Косил, как пел!

А третьим шел Угорин,

Ну тот Угорин, дочка у кого

Красивая.

Пройдет, как усмехнется,

Как настоит на чем-то на своем —

И колокольчик вдруг да

оборвется

На том

старинном

тракте

почтовом

И долго будет,

жалуясь,

катиться

Из вьюжного

Былого далека

К тебе,

Пока не растворится

В крови твоей,

Не выльется пока

В три ручейка, натянутых колками,

Серебряно звенящих под рукой

Всей той,

Ямской,

Поверстанной с веками,

И всей твоей

Неопытной тоской.

Тоской полей,

Тоской ночных проселков,

Что развели кого-то, не свели…

А тут еще во поле —

Перепелки,

А тут еще в лугах —

Коростели,

Да соловьи в яружке тальниковой,

Да кочета —

В три боя,

В три волны…

Вот от всего от этого-такого

И — бог ты мой! —

Конечно ж, от луны,

От ясных звезд,

От яркой той, Полярной,

Что кажет путь блуждающей душе,

Ты застрадал, выстрадываясь в парня,

На том,

На переломном рубеже

Судьбы своей.

Уж так страдал,

Уж вот как

Выстрадывал во бархатах ночей,

Что просыпались за́ полночь молодки

И к муженькам ласкались горячей.

Страдал навзрыд

От нежности великой:

Авось услышит,

Сжалится авось.

Уж не с того ль в обнимку с повиликой

На горизонте вздрагивал овес?

Уж не с того ли ягодкой багровой

Неслась к тебе поклонная звезда?

Но чтоб она? Чтоб краля та?

Да что вы!

Такого не бывало никогда.

Ты перед ней, как зверь какой,

В присядке

Подметки рвал с последнего гвоздя —

Она ж все по касательной,

Касатка,

Как за дождем плечами поводя,

По кругу все,

По той,

По непоклонной,

По голосистой линии своей:

Мол, ты еще зеленый-презеленый.

Всех зеленей озимых

Зеленей.

И на смех —

На смех —

При своих товарках.

А те:

Да что?

Да как?

Да почему?..

Ну, значит, все:

Сворачивай цигарку

И топай, друг, в махорочном дыму

В поля,

В луга…

И там — в ночной прохладе —

Хоть расплеснись-разлейся под луной.

Эх, Тонька, Тонька…

Ладом не подладить

И никакой не приструнить струной.

Да пропади все пропадом!

Застонешь

И свесишь чуб — нечесаный ковыль…

Что ж! Значит, был не лебедь —

Лебеденыш.

Знать, потому и шел сороковым.

Весь напоказ. Как только что с порога

И — под уклон,

Не ведая о том,

Что степь, она прикинулась пологой

Лишь до поры.

А вот потом,

Потом…

Потом держись!

На тайном перевале

Она схлестнется, знойная, с тобой.

И кто кого:

Трава тебя повалит

Иль ты траву.

И будет день как бой!

И будет боль

В руках и пояснице,

И будут ноги тяжелей свинца,

И солнце

будет

огненной лисицей,

Дыша пожаром, прыгать у лица

Туда-сюда

По голубым стропилам

Дыханью в такт

И развороту в такт.

И — кровь в виски!

А так оно и было.

И — пот, как в бане.

Было,

Было так!

Казалось, все:

Ни шага, ни полшага —

Ложись, милок, и закрывай глаза.

И было б так,

Да, благо,

Была коса…

Огонь была коса!

Сама и жгла,

Сама и подбивала,

Сама вела тяжелое плечо.

Видать, не зря — стальная —

Побывала

В руках отца до петухов еще.

Видать, не зря он вынес из сарая

Твою сначала,

А потом свою,

И — ох! — как бил, голубушку,

По краю,

Покосный вкус

внушая

острию.

И — под брусок.

Он знал, отец,

Коль скоро

Ты чуб наводишь, кудри теребя, —

Пришла пора:

Кормилица,

Опора,

Земля твоя наляжет на тебя:

А ну-ка, мол, охочий,

Поворочай

И подержи,

Как я тебя держу…

Отец, он был философ, между прочим,

А что косарь…

Так я тебе скажу,

Какой косарь!

Умел и пулеметом

И сабелькой на полном на скаку.

Умел, мужик!

И все с таким расчетом,

Чтоб ни ку-ку,

Ни вздоха Колчаку!

Чтоб снег потом —

Навалом

До повети,

Чтоб дождик — в срок,

Чтоб вовремя — роса,

Чтоб ты однажды вышел на рассвете,

Она, —

как вся на выданье! —

коса,

Ждала тебя,

Посверкивая жалом,

Пресветлая и легкая с руки…

Не будь ее, косы такой,

Пожалуй,

Ты б не прошел тем летом в мужики.

Даешь простор!

А ты прошел. Да как еще. —

Осилил!

И сразу — помнишь? — тридцать девять,

Все:

— Муж-ж-жик!

Муж-ж-жик!.. —

Раздольно возгласили

Хвалу тебе и звончатой косе.

— Муж-ж-жик!

— Ещ-ще один!.. — как спелись. —

— Ещ-ще!

— Ещ-ще один муж-ж-жик!.. —

И ячмени,

в свою

вступая

спелость,

На ус мотали понизовый зык:

— Муж-ж-жик!

— Муж-ж-жик!.. —

Все явственней,

Все шире —

С усов ячменных

До усов ржаных…

Дошло до баб, что сено ворошили,

А те перешушукали:

— Жених! —

Жених — и все тут.

Толки-перетолки:

Уста — что мед,

Слова — что соловьи,

Из уст — в уста,

Из уст — в уста

Да… к Тоньке.

И та скруглила синие свои:

— А что? Жених!

И надо б в перерыве

К ней подойти:

Мол, как они, дела?

А ты — герой! — буланого за гриву

И на себя стальные удила

Рванул, смеясь!

А как еще герою?

А как еще такому молодцу?

Присел курган,

Что в детстве был горою,

Промелькнул,

Как холмик на плацу:

Даешь простор!

Через рожь

Через

Подсолнухи — сезонные леса…

Тебе такое выказать хотелось,

Такие расчудесить чудеса,

Чтоб ахнули

Овсы и чечевицы,

Чтоб охнули

Сурепка и осот.

Эх, как бы так

Скакнуть да изловчиться

Достать

копытом

беглый горизонт,

Схватить его за прошлогодним стогом

И раскрутить,

Как обруч голубой,

Чтоб мужики, шалея от восторга,

Задрав штаны, бежали за тобой.

— Гляди! Гляди! — кричали.

Ай да парень! —

Усы вразлет,

Улыбки — до ушей.

Ах, юность, юность —

Дрожжи для опары.

Ну что за хлеб, когда он без дрожжей?

Ну что за парень, если не рубаха

И тот, который — оторви да брось?

Не зря же чуб — что рыжая папаха,

И нос — кто я? —

Хотя и не курнос.

Не зря же конь, что облако, —

Под ребра

И в пах его:

Стелись и возноси!

На что Рудяк — мужик добрей, чем добрый,

И тот, как идол до святой Руси,

Окаменел.

Пока ты окрылялся,

Пока ты там носился, удалец,

Он ждал тебя,

И наконец дождался

И — каменный — взорвался наконец:

— Резвисси, значит?

А на ком резвисси?!

Поизмывался, значит, над конем! —

И что ни слово — кнут без кнутовища

Да сыромятным

по глазам

огнем!

Да по душе восторженной,

По нервам,

По всей твоей

влюбленности,

жених,

За удаль конокрадскую —

Во-первых,

За гонор безоглядный —

Во-вторых.

Ох, ну и жег!

Да ладно б там, в сторонке,

Да ладно б тут,

При всех,

Но не при ней —

При ней,

При Тоньке,

При такой девчонке,

Как будто ты — не парень из парней,

А так себе.

А тут еще Угорин

Из-под усов, ощипанных женой:

— Кураж!.. Кураж!.. —

Подкаркивал, как ворон.

Отец родной

И тот, как не родной,

Спиной к тебе.

А что? И так бывает.

А что? И так случается порой.

И показалось: солнце убывает,

И ты, герой, —

Какое там герой! —

Один в степи

Стоишь, как сиротина,

Кругом забытый

И кругом ничей.

И только Тонька — надо ж! —

Антонина

Семеновна,

Звезда твоих ночей,

Восстала вдруг!

Да так тряхнула челкой,

Да так пошла в туманах-облаках,

Что просияли бабы,

Как девчонки,

И парни

колыхнулись

в мужиках.

И вся — к тебе!

К тебе,

Как по мосточку,

К тебе,

К тебе —

По краешку волны…

Глядел Угорин на родную дочку,

Как на себя с обратной стороны:

Царица шла!

Попробуй усомниться

И не признать — свои же как-никак!

Чуть что не так —

Прошу посторониться!

Рудяк?

А кто он?

Что он ей, Рудяк?

Подумаешь! —

И не таких видали.

Подумаешь! —

Встречали не таких.

И от своих

От стоптанных сандалий

И до бровей нещипаных своих —

Вся за тебя!

За все твои шестнадцать

Цветущих лет!

А что?

А ничего.

Да за такое, братцы-новобранцы,

Подай коня,

По всей по ЦЧО

Ты б дал огня — герой сорви подковы —

Сам вихрь,

Сам град,

Сам гром тебе родня!

Да только жаль, что не было другого

На случай тот

Свободного коня.

И ты стоял,

Стоял, слегка смущенный,

И — что скрывать —

Казак из казаков, —

Ну то есть так,

Как будто сам Буденный

Перед лицом развернутых полков

Обнял тебя, как самого такого

Заметного,

А Степку Рудяка

Послал на выгон

Собирать подковы,

Чтоб не срамил резервы РККА,

Чтоб знал своих,

Чтоб очень уж не очень

Шпынял тебя

На празднике твоем.

А между прочим,

Конь-то был рабочим,

Не скаковым, а тягловым конем.

Про тягловую реку

Он был давно поставлен на подковы,

За год, кажись, а может, и за два

До рождества —

Понятно, не Христова.

До твоего, понятно, рождества —

Поставлен был.

И при любой погоде

Хомут, понятно,

И, понятно, кнут…

Вот с той поры в крестьянском обиходе

Его набольше лошадью зовут.

Чуть свет:

— Ходи! —

И тут уж, будь покойный,

Пойдет,

Потянет,

Благо не впервой.

И по прямой пойдет

И по окольной,

Лишь был бы тот, кто правит,

С головой.

И ничего, что где-то чуть споткнется

И малость сдаст.

Бывает.

Ничего.

И все равно

Красавцы иноходцы

Не перепляшут иноходь его.

Постромки рвут,

А тяги, тяги нету.

Копытом бьют,

Да где уж, где уж им!

За ними что — пустые километры

И степь врастяжку…

А за ним,

За ним,

За тягловым,

Не просто так, врастяжку, —

Навалом степь, не сгорбится пока,

В снопах,

В мешках,

А сверх того — фуражка,

А под фуражкой — думы мужика.

За ним — возы.

За ним — крутые дали.

Возы,

Возы…

Не счесть его возов.

И никаких — представь себе —

Медалей,

И никаких — представь себе —

Призов.

Возы,

Возы…

Как избы на телегах.

Возы до слез,

До жалобы в осях.

А все, что недоверстывал до снега,

Наверстывал по снегу,

На санях.

Возы,

Возы…

Вези, уж коль ты лошадь,

Всю жизнь — вези!

А жизнь, она — гора.

Когда там все фундаменты заложат,

Когда там заведутся трактора?

Возы,

Возы…

Со стоном подполозным,

Возы в жару

И в слякоть-непролазь…

Оно, конечно, слава паровозам,

Но разве с них дорога началась?

У них, железных, сила заводская

И ход — куда там! — оторопь берет.

Но говорят, что книга есть такая,

Неписаная книга есть.

Так вот

В ней сказано —

Быть может, что и спорно,

Но сказано —

В допрежние века:

Земля — от неба,

Дерево — от корня,

И далее:

Река — от родника.

И далее:

Дорога — от копыта,

От полоза,

А полоз — то да сё —

Извелся весь

От страшной волокиты

И взял да закруглился в колесо.

И тут пошло!

Пошло на том же вздохе,

На той же тяге,

Втянутой в хомут.

Когда там развиднеются эпохи

И книгу ту до атома прочтут!

И что ж — прочли:

Дознались,

Домечтали,

Свели с огнем железную руду.

И вот она грохочет —

Сталь по стали,—

Индустрия на собственном ходу.

«Иду-у!.. Иду-у!..» —

Раскатисто и ходко

По магистральным

шпарит

колеям.

Эх, кабы вся Россия посередке,

А то ведь вон какая по краям!

Она и там, у моря-океана,

Она и тут,

Где пашут,

Сеют,

Жнут,

Где гнезд пока не вьют

Аэропланы

И корабли к плетням не пристают.

А жизнь идет!

Не так чтоб шибко очень —

Пешком набольше,

Редко, чтоб в седле.

Здесь хлеб растят

И знают, между прочим:

Не вся земля, что сверху, на земле,

А под землей,

Под этой вот, равнинной,

И под нагорной той,

Под верховой…

Рабочий класс — он ствольный класс,

Вершинный,

А раз вершинный — значит, корневой,

Глубинный класс!

А корень где?

Откуда

Его могучесть, кряжистость его?

А все оттуда, друг мой,

Все оттуда,

Все от Микулы — пахаря того.

Все от него, земного,

Не от бога:

Сгибайся в три погибели —

Паши!

Костьми ложись,

А звонкую дорогу

Достань из-под земли

И —

Положи,

Раскинь ее, по звенышку стыкая,

Поверх могил работных мужиков

На тыщи верст…

Так вот она какая,

Та борозда, что испокон веков

Шла по земле за пахарем-кормильцем

И за рудничным пахарем

Туда,

Где глубоко́-глубо́ко

Коренится

Под родниковым холодом

Руда.

Туда,

По ствольному отвесу —

Сырой земле и камню вперерез…

А кто сказал, что здесь у нас

К железу

По деревням сторонний интерес?

Уж это зря.

Тут с лаской да с поклоном

Топор берут:

Востер ли он, топор?

А кузня, кузня —

Звоны-перезвоны —

Не просто кузня, а монетный двор.

Как без нее?

Тут в каждой деревеньке,

Соломой крытой,—

Крыши подождут —

Любой железке счет ведут,

Как деньгам,

И чуть ли не по батюшке зовут

Любой гвоздок.

Да будь он трижды гнутый, —

Не бросят,

нет:

Сгодится и такой!

Спрямят его

И в должную минуту,

Как новенький, нацелят под рукой.

Да так вобьют,

Чтоб намертво сидел он

И связь держал в соломенном краю.

А трактор взять?

По тягловому делу

Он все равно что сродственник коню.

Идет-гудет —

Обходит всю сторонку —

Без хомута, а держится возле́.

Весь городской,

Железный весь,

А вон как

По-деревенски ладится к земле,

Берет ее в пятнадцать лошадиных

Железных сил,

Напористо берет:

Прости-прощай, разлад подесятинный,

Да будет погектарный разворот!

Да будет впредь

Земля с землей родниться,

Да будет серп и молот на века,

Как верный знак того, что будет литься

От сердца к сердцу

Главная река —

Река труда!

Всему, что есть на свете,

Она и ход

И взлет она дает —

Растит хлеба,

Раскидывает сети

И руды

Из-под спуда достает,

Идет-гудет

Над радугой-рекою,

Поверх морей,

Дождей поверх

И гроз…

А знаешь,

Будет,

Будет и такое:

Она — поверь! —

Без крыльев,

Без колес

Ударит оземь

тягловым

пожаром

И на такие вымахнет верхи,

Каких сам бог не видывал, пожалуй,

И дьявол сам посредством кочерги

Не ворошил!

Но там,

Но там, чуть сбоку

Звезды́ полей,

У звездного ковша,

Она земле помолится — не богу,

Земная вознесенная душа!

Да, да, земле!

Той самой, с облаками,

Родимой той

И незабвенной той,

Где родники роднятся с рудниками,

А кровь-руда —

с рудничною рудой.

Ей — только ей! —

Воздастся полной мерой

В пределе том,

Неведомо каком,

За хлеб,

За соль,

За первый шаг,

За первый

Невнятный слог,

За слово с корешком,

За свет,

За мысль,

За тяжкий дар познанья,

Так высоко отшторивший зенит,

За вечный зов,

За берег ожиданья —

За весь ее нетягостный магнит

Воздастся ей.

Вот это будет чудо,

Невиданное чудо из чудес!

Ну а покуда, друг мой,

А покуда

Он здесь растет, высокий интерес.

Здесь,

На земле, —

На этой вот и дальней,

Той, заводской, где разливают сталь,

Где, не минуя дали магистральной,

Везет свое проселочная даль.

Кремень-слеза

Возы…

Не под гору, так в гору —

По гужевой, извозно-полевой

До самой той, железной,

До которой

Верст сорок, чай,

И то не по прямой,

А по кривой.

И то

Смотря какая

Погода обрисуется в пути.

Добро, когда в затылок припекает.

Сиди себе покрикивай: «Ходи!

Ходи, ходи!»

Поплескивай нестрого

Витой вожжой,

Красуйся на возу.

А что еще?

Дорога как дорога,

Упор дает коню и колесу,

Пылит себе, копытам потакая,

Стремит себя, впадая в горизонт,

И никого —

Характером такая —

Проселочной верстой не обнесет

Хоть не с руки,

А все ж таки уважит,

Хоть сбоку чуть,

А все ж таки пройдет

И все, что есть окольного,

Увяжет,

А не увяжет — ветку отведет,

Подаст ее

То вороху, то стогу

И все дочиста вывезет с полей.

По ней, как встарь,

Запряг коня, так трогай,

А не запряг — пешком иди по ней.

По ней — кто с чем:

Кто с песенкой-потехой,

Кто со слезой-обидой,

Кто с бедой —

Своей ли, чьей…

А за день не доехал,

Поговори с какой-нибудь звездой

И повздыхай, раз есть на то причина,

И пожалей, качая, головой,

Хотя бы трактор:

Надо ж ведь — машина,

А, вот поди ж ты,

Вроде как живой,

Тоскует вот, железами окован,

И просится, не хуже стригунка,

В ночной табун…

Ну как его такого

Не пожалеть,

Припомнив ямщика?

Ну как не взять вполголоса

Того, что

Так издалёка чаялось в душе

И год и два?

И вот

Легко и просто

Само взялось

И вылилось уже.

И вот

Плывет,

У глаз перетекая

За край земли,

За темный окоем…

А за глазами — явственность такая,

Такая даль,

Какую белым днем

Не высветить с высокого порога,

Не перелить в протяжные слова.

Бежит,

Бежит

Полночная дорога,

Как чья-то вековечная вдова.

Бежит,

Бежит

На чей-то зов далекий

В тревожной, переимчивой тиши

На самом том извечном перетоке

Земли и неба,

Мысли и души.

Бежит

От поворота к повороту —

В чужую ли, в родную сторону.

Поди узнай:

С войны ли ждет кого-то,

Кого-то провожает на войну?

Не на войну,

Так, стало быть, в остроги

Сибирские,

В рудничную грозу…

Уж не на той ли на крутой дороге

Нашли окаменевшую слезу?

Нашли.

И понахлынуло народу —

Неможно сколько,

Описать нельзя.

— А ведь и правда — каменная вроде.

— А ведь и верно — горькая слеза.

— Слеза, ну точно!

В натуральном виде,

Как то ядро старинного литья.

— Но это так, на глаз,

А по наитью

Со всех сторон великая…

А чья?

С какой щеки,

С какой такой печали

Скатилась —

Не вмещается в слова?

Молчал народ.

Поля вокруг молчали,

Степные омывая острова.

Молчал весь мир.

Лишь где-то на опушке

Пичужка сердобольная одна

Не утерпела —

Кинулась к кукушке:

«Слезу нашли!

А чья, а чья она —

Не говорят».

А та — лесному эху,

А эхо — ах, минута дорога —

К Магнит-горе.

А там,

А там

С разбегу

В один прыжок —

оленю на рога!

И —

По тайге,

По займищам,

По скалам —

К волне морской:

«Слезу-у нашли!..»

А та

Приподнялась:

«А долго ли искали?» —

И, вся собой до гребня занята,

Пошла на скалы,

Скалы обтекая,

Перегибая изумрудный стан: —

«Нашла, что славить, бестолочь такая,

Их у меня вон целый океан,

Жемчужных слез!»

И с камня-великана

Швырнула эху чудо-жемчуга.

А эху что?

Как звезды на кукане,

Те жемчуга —

оленю на рога

И —

Верть назад!..

Лишь где-то за Уралом,

А может, где у волжских берегов

Хватилось вдруг —

А их как не бывало,

Хваленых тех,

Дареных жемчугов.

И тише,

Тише…

Мимо той кукушки,

В кукушкин лен,

В пчелиный перегуд.

И ни гугу.

Лишь ушки на макушке —

Лежит и ждет:

Куда еще пошлют?

А там,

А там…

На дальнем небосклоне

Пичужка та — святая простота —

И раз,

И два

Спросила колокольню.

И та молчит, как нет на ней креста.

Молчит — и все.

Насмелилась пичужка

И — в божий храм: спросила образа.

И те молчат.

Тогда одна старушка

И говорит:

— Чего уж тут. Слеза

И есть слеза.

Бывало, наши баре

Из нас ее — с руки ли, не с руки —

Уж чем ни чем, лютуя, вышибали,

Уж чем ни чем.

А плакать не моги,

Кричи в себя,

Держи ее, слезу-то

Запретную,

И не пускай за край.

Не то тебя

Раздетой и разутой

За ту слезу отволокут в сарай.

Запрут тебя

И в том глухом сарае

Как позабудут — крошки не дадут.

А не забудут —

В карты проиграют,

Не проиграют —

Сходно продадут,

Не продадут —

Оглаской колокольной

Повяжут у святого алтаря

С таким же битым,

Смолоду прикольным.

И все твое приданое — твоя

Горюч-слеза,

Да страх твой перед богом,

Да горький цвет безрадостной красы…

Ох, сколько ж в нас

У бабьего порога

Перекипело девичьей слезы!

А сколько бабьей спадало —

Считали?

А сколько вдовьей стаяло

Во рту

И в ту войну, как турка воевали,

И в ту войну, японскую,

И в ту,

Германскую?

Да мы с ней пряли,

Жали,

Детей рожали.

Кто ж ее сочтет?

А не она ль кричала на пожаре

И по миру катилась от ворот

В голодный год?

А сколько за глазами

Скипелось тут —

Не выпало в глаза?

Про то вы сами думайте

И сами

Определяйте: чья она, слеза?

— Как это чья?! —

Всплеснула вдруг руками

Одна бабенка. —

Как же это чья?!

Ты что-то, бабка,

С ними,

С мужиками,

Игру ведешь!

А свекры?

А мужья?

Не били разве?!

— Били!

— Били-и!.. —

Как град какой ударил в мужиков.

— А мы-то их, как дурочки, любили-и!

— А мы-то их жалели, дураков!

— А мы-то их…

И все

В таком же роде:

Разбушевались шали и платки

По всей степи… включая огороды.

И — веришь, нет — пропали б мужики.

И — веришь, нет —

Еще б, еще б немного,

Слинял бы их мужской авторитет.

И было б так,

И было б так, ей-богу,

Когда б не дед.

А был он хитрый дед.

Уклонных лет, а нет ему износу:

Такой он, значит, непоклонный был.

Весь мир глядел, как бороду пронес он

До той слезы.

И — надо ж! — не забыл,

Фуражку снял

И важно так и строго

С боков и сверху

Оглядел слезу,

Ну то есть так,

Как воз перед дорогой:

Мол, все ли там в порядке, на возу?

И раз,

И два,

И три

Прошел по кругу

И ровно так, для полной тишины:

— Ну что ж, — сказал

И северу

И югу, —

Оно, конечно,

С женской стороны

Тут верно все.

А вот с другого краю —

С мужского как? — интересуюсь я.

И тут уж он покруче взял:

— Мужская

Слеза, — сказал, —

Что у того коня,

Погонная на все четыре дали

И крепкая до гробовой доски,

Она во рту

крошилась

при ударе

И редко чтоб катилась со щеки,

А все нутром,

Все горлом шла,

А то и,

Коль поглядеть с острожной стороны,

Она, бывало, клочьями

Вдоль строя

Под палками

сползала

со спины

И стоном шла

Над матушкой-рекою,

И звоном шла

Под шашкой верховой

Туда — в Сибирь!

А было и такое:

Как с гор высоких,

Вместе с головой

Шаром катилась, обжигая веко,

Не к богу в рай, так под ноги царю,

Аж до́ крови огнянная от веку!

Эй, мужики,

Не так ли говорю?!

— Так, так, отец!

— А как еще иначе?

Такой уж мы напористый народ!..

А был там парень… Вот уж кто горячий!

Так и гарцует — просится вперед.

Такой он был.

Как только что с нашеста

И — здрасте вам! — фуражку на глаза:

— А я-то думал, выберу невесту.

А вы тут все заладили:

Слеза.

Слеза… Слеза…

Да будет вам! —

И с ходу,

Чтоб не сочли за Яшку-трепача,

Он перед всем отхлынувшим народом

Гармонь свою с высокого плеча

Принял на грудь

И вровень с горизонтом

Во всем своем азарте молодом

Рванул гармонь-то,

А?..

Гармонь,

Гармонь-то,

Как не гармонь, а речка подо льдом,

Молчит — и все.

Ну что ты скажешь?

Казус?

Добро бы казус, если б не конфуз.

А было, брат,

А было:

Без отказу

На весь, считай, работала Союз,

На всю страну.

А было:

Так любила

И так страдала, знатная, в тиши:

В ней море было

Свадебного пыла

И больше моря — на́ душу души.

В ней был и звон

И стон со дна покоя,

И вихрь,

И всплеск,

И выплеск в две волны…

И — на́ тебе. Бывает же такое!

Гореть бы парню посреди страны.

Уж это факт.

Гореть как гармонисту

И, что всего страшней,

Как жениху

В глазах девчат.

Гореть! Не окажись тут

Один товарищ:

— Дай-ка помогу.

Он подошел

И так вот, с-под ладошки:

Мол, что ж ты, а, бугай тебя бодай,

Гармонь-то рвешь?

Сперва откинь застежки,

Потом хоть всю «матаню» размотай.

— А ну-ка, дай!

И взял гармонь за плечи,

А та, как сердце чуяло,

К нему

Сама, казалось, кинулась навстречу.

И — веришь, нет — как брату своему,

Легла на грудь — печальная такая

И звонкая такая вперебой,

И всю-то степь

От края и до края,

Рыдая,

Переполнила собой:

«Вы жертвою пали в борьбе роковой…»

И так зашлась,

Что все, какие были

Вокруг нее, фуражки, картузы,

Как ветром сбило

В сторону Сибири —

И тут же,

Тут же,

У кремень-слезы,

Со дна холмов,

Как вздох,

Как стон глубокий,

Как долгий крик осенних журавлей,

Всплыла над степью,

Над степной дорогой

Дорога вечной памяти.

По ней…

По ней,

Пока не отрыдала,

Пока не успокоилась гармонь,

Прошли такие каторжные дали,

Такой живой

прокинулся

огонь,

Что — бог ты мой!

И вот как стало тесно,

И вот как чутко

в той степи глухой,

Что — веришь, нет —

В Москве,

На Красной Пресне,

Булыжник

содрогнулся

под ногой

От песни той,

От памяти,

От боли…

Не говоря уж про кремень-слезу.

А гармонист —

Железный был он, что ли? —

Держал ее — такую! — на весу

И нес ее перед лицом народа,

Как негасимый,

Жертвенный огонь,

На самый верх семнадцатого года,

На смертный бой…

— А что, — сказал, —

Гармонь

И есть гармонь.

По голосу,

По складу —

Не костромской, так ливенской волны.

Да мы с ней, помню, флотские ребята,

Определенно с красной стороны,

На белых шли…

За землю шли,

За волю,

За нашу власть у верного руля,

За наш Совет

И в городе и в поле,

За наш Союз…

И вот она, земля,

В закон легла:

Живи, народ, и здравствуй

В своем дому,

Паши, народ, и сей,

И единись в своем же государстве…

«Владеть землей» —

Ведь это значит: всей.

Всей, всей владеть

И помнить всю на память —

Шахтер ли ты иль пахарь на селе —

И славить всю,

И ладить с ней,

Она ведь,

Земля, везде: и сверху, на земле,

И под землей,

И над землей она же —

Как день и ночь,

Как берег и волна,

Как хлеб и соль…

Не чья-нибудь, а наша

Земля-сторонка и земля-страна,

Просторная

И в сторону Сибири

И в сторону кронштадтских маяков.

Родная вся!

А было как?

А было:

Народ великий

Испокон веков

Пахал ее,

Обстраивал,

Не гостем

Жил на земле

И тут и там, вдали.

А у народа, окромя погоста, —

Подумать больно! — не было земли.

— А в том и соль! —

С низов, как по гудрону,

Пошли басы — груженые возы,

А где басы — пошли и баритоны,

И что ни слово — центнер на весы.

Пошли.

Пошли…

— Да наше ль это дело

Тут шутковать, разыгрывать комедь?

Ведь как мы жили — сердце каменело,

А ей-то как — слезе — не каменеть!

— Об том и речь!

— Да мы на ней, крестьяне,

Поклонные,

Но только до поры,

Еще тогда,

При Разине Степане,

При Пугаче

точили

топоры.

Мы — бунтари!

— А ежели, бывало,

Смиряли нас ружейные стволы,

Так мы не дюже плакали —

Сбивали

Кремень-слезой, все той же, кандалы

И шли в бега.

Кто с Волги шел, кто с Дону,

И под боком у лютой Колымы

Ветвились мы — по прозвищу чалдоны

И кержаки!

— А кто же, как не мы,

Под землю шли —

В шахтеры,

В рудокопы —

И землю доставали с глубины,

Чтоб сталь варить,

Чтоб город греть

и чтобы

Еще разок с рабочей стороны

Качнуть царя!

И так вот Фрол — Матвею,

Матвей — Петру,

Тот — куму своему.

И небольшие вроде грамотеи,

А вот, поди ж ты, знают, что к чему.

И все путем,

И все в таком масштабе

Ворочают

И правят вон куда!

Ох, мудрецы!

А бабы что?

А бабы

Известно что — одна же борозда —

Туда же все:

— И мы про то гутарим!

— И мы про это ж самое…

Про жизнь!..

И тот же парень —

С веничком попарен —

Кажись, остыл, одумался, кажись,

Хитро повел:

— А мне-то что!

Положим,

Она и есть — да слушайте сюда —

Кремень-слеза,

Тогда с каким обозом,

Скажите мне,

И, главное, куда,

Куда, скажите,

В город ли, в село ли

Везти ее

И на какой предмет?

Командуй, дед!

А дед — озяб он, что ли? —

Не то что слово — шелковый кисет

Не развернет.

Ну что ты скажешь —

Казус?

Добро бы казус, если б не курьез.

Вопрос такой, что скоро не развяжешь,

Не перекуришь,

С корня не сорвешь —

Такой вопрос.

Стоит себе — и все тут —

По самый крюк в махорочном дыму.

И тут-то вот со стороны учета

Сам землемер — спасибочки ему:

— Да, — говорит, —

Здесь надо аккуратно

Обмер вести —

С расчетом, стало быть:

Где вширь,

Где вдоль

Промерить поквадратно,

Где с корня взять,

Где в слове объявить,

Где остолбить,

Чтоб не было урону,

Чтоб все в наличье значилось добро.

Вот взять, к примеру, камушки с короны

И все такое злато-серебро —

Откуда что?

Не бог же их насыпал

В кошель казны —

Поштучно и вразвес —

За просто так,

За наше вам спасибо.

Нет, мужики. Таких еще чудес

Никто не знал.

Ну, разве что царь-мытарь.

Ему-то что! Он барин все ж таки.

А мы-то,

Мы-то

Тем и знамениты,

Что мы — первостатейно знатоки.

Мы —

Ковали́ от первой наковальни,

Мы —

Плугари от первой борозды.

Уж мы-то,

Мы-то

Знаем досконально,

Во что и чьи

Заложены труды.

А что крови —

Измерь ее попробуй!

А что слезы́ —

Сочти ее поди!

Тут, я сказал бы, Азия с Европой —

Один массив:

Хоть сверху погляди,

Хоть снизу глянь,

Хоть с горской,

Хоть с поморской,

Хоть с лицевой,

Хоть с тыльной стороны —

Едино все!

Одни же перекрестки

Петли и шеи,

Розги и спины.

Одна ж тюрьма,

Одни ж концы-дороги

Погонные: грузи, народ, вези!..

А что в итоге?

Ясно, что в итоге, —

Слеза не просто, а всея Руси

Слеза-кремень!

И где тут, чья тут доля

Посолоней —

Не скажешь наугад.

А веку ей!..

А веку ей

Поболе,

Чем дней в году.

А что карат, карат…

Карат в ней будет

Столько тут!

Годами

Не поделить.

И есть ли в том расчет

Делить ее, всеобщую,

Когда мы —

Всему

всецело

государь-народ?

Да-да, всему!

По совести,

По корню,

По главному закону Октября —

И тем же самым камушкам с короны,

За вычетом буржуев и царя,

И всей казне

С державным оборотом,

И всей земле

До деревца в лесу…

А посему, как служащий учета,

Я говорю:

В казну ее, слезу!

В казну!

А что?

Уж если не в огранный —

В литейный цех монетного двора,

Чтоб там она

Кругло и недреманно

Намного выше злата-серебра

Светилась,

Упреждая тунеядство,

И вес особый придала рублю.

Вот вкратцах все.

А чтоб не повторяться,

На этом я, друзья, и закруглю.

Вопросы есть?

— Да что вы!

Слово к слову

В закон клади — зубилом ли, пером —

И ставь печать!

— Берем как за основу?

— И в целом — по окружности — берем!

— Берем?

— Берем!

— В казну?

— А то куда же!

А там не примут — рядом арсенал.

— Резон?

— Резон.

— А что учитель скажет?!

А тот учитель — кто его не знал! —

Рисковый был.

Как труженик ликбеза

Он, было время, в принципе своем

Не признавал ни дьявола с обрезом,

Ни ангела с подсобным кистенем.

И — ночь-полночь —

Рисковый,

Но толковый,

Он всю округу исходил пешком.

И всякий раз

Где словом корешковым,

А где и глубже —

Цифрой с корешком —

Вникал во все

И славен был тем самым,

Причем, учти, не ради куражу.

И вот вопрос —

Экзамен не экзамен,

А говори:

Куда ее, слезу?

И сход притих.

Притих и ждет ответа,

Достойно соблюдая тишину

По всей степи некошеного лета.

И — наконец-то:

— Можно и в казну, —

Сказал учитель. —

Честь весьма большая.

Большая, да, но… маловат обзор.

Ведь что меня особенно смущает:

Монетный двор, он не гостиный двор.

И арсенал на общей нашей карте

Не для того, чтоб взоры привлекал…

А кстати, вот что, граждане…

А кстати,

Не из нее ли искру высекал

Великий тот?

Уж он-то знал, пожалуй,

По ходу мысли действуя своей,

Какие превеликие пожары

Больнее боли,

Соли солоней

Скипелись в ней

До крайности предельной,

До согнетенной точки центровой…

А не из той ли искры,

Столь нетленной,

На красный день эпохи мировой

Зажглась она,

Звезда большого света,

В виду окольных и далеких стран,

Звезда добра

И мудрого совета,

Звезда родства

Рабочих и крестьян?

Вот я о чем.

И в частности,

Коль скоро

Тут речь зашла: куда ее, слезу? —

Из всех вершин духовного обзора

Я б школу выбрал.

Там, я вам скажу,

Уже теперь

С азов

По первочувству

Иная даль вступает в свой черед.

Так пусть же,

Пусть же

От верхов до устья

Не убывает памятью народ!

Так и сказал.

И все в таком обзоре,

Как увязал суровой бечевой.

И вот еще:

На том большом соборе,

На сходке той огласки вечевой,

Был, говорят,

Гвардейский не гвардейский,

Но все ж таки значительный такой

Один мужик:

По складу — деревенский,

А по чутью,

По взгляду — городской.

А в общем, свой

А в общем, натурально

Мастеровой в характере своем.

Он так сказал:

— А дайте на Урал нам,

Мы всю ее в железо перельем.

И пояснил

Для полного ликбеза,

Для полного родства не напоказ:

— Ведь как-никак, товарищи,

Железо —

Оно к селу и к городу как раз. —

И дояснил,

И доразвил: —

Оно — и

Разумник-гвоздь

И умница-игла.

Оно не просто рудное —

Родное

И кровное

От плуга до крыла.

Оно — и крепь,

Оно — и рельс вдоль рельса.

Оно — и связь.

Оно —

Звено в звено —

Вся наша даль.

И в наших интересах,

Чтоб не крошилось — помнило оно,

Откуда что.

А как уж там решили

Те мудрецы — работники земли, —

В казну ль ее,

В цейхгауз отгрузили

Иль прямо на Магнитку отвезли? —

Ты сам решай.

По способу ль сложенья

Иль сомноженья всех ее карат.

Ведь — шутка ли! —

На ниве просвещенья

Ты корни извлекаешь, говорят.

Вот и давай

Плантуй, как говорится,

Во всех чертах системы корневой!

А если уж и в корень не вместится,

В квадратный тот,

Попробуй — в кубовой.

Авось войдет.

А нет — спроси у вон той

Звезды́ полей

И вслушайся в простор.

Тут кто ни кто — костер у горизонта

На склоне дня.

А, скажем, ночь.

Костер.

А у костра, допустим, трактористы

Иль пастухи —

Втроем ли, вшестером —

Сидят в ночи

И во поле во чистом

Не говорят — беседуют с костром.

О чем они?

О новом урожае?

О ходе ль заготовки фуража?

Ты не гадай.

К костру не приглашают,

Костер, он сам, открытая душа,

Зовет — иди.

Но, чур, брат,

Кроме слова

Ты загодя на ощупь собери

Соломки ль там, навозчику сухого

И ни о чем таком не говори,

А подойди и молви:

— Добрый вечер! —

И брось в костер запасливой рукой

Все, что принес.

Костер, он сам навстречу

Поднимется:

Откуда, мол, такой

Догадливый?

И с красного крылечка,

Как пращур твой, шуткуя и любя,

Ожгет тебя

И лучшее местечко,

Довольный, облюбует для тебя.

И ты садись

И жди, покамест каша

Под сводом не упарится ночным.

И тут тебе такое порасскажут,

Такое нарисуют! —

Где уж им,

Тем писарям!

Расскажут про былое,

Про давнее,

Расскажут и про новь.

И про хлеба —

Ох, как бы не пожгло их! —

И про любовь.

А что!

И про любовь.

И про войну гражданскую,

Про то, как

Рубились насмерть, шкуры не щадя

Того Шкуро…

А там,

А там — дорога,

До полночи вершка не доходя,

Как вспомнит что.

И в образе солдатки

Иль матери — старушки вековой

Свернет к костру, озарена догадкой —

Фонариком:

А нет ли тут кого

Из тех, ушедших в залежные дали,

За ту

Бесповоротную черту,

И в ту войну,

Как турка воевали,

И в ту войну, японскую,

И в ту,

Германскую?..

И, темная от зова

Без отзыва,

Как под воду, уйдет

В такую даль,

Где ничего живого,

Лишь трын-трава в беспамятстве растет.

Туда,

Туда…

За темные затворы,

И выкатит —

В котором уж часу? —

На свет костра,

На берег разговора

Не то луну,

Не то кремень-слезу…

Чего гадать!

Поди к ней и потрогай,

Уж раз ты недоверчивый такой.

А что дорога?

Ясно, что дорога.

Она — где руль, где вожжи под рукой —

Везет свое —

Навалят не навалят —

Торопит неотложную версту…

Она и ночью до свету дневалит

У памяти великой на посту.

Три гака

По ней вся жизнь.

Дожди ли там, сугробы,

Жара ли, град,

Мосты ли, не мосты —

А хлеб вези!

И все бы ничего бы,

Когда б не хитрый хвостик у версты,

Когда б не гак.

Добро, когда вершковый

Добавок тот,

А что, как верстовой?

Про то дорога знает под подковой,

Да небо, что плывет над головой,

Да скрип колес.

Добро, когда опора

Надежная,

А глазу — красота.

В такую пору,

Недоступный взору,

Он где-нибудь в принорке у крота

Лежит себе.

И хитро так на солнце,

Как нет его,

Глядит одним глазком.

А как дожди,

Откуда что берется, —

Он шевельнется

И ползком,

ползком,

Как змей трясинный,

Набирая силы,

В присосках весь,

Вползает в колеи

Во всю длину проселочной России.

И хоть ты что:

Руби его,

Коли,

Топчи его хоть до ночи —

Он стерпит,

Не прояснит размытые черты

И на одну учетную

Навертит

Не две, так три ухватистых версты,

Собьет с ноги,

По ступицу,

По шкворень

Всосет,

затянет —

Жми давай плечом.

Ведь надо ж так:

Царя свели под корень.

А эту контру — темную причем —

Как ни штурмуй,

Расхлябанные хляби

Не выплеснешь вожжой из-под колес.

Приди, приди на выручку,

Челябинск!

Ну, не Челябинск —

Каменщик-мороз,

Приди, приди,

Ударь кругло и звонко

С крутой подачи северных широт!

А то ведь вон как

Бросило трехтонку —

Не просто вкось,

А задом наперед

Поставило.

Шофер, на что бедовый,

И тот

В такой заносчивый момент

Никак

с верстой

не справится

кондовой.

Никак она в ученый километр

Не лезет вот, сырая-пресырая

И верткая,

Как лодка на волне.

Она и так-то — с посохом —

Кривая,

А с гаком, брат, она вдвойне,

Втройне

Кривей себя:

Заносит, лишь бы вышло,

Куда ни шло —

Не хочет по прямой.

Железо рвет,

Выламывает дышла…

А как ты думал?

Гак — он, брат ты мой,

Не просто гак,

А даль в четыре дали

До наших дней

С допрежнего вчера.

Его, бывало, ямщики мотали

И не смотали.

Нынче шофера

Мотают вот — с поклажей, без поклажи —

На все колеса

Из конца в конец…

Его бы, черта, камушком с Кавказа

И — вдоль спины!

Да чтоб торец в торец,

Да чтоб рядком,

Да ровно чтоб,

Да чтобы

Между селом и городом как раз.

Оно бы так,

Оно бы хорошо бы:

Газуй, шофер!

Да, говорят, Кавказ

Не ближний свет.

И все, что примечталось,

Не сразу, брат, сбывается сполна.

Она ведь нам не с полочки досталась,

Родная наша,

Кровная страна.

А с-под огня,

С-под шомпола,

С-под пики,

С-под страшного разора-грабежа.

Давно ль, скажи,

Тут злобствовал Деникин,

А там,

С краев,

Четырнадцать держав

Давно ль, скажи,

От маковки до корня

Палили нас

И распинали нас?

А год повальный, он, учти, не ровня

Подъемному.

Фугас и есть фугас.

Он рвал и жег

И тут

и там —

Он втрое

Проворней был, чем труженик-топор.

И надо было

Строить,

Строить

И курс держать на тягловый мотор.

И надо было рублик,

Что по весу

Позолотей,

И сельский трудодень

В один котел,

В Магнитку класть,

В железо,

А ту слезу, которая кремень, —

В булат,

В броню…

Взгляни по горизонту

Туда-сюда

Не так уж он и чист.

А гак, он что?

А гак, он хоть и контра,

Но никакой, конечно, не фашист,

Не самурай

И в общем-то не предок

Всех бывших тех —

В кокардах и крестах.

Его б в канаву — так его, разэтак! —

А нет канавы — так его, растак! —

В кювет его!

Авось и распрямится,

Авось, глядишь, отцедится в репьях…

А там —

Урал ползком на гусеницах,

А там — и Харьков,

Тот, что на шипах,

А там — ЗИСы — трехтонки бортовые,

Полуторки,

В цепях и без цепей,

А там —

Как встарь,

Угрюмо,

Выя к вые, —

Ах, чтоб тебе! —

Все те же «цоб-цобе»,

А там,

А там —

Все тот же конь в упряжке,

Все тот же кнут — последний разговор…

И вот он — вот! —

Как праздник под фуражкой,

На твердом километре — семафор:

Даешь простор!

И лозунг из газеты:

«Дорогу хлебу!» — строго по стене.

И хлеб идет —

В мешках и под брезентом

И сверх того —

С призывом наравне.

Идет,

Идет…

Сухой идет, не волглый.

А если обнаружится сырца,

Вертай назад!

А там — опять же — свекла,

А там,

А там —

Опять же в два конца —

Все тот же гак под дождиком

В бассейне

Распутицы извозно-полевой…

Но этот гак — продольный гак,

Осенний,

А есть, брат, карусельно-круговой,

Метельный гак.

Хоть ты и царь природы,

Она коварна, белая беда:

Как даст винта,

Вся степь — одни ворота,

Кругом одни ворота…

А куда?

И раз

И два

Крутнет тебя,

Завертит,

Нажварит по сиреневым щекам

И отнесет —

С конем в одном конверте —

К давным-давно замерзшим ямщикам.

Туда,

Туда —

В проем потусторонний,

За самый тот последний окоем.

Потом-то, да,

Потом… перехоронят,

Да жаль, что по раздельности с конем.

Вот стопор в чем!

Не спорю — случай крайний

И горевой. Возьмем повеселей.

Ну вот с чего б, ты думал, не играет

Назар Шабров на ливенке своей?

А ведь играл!

Играл премного званый,

Премного славный в местности родной,

Играл и той,

В полнеба разливанной,

И донной той,

Басовой стороной.

И как играл!

Костер — на венском стуле!

А где костер, там, я б сказал,

Озар

Цветастых кофт, платков…

Не потому ли,

Как свадьба где — послы к нему:

— Назар,

Уважь, родной… —

Всем обществом просили,

Кто руку жал,

Кто под руку держал,

И для начала

чарку

подносили.

А что Назар?

Назар не возражал.

Назар играл —

Светил, душа простая,

На все лады!

И вот ведь фокус в чем:

Светил, не просто бракосочетая,

А согласуя

Плечико с плечом,

Ладонь с ладошкой,

Ладно так

И сродно

Высвечивал

С певучих подмостей.

И — веришь, нет —

Ни одного развода

На сорок свадеб, а зато детей —

Разлив-прилив!

Детей, брат, было море!

Тут сад тебе

И тут же огород

И в будний день

И в праздник, на седьмое.

А рождество — считай, что круглый год.

Вот как играл!

Но где б,

В каком бы месте

И как бы там и сколько б ни играл —

Назар и сам подыскивал невесту,

А вместе с ней и тещу выбирал.

И выбрал все ж согласно поговорке

Со стороны

Глубокой старины:

Куда б ни ехал —

Домик на пригорке,

Куда б ни правил —

К теще на блины.

И заезжал

И грелся над блинами

Часок-другой —

Нельзя ж накоротке, —

И с тех блинов,

Как сказано не нами,

Был сыт,

И пьян,

И ноздри в табаке.

Но как-то раз он ехал из райтопа,

Лихой такой —

Без дров, без уголька, —

И клял себя за то, что —

Вот растёпа! —

Чуток запнулся у того ларька,

И взял-то чуть,

И выпил-то всего-то

Каких-нибудь с полбаночки

И — стоп.

Ну а свернул к райтоповским воротам,

Ворота — хлоп! —

Закрыт уже райтоп.

Порядок, брат.

«Нельзя ж ломиться с ломом,

Там сторож, чай», — сообразил Назар

И так сказал:

— Протопимся соломой, —

И спину тем воротам показал. —

Подумаешь! —

И по боку, не глядя,

Ожег коня

касательным

огнем.

А через час —

Опять же не внакладе! —

Сидел Назар за тещиным столом

И говорил, поигрывая словом

Поверх блинов и около того,

Про то,

Про сё,

А больше про солому:

— Солома что в объеме ЦЧО?

Солома — все!

Соломой что покрыться,

Что постелиться…

Всем она взяла!

Она — и кормовая единица,

Она — и шапка для всего села,

Она — и жар!

Внесешь ее с морозца,

Как в рай какой отворишь ворота, —

Она смеется,

И жена смеется,

И сам ты весь веселый.

Красота

И лад в семье!

Откроешь все задвижки —

Она пчелой

взыграет

огневой!

А теща заикнулась про дровишки,

Так он — куда там! —

Тут же с головой

Ушел в тулуп,

Как тот медведь в берлогу,

Нашарил шапку и ременный кнут:

— Дрова… дрова…

С дровами, бабка, плохо.

Дрова у нас в районе не растут.

И вышел в ночь, где ждал его буланый

Озябший конь

И не просил овса.

А гак тем часом

В образе бурана

Уже прошел тамбовские леса,

И грянул в степь

В метельном балахоне,

Да так

тряхнул

просторные

места,

Что звезды все,

Как галки с колокольни,

Осыпались

И санная верста

Оборвалась:

Свяжи ее попробуй

В таком аду, на градусе таком!

Сугроб в сугроб!

Сугроб!

А над сугробом —

Еще сугроб:

Наждак под наждаком!

И ветер,

Ветер —

Ду́дарь он и стро́галь,

И хват,

И мот,

И он же — сатана…

Была дорога — нет ее, дороги.

И где там что:

Где теща,

Где жена,

Где низ,

Где верх,

Где заяц,

Где волчица,

Где крик,

Где рык,

Где стон из-под ножа?

Рука с рукой не могут сговориться,

С какого боку путная вожжа?

Сугроб в сугроб!

Вся степь — одно кружало

Под парусом дырявым испокон.

Вот тут-то он и дал винта Назару.

Тот самый гак.

И если бы не конь —

Каюк Шабру:

Уснул бы без просыпа,

Не отогрел бы никакой райтоп.

Но друг старинный —

Вот кому спасибо! —

Товарищ конь,

Он все ж таки разгреб

Тот гроб-сугроб

И, белый весь

От вьюжной

Ямской беды,

У смерти в поводу,

Не сдал тогда —

Усек ноздрей конюшню,

Как тот помор Полярную звезду,

И вышел все ж

К завьюженным воротам,

Заржал тревожно —

Конюха позвал…

И вот,

Как видишь,

Запросто с народом

На всю ладонь ручкается Назар,

Живет себе

По совести,

По правде,

С женой живет, что тоже не секрет,

А вот с гармошкой…

Рад бы что сыграть бы,

Да в пальцах прежней

перебежки нет,

Нет воздуха,

Нет стона-перезвона,

И музыка не клеится никак.

А если взять Угорина Семена,

Так тот попал под половодный гак.

А было как?

А было:

Ночь сырая

Стояла в мимолетных облаках.

И наш Семен, минуты не теряя,

Как жаль свою,

Как речку на руках,

Понес жену, притихшую до срока,

На край зари с неясным бережком.

Да будет свет!

И кинулась дорога

Под розвальни,

И конь,

Как босиком,

Пошел,

Пошел

По роспути весенней,

Пошел,

Где лед еще и снег,

Как будто знал,

Что в розвальнях, на сене,

Еще один хороший человек

Не может ждать:

О том вожжа просила

И кнут просил

О том,

О том…

И вот он — мост!

А мост… как подкосило

Тяжелым льдом

И наискось

со льдом

Снесло

гармошкой,

брошенной с плотины:

Играй, вода, в два берега-плеча!

И тут уж, брат, — челюскинская льдина,

Кричи грачам:

Врача!

Аукай, брат, —

Ни лодки у причала

И никакой посудины другой.

Ревел поток!

И женщина кричала

И шла своей положенной рекой —

Рекой любви,

Рекой людского рода,

Рекой других светающих времен —

На край зари,

На берег небосвода,

В другую жизнь…

А что Семен?

Семен…

Понятно что:

Топтался виновато

Вокруг саней.

А что еще он мог?

Тулуп — с плеча

И — руки для подхвата:

— Сынок, — просил, —

Да что же ты, сынок,

Так мамку рвешь?!

Да я ж тебя за это,

Как выйдешь вот, нашлепаю, стервец!

Зажегся флаг над крышей сельсовета,

Как добрый знак.

И — ах ты! —

Наконец

Явилось солнце повивальной бабкой

Степенно так —

Не по мосту, а вброд —

И воссияло, красное:

«С прибавком

Тебя,

Великий океан-народ!

С волной тебя, роженица!

С рассветом

Тебя, малышка!

С доченькой, отец…

С кустом вас всех!»

И — веришь, нет —

Об этом

В момент скворчихе

доложил скворец.

А та — грачу,

А тот — жарку-звоночку…

И тут уж конь не выдержал —

Заржал:

«Ну что ж, что дочка,

Хорошо, что дочка!»

А что Семен?

Семен… не возражал.

Семен воспрял!

Семен, как та скворечня

В часы прилета, радость излучал —

Сиял мужик!

И — вот что интересно —

Он как-то так усами помягчал

К жене своей.

И все у них рядочком

Пошло с тех пор —

Про то и разговор —

За дочкой — дочка

И еще раз дочка,

Ну а потом…

Потом, как на подбор,

Сыны пошли —

Угоринцы,

Угоры!

Силен Семен.

И это не предел.

А тут еще по ходу разговора

И доротдел

О том же порадел —

Прокинул мост

Как раз к Восьмому Марта,

Порадовал стахановским трудом.

Так что теперь — не дрейфь, мужик! —

Хоть завтра,

Хоть нынче в ночь,

Пожалуйста, в роддом.

А не в роддом —

Ох, как бы не проспать бы! —

Кому что надо

И кого куда:

Кого на свадьбу,

А кого со свадьбы,

Кого —

И так бывает иногда —

Под бугорок:

Расти, живая травка,

Гори в крестах, прискорбная звезда.

Ну а кого —

Была бы только справка —

С кривой версты

И —

Свидимся ль когда? —

На тот разъезд…

С поклажей, без поклажи —

Прощай, изба!

Прощай, метеный двор! —

До стрелки той…

А стрелка та покажет

С поправкой на зеленый семафор,

Где варят сталь,

Где валят лес у края,

Где дом-хором,

Где временный барак…

Ну, словом, так:

Страна-то вон какая

Просторная!

И гак ли там, не гак,

А жизнь идет

И в том и в этом плане —

С ноги идет, с копыта, с колеса.

И сверх того:

Ты глянь — аэропланы

Дорогу поднимают в небеса!

Крыло в крыло,

Как в песне — голос в голос —

Про степь да степь

За праздничным столом.

И то сказать:

Сам полюс,

Как под полоз,

Прошел уже под чкаловским крылом.

Вот сила, брат!

И с каждым днем все выше,

И с каждым разом дальше все,

Верней

Идет страна.

Да ты и сам, я вижу,

По всем задаткам парень из парней,

Туда ж глядишь со школьного порога —

На тот,

Индустриальный горизонт.

Ну что ж, товарищ, потерпи немного —

Он и тебя однажды отвезет,

Буланый твой —

Подкова за подковой,

За шагом шаг —

Проселком на большак…

А там — кто знает? —

Громов с Байдуковым,

Возможно, перемолвятся:

— Ну как?

Орел?

— Орел! —

И в летную зачетку

Внесут потом полнеба на винтах…

А там,

А там —

Крылом подать! — Чукотка

И — с капитанской трубочкой во льдах —

Губа Обская,

Карские Ворота…

Ну, словом, там —

По ходу облаков —

Земля земель сомноженных народов,

Соборный свод согласных языков.

Вот она, граница…

Здесь степь да степь.

Здесь эхо, как в колодце,

Глубокое

На дальние слова.

Скажи: Москва —

И тут же отзовется

И в мыслях перемножится:

Москва…

Москва… Москва…

Растает звук,

Но губы

Все будут пить из донных родников

Заветный смысл

Возвышенного сруба

Ее восьми слагаемых веков.

— Москва… —

Вздохнет молодка у калитки,

Войдет в избу

И там —

Одна в избе —

Прикинет шаль московскую

К улыбке

И в зеркале понравится себе.

Москва… Москва…

Бывало, у дороги

Мальчишкой заглядишься в синеву…

И вдруг отец —

Большой такой, нестрогий —

Шепнет:

— А хочешь, покажу Москву? —

И ты: — Хочу! —

Как выдохнешь,

И словно

Глазами потеряешься в степи.

— Хочу! Хочу!

— Но, чур, сынок,

Ни слова

Про то маманьке.

А теперь терпи.

Терпи, сынок! —

И за уши тихонько,

За кончики,

Потянет из порток:

— Расти, сынок!

Тянись ушам вдогонку.

А будет больно — покряхти чуток.

И ты кряхтишь, согласно уговору,

Но тянешься —

Без этого нельзя —

До той слезы блескучей,

За которой

И впрямь как будто — синие леса

И птица-жар!

Все ближе,

Ближе,

Ближе…

И жарче все!

И тут уж ты, малец,

Сморгнешь слезу

И крикнешь:

— Папка, вижу!

А что видал —

Не спрашивал отец.

— Москва? А как же!

Знаем, что большая… —

Припомнит дед, ходок из ходоков,

И, все края ни в чем не понижая,

Как стог поставит,

Выведет с боков

И верх навьет —

Куда тебе скворечня! —

По центру чтоб любая сторона: —

Москва, она вот тут стоит,

В овершье,

А вкруг нее слагается страна…

Москва… Москва…

И то сказать: столица!

И то сказать: одна на весь народ!

А речь зайдет, к примеру, о границе —

Она и там — строжайшая — пройдет,

По контуру,

И тут вот — близко-близко,

Уж ближе нет —

У сердца и виска.

Хасан, он вон где — в сопках уссурийских,

А шрам, он вот —

Над бровью Рудяка

Горит,

Горит

Зарубинкой багровой

И знать дает

Наглядностью своей,

Что нет ее, огромной-преогромной,

Земли родной

Без родинки на ней,

Без пяди нет,

Без краешка,

Без края,

Без колоса с державного герба.

Случись беда —

И крайняя

Не с краю

Окажется та самая изба,

Где жил твой дед,

Где сам ты, чтоб родиться

И вырасти с годами в мужика,

Был — так ли, нет —

В отцовской рукавице,

Где грелась материнская рука.

Был песенкой

От радости и грусти,

Был лесенкой

От неба до земли…

И лишь потом —

Допустим, что в капусте —

Тебя, чуть больше варежки, нашли.

И с той поры

По собственной охоте

Ты топ да топ

От печки в той избе…

И вроде бы не ваше благородье,

А, вот поди ж ты, сызмала тебе

Такой простор!

И косвенно и прямо —

Тебе,

Тебе

На вырост зоревой…

Ах, что ты, мама,

Погоди ты, мама!

Простор зовет — какое там «домой»!

А как же без ежа?

А день-то, день!..

Он тоже был в ударе

Во градусе развёрнутой страды —

Сиял с утра,

И все четыре дали

Веселым оком

С вёдрой высоты

Оглядывал от моря и до моря,

И сам, как море,

В море корабли

Покачивал окольные подворья

На жарком створе

Неба и земли.

И плыл,

И видел все,

и ведал,

И даже то из виду не терял,

Как ты косил,

Как полдневал-обедал,

Как ложку-востроноску вытирал,

Как пил с колен из копанки бесхозной,

Как лег крестом в метелки щавеля —

Все,

Все он зрил,

Твой славный, твой покосный

День-день-денек!

И — тихо, ты! — шмеля

Осаживал,

Чтоб слушал, бестолковый,

Как вон за той копешкой,

У стожка,

Брала за жабры Нюрка Рудякова —

Кого б ты думал? —

Мужа.

Рудяка.

И вот как жгла законного,

Уж вот как

Выжаривала —

Смерть, а не жара:

— Тебе бы всё — гектары,

Сотки-сводки,

Тебе бы всё — пуды,

Да центера,

Да лошади,

Да разные писульки

Правленские…

А где душа?

Душа

В кирзу ушла,

Под хвостик этой сумки,

В огрызок твоего карандаша!

А скажешь: нет?

Ведь это ж надо,

Надо

Дойти до самодурости такой,

Чтоб взять вот так

И перед всей бригадой

Охаять парня.

Что он — хлюст какой

Иль твой холоп?

Метелочку к метелке

Он вон как рядно

Цвет кидал на цвет.

А ты?

А ты…

Да я б на месте Тоньки

Тебе б такой сыграла культпросвет —

Взяла бы вот

И сумкой,

Сумкой этой

Всю хмурь твою правленскую —

Вот так! —

Соскрябала с носатого портрета!

У них любо-о-овь!..

И тут уж,

Тут Рудяк

Не выдержал —

Поднялся буря бурей

И тоже горячей, чем горячо,

Наддал жене:

— А конь-то что — бандура

Под их любовь?

Он до свету еще

Уздой умылся,

Поводом утерся

И — сыт не сыт —

Работал как тягло,

А тут его — ты ж видела! —

Для форсу —

Копыта мало, подавай крыло! —

И в хвост

И в гриву, бедного!..

Так это

Она и есть, по-твоему, душа?!

Душа… Душа…

Согласен: бога нету

И черта нет,

Но как же без ежа?

А еж тот был,

Вот тут он был, где бьется

Живой движок,

И требует: дыши!

Ну пусть не еж,

А совестью зовется

И там, где сорно, в горнице души,

И раз

И два

Но праву следопыта,

Бывает, подкольнет изглубока

И даст понять:

Дорога — от копыта,

От полоза,

Река — от родника,

И далее — на что сама наука

Бросает свет:

Крыло — от колеса…

И — кто же спорит? —

Скорость — это штука

Великая!

Но и нельзя,

Нельзя

Без тормоза.

Он тоже не такой уж

Чужак в дороге:

С давешних времен

Он — бают люди —

Брат рулю

И кореш

Зубцу любому в ходе шестерен.

И если что,

Всегда он наготове

И крайний случай

На себя берет,

Как первый страж при скорости.

А то ведь

Один такой горячий самолет

Сверкал — был случай —

В радужном просторе

Ночной звездой

И — чем не громобой! —

Во все свои пропеллеры-моторы

Крошил

в капусту

воздух голубой:

Мол, что ж ты, а? — шумел-гремел —

Чего ж ты

Мне в ноздри бьешь —

Разгону не даешь?

Посторонись!

А воздух что?

А воздух,

Он понимал:

Дерзает молодежь!

И потому без всякой укоризны

Всего себя

стелил

под самолет

На тот предмет,

Чтоб жив он был…

А в жизни

Возможен и такой вот поворот:

Он был, тот еж!

Он должную приборку

Провел в душе под знаком соловья

И шильцем,

Шильцем:

Видишь, мол, ведерко,

Так вот поди и попои коня

И хлебца дай — пусть корочку, —

Коль скоро

Ты сам с усам

И парень не дурак.

И ты, конечно, внял его укору,

Но — тьфу ты, черт! —

Тебя и тут Рудяк

Опередил.

Да ладно б там, напиться

Подал коню,

А то ведь — тоже мне

Христос нашелся —

Вздумал повиниться,

Понизиться:

Я, дескать, не вполне

Был прав с тобой…

И все в таком же роде

Старался —

Набивался в кумовья:

— Я тоже, брат, в ребятах колобродил

И знаешь как страдал от соловья!

Бывало, ночь,

Луна по-над деревней

Такая вот!

А звезд над головой —

Что пчел над пчельней:

Хоть бери роевню

И огребай, обзаводись пчелой.

Такая ночь.

И вот

В одну такую

Иду я, значит, с Нюркою своей.

Иду.

Молчу.

А он… а он ликует!

А он, смутьян смутьяныч соловей,

Дает дрозда!

«Цок-цок!..» — и с перецоком

Гремит в саду

Ручейно,

Впереток.

И — вот же дьявол! —

Током,

Певчим током

Через прохладный Нюркин локоток

Мне в душу бьет —

Знобит, как в половодье,

И жаром жгет,

Как в летнюю страду:

«Жить-жить!..» — зовет

И прямо так наводит

На яблочко,

Которое в саду.

«Жить-жить!.. Жить-жить!..»

И я — где чуть левее,

Где чуть правее —

Азимут держу,

Но чую,

Чую,

Чую — соловею

И, двор минуя, точно подвожу

Под яблочко

И колебаю Нюрку:

Давай, мол, это самое

Одно

Испробуем.

А Нюрка мне с прищуркой

И говорит:

«Уж больно зелено».

«Да нет же, что ты, милая ромашка», —

Шепчу я ей.

Оно, мол, в самый раз.

А та ромашка

Руку из кармашка

Да ка-ак ожварит —

Зяблики из глаз!

И снегири.

А там уж растуманы,

А там уж, брат, погуще, чем тайга,

Разрыв-трава!

Не выкосить баяном

И всем колхозом не сметать в стога —

Во был удар!

Я в голос:

«Анна! Анна!..»

Но никакого отзыва — стена

И год,

И два…

И лишь когда с Хасана

Пришел с медалью,

Тут уж,

Тут она

Дала волну —

Прихлынула, как речка,

И так вот гладит ласковой рукой

Медаль мою:

«Ах если б мне колечко,

Степан Василич, ясности такой…»

А я чего?

А я — раз я военный —

Кидаю руку

Под углом к плечу:

«Есть, — заверяю, — Анна Алексевна.

Колечко — что,

Я жернов прикачу!»

И прикатил —

Таким я был атлётом,

Таким подъемным —

Что мне сто пудов!

А к соловью четвертого прилета

Заслал, как полагается, сватов,

И — пир горой

На той,

На красной горке:

Стаканы там и рюмочки в ходу.

Гуляй, народ!

И:

«Горько!»

«Горько!..»

А яблок этих… яблок в том году,

А меду бы-ы-ыло…

Больше, чем должно быть, —

И наш семейный улей загудел,

В детву пошел!

Так что учти мой опыт.

Ах, ты еще бороться захотел?

Ну что ж, давай!

И два таких веселых

Сошлись чуб в чуб —

Где сад?

Где огород? —

И закачалось солнце, как подсолнух.

И весь,

как с горки,

радостный народ:

Чья, чья возьмет?!

Горласт и распоясан —

Пурга косынок,

юбок

и штанов…

Покос, он — что?

Покос, он тем и красен,

Что никаких не признает чинов.

Покос — артель!

Покос — такая воля,

Такой задор:

Отстал, так подтянись!

А чин?

Что чин!

С райзо ли ты,

С райфо ли —

Бросай портфель

И рядом становись:

Являй собой, какой ты без портфеля

Начальник есть,

Сбивай излишний вес!

А там, глядишь,

Одна такая фея

К тебе проявит встречный интерес —

Пройдет вот так,

Взглянет, как усмехнется,

Как настоит на чем-то на своем,

И где-то в мыслях

Веточка качнется

С тем яблочком, что рядом с соловьем.

И ты уже как вовсе не осенний,

А самый развесенний,

Молодой…

Покос — не просто заготовка сена

В расчете там

На мясо,

На удой.

Покос — размах,

Напор до перекура,

А в перекур —

Шутник и балагур —

Он боком восседает к перехмуру,

Как Стенька Разин:

К черту — перехмур,

А то и к бабам —

К Нюркам там, к Полинам —

На выучку,

Чтоб знал — не забывал:

Уж как она ни высока, перина,

А все ж — по их расчетам —

Сеновал

Повыше будет для дружка мило́го,

Для ро́дного

Под крышей наискос…

Ну, словом, словом,

Сено не солома,

А потому да здравствует покос!

А потому —

Бороться так бороться —

Сошлись чуб в чуб!

Женатый с молодым.

Рудяк — что кряж,

Медведь в штанах:

Упрется —

Куда тебе!

И все же ты над ним —

Ура! — взял верх.

А может, он поддался?

Все может быть… А что?

Все может быть.

Но тот денек, он так и не смеркался

В твоей душе.

Его не позабыть.

И жить бы, жить…

А тишина!..

Замри и чутким ухом

Прислушайся к шагам из тишины —

И ты услышишь:

Ночь идет по кругу,

И порошинки шорохов с луны

Метет к ногам

И точит,

Точит,

Точит

Не вечное — дошкольное перо

О серп луны,

О птичий коготочек

И пишет,

Пишет,

Пишет набело

Посланье дню:

Мол, так-то, брат, и так-то,

Ты уж прости, что смутно так пишу,

Что только факты,

Контурные факты,

Без всякой там расцветки привожу.

Ты уж прости

И, темную такую,

Меня за это строго не суди —

Я над Валдаем облака стогую,

И — Дон свидетель —

Спорые дожди

Струна к струне

Струню рукой незрячей,

И ощупью тяну с веретена…

Ведь я-то знаю:

Ты придешь горячий,

Сухой придешь,

А рожь и в ползерна

Не налита…

И все в таком же роде

Писала,

Как вязала узелки.

И где-то там —

Смотри на обороте —

Во глубине светающей строки,

Там,

Там, гляди,

У города Боброва,

К селу поближе,

Там вон,

Там как раз,

У самого стеснительного слова:

Люблю…

Там было и про вас.

Про вас там было

И про то крылечко

Подлунное,

У тополя в тени…

Ах, Тонька, Тонька…

Вся она как речка!

Попить — попей,

А переплыть ни-ни.

Такая ночь!

И ты по первоцвету

Был так светло той ночью осветлен,

Что жить бы, жить

И править жизнь к рассвету,

Но человек…

А человек ли он?

Как раз в тот миг,

Когда, скользнув,

сломался

Неясный луч

На гребнях темных крыш, —

Он,

Чьи полки стояли на Ла-Манше,

Он,

Чье гестапо мучило Париж,

Он,

Он в тот миг,

Когда заря ступила

На синий край завислинских лесов,

Он — черный канцлер —

Танковым зубилом

Своих тяжелых бронекорпусов

Взломал восток,

Расклинил

От Петсамо

До Таврии:

Блицкриг!

И день воскресный

Стал началом самых

Убойных лет.

А сколько будет их —

Поди узнай!

Огонь

И лютый натиск

Прицельно бьющих,

бреющих

крестов…

И тот рассвет,

Как юный лейтенантик,

Который — представляешь! — только что

Заставу принял,

Вырос на пороге

В косом проеме

сорванных

дверей:

— В ружье!

И молния тревоги

Безмерной протяженностью своей

Ударила,

Ветвясь по всей огромной

Стране твоей —

В длину и в ширину —

И каждого касаясь поименно

И купно всех,

Ушла и в глубину

Истории —

Туда,

К мечу Донского

И Невского — в седые времена —

И восходя от поля Куликова,

От волн чудских

К холмам Бородина

И далее —

оттуда,

из былого —

Сюда,

В рассветные поля…

— В ружье!

— В ружье! —

Прямой дымился провод,

Как шнур бикфордов,

У виска Кремля.

— В ружье!

— В ружье! —

По градам шло,

по весям,

В набатное —

вставай! —

переходя…

Да ты войди,

Войди,

Войди в железо,

Кремень-слеза,

Как в землю ток дождя!

Войди,

Войди

И все четыре дали

Кольчужно

там,

внутри самой брони,

Свяжи,

Чтоб не крошилась при ударе…

А ты, земля,

Еще родней сродни

Страну с Москвой,

Москву со всем народом,

Дай,

Дай упор во глубине веков,

Яви свой гнев —

Скажись набатным сводом

Согласных всех

И сродных языков.

Скажись-ударь

Везде и отовсюду

Глагольным боем

От лица зари:

Вставай!

Вставай, народ!

Да будут

Твои неколебимы Октябри!

Вставай,

Вставай

Под ратные знамена

Громадой всей

И тут

И там, вдали!

И встал народ.

Их было миллионы,

Работников. И все они ушли

Туда,

Туда —

В огонь ушли.

А скоро ль

Вернется кто?

Не спрашивай — гляди…

Ушел отец.

Шабров ушел.

Угорин.

Ушел Рудяк…

Но прежде, чем уйти,

Он косу взял,

Отбил ее — ты вспомни, —

Ни трещинки на лезвии стальном.

А в остальном:

— Ну, полно, Нюра, полно… —

Обнял жену.

Да разве в остальном

Обнимешь все?

И рожью,

Рожью,

Рожью

Ушел мужик

За синий край полей…

И лошади ушли, что помоложе,

И трактора ушли, что поновей.

Ушли,

Ушли…

В то лето у порога

По всей стране

Стояла вся страна.

И почта пригорюнилась.

Дорога

И та спрямилась — вот она, война!

А я всю жизнь из дому

Ко мне приходит облако.

Оно

То радостью моей осветлено,

То — что скрывать —

Омрачено печалью…

Оно придет —

И даль сомкнется с далью

И памятью уйдет в мои глаза,

Как степь,

Как поле —

Просекой в леса,

Как горы — в небо,

Речка — за излуку,

Как за́ год — год…

«Была ль змея гадюкой?» —

Сверкнет во мне!

И я уже стою

Мальчишкой

Там,

У детства на краю.

Стою босым.

Стою белоголовым,

И крик во мне

Никак

не вспыхнет

словом,

Не вырвется,

Как выплеск ножевой.

И я в траве,

Как столбик межевой,

Недвижно стыну

Посредине лета:

У ног моих

Искольчатая лента

Течет,

как деготь

с крапинками льда,

И даже тенью леденит:

Беда!

Как будто из погребца,

Подгрудно бьет,

Подсказывает сердце:

Бежать!

Бежать во весь опор

На голос матери:

— Домо-о-ой!..

Домо-о-ой!..

С тех пор

Он, голос тот,

Как вспугнутая птица,

И днем и ночью

Надо мной кружится,

Зовет,

Зовет

И летом и зимой:

— Домо-о-ой!..

Домо-о-ой!..

Какое там «домой»,

Когда война.

И я

Во всем зеленом —

Зеленый сам —

В пыли,

В поту соленом,

В развернутых цепях на тыщу верст,

Ложусь,

Ползу…

— Ур-р-ра-а!.. — и в полный рост

Встаю,

Бегу.

Гашу огонь огнем.

Теперь все это в облаке моем

Ко мне приходит.

А бывает так:

Танк многотонный,

Крестобокий танк,

Берет меня — живого! —

В перекрестье

И весь наш взвод,

С холмом,

С окопом вместе,

За бруствер,

Как за шиворот, берет.

«Под крест!

Под крест!

Под крест вас всех!» — ревет

И тянет всех

Под гусеничный лязг:

«Сотру!

Сотру!

Сотру не только вас —

Сотру всю Русь!»

Но — слава бронебойцам! —

Он сам горит!..

Постой!

Да это ж солнце

Встает в окне —

Лицом к пережитому,

И радио поет про Сулико…

Ах, как относит память далеко!

— Домой!.. Домой!.. —

А я всю жизнь из дому.

Москва, Коршево,

1965—1977 гг.

Буценова дорога

Почему «буценова»? Сосед такой был у Егора Александровича в родном Коршеве, которого по-уличному звали Буцен. А всамделишние его имя-фамилия — Дмитрий Иванович Нестеров. В селе же обычно как? Буцен да Буцен. Так и прилипло-припечаталось. То ли прозвище, то ли вторая фамилия… Буцен из тех мужиков, что на камень станет и воду достанет. Характер сильный, волевой. Человек мудрый, с душой! Одним словом, настоящий русский мужик.

Знал всему и вес, и цену

В обиходе разных цен

Дмитрий — в метриках — Буценов,

А по прозвищу Буцен.

Человек большого пыла,

Далеко не юных лет.

Ночь еще не отступила —

У него в глазах рассвет.

У него в ногах дорога…

Здраво мыслит, в корень зрит.

Солнце всходит — он с порога:

— Здравствуй! — Солнцу говорит.

Понедельник ли суббота,

Годовой иль денный круг, —

У него в руках работа,

Без работы, как без рук.

Без работы — если честно —

И женат, а как бобыль,

Без работы — стол без песни.

Песня! Он ее любил.

Как свечу, держал на нерве,

Жизнь ямщицкую жалел…

Грянул гром! И 41-й

Буцена в шинель одел,

И железно — по вагонам! —

Дал команду паровоз.

Перегон за перегоном…

Стой! И чуть ли не с колёс

Прямо в полымя, в горнило.

И — лицом к тому огню —

Бил Буцен и в пах, и в рыло

Вероломную броню.

С чертов коготь был от смерти,

Ранен был, страдал от ран.

Снял бинты — победу встретил:

Жив остался ветеран!

Жив! И к радостному сроку,

Верный долгу и судьбе,

Он смотал войну-дорогу —

И за пазуху к себе.

И как песня: — По вагонам!

По домам!.. Бывай здоров!

Перегон за перегоном:

Здравствуй, город мой Бобров!

Здравствуй, Коршево родное!

Здравствуй, поле! Здравствуй, лес!

Настроенье выходное:

Умер вдруг и вдруг воскрес!

А вокруг — сама природа,

В незабытой красоте…

Вдруг как врезался во что-то:

Погоди! А как же те?

Как же те, кому с вокзала

Не придти уже домой?..

Ох, как долго зазывала

Их за стол к нему гармонь!

Билась горлицей в проемах —

Шаль в узорах за плечо —

Порывалась к окоёму:

Не идет ли кто еще?

Откопать, вернуть просила,

Умоляла окоём.

Ох, как много их скосило,

Смертно срезало огнем,

Разлучило с этим светом, —

Нет возврата никому.

Был Буцен моим соседом:

Он — ко мне и я — к нему.

Я к нему, бывало, садом

Со двора, а он — крыльцом.

Перекидывались взглядом

И приветственным словцом.

— Ты сегодня рано что-то?

— Извиняй, сосед, спешу.

Он в калитку — на работу.

Я — к столу: сижу, пишу.

Он весь день стругает балки,

Рубит, тешет топором.

Я ж, когда не на рыбалке —

Отпускник — вожу пером.

Ночь крадется черной кошкой,

Дом обходит с трех сторон.

Чья-то тень мелькнет в окошке.

Не Буцен ли? Точно — он.

Впереди лица улыбка,

Прутик ивовый в руке:

— Все сидишь. А где же рыбка?

— Рыбка плавает в реке.

— Ну а как писалось?

— Плохо.

В тупике с утра стою.

— Значит, взял не ту дорогу.

Брось ее, возьми мою.

Всю бери. В буграх, в ухабах.

Тяжело? — Глядит вприщур.

— Тяжело.

— Тогда хотя бы

Часть возьми, но только чур,

Только чур не очень ходко

Сочиняй: пешком пиши

И не рви, а, как обмотку,

Ровно сматывай с души.

Дельно чтоб и чтоб наглядно

Было все — клади на стол.

Сможешь так?

— Не знаю. Вряд ли…

— А талант тебе на что? —

Сам спросил и сам ответил,

Но не так, чтоб напрямик.

Ты слыхал, как этим летом

Тут у нас один родник

Народился? Ключ в колечко —

Зазвенел. Звонок в звонок.

Мать-земля к нему навстречу,

Вопрошает: «Как, сынок,

Постелить?» «Стели, как хочешь,

В ямках там иль в бугорках».

«Так и сделаю, сыночек».

«Вот спасибо, мать. Пока».

Побежал с утра на полдень.

И спешит и не спешит.

Встретит луночку — наполнит,

Горку встретит — обежит,

Приподнимет квелый стебель,

Зауглубит корешок…

Тут ему навстречу небо:

«Как тебе светить, дружок?»

«Как светить? Свети, как светишь.

Красным солнышком, луной,

Зоркой звездочкой в берете,

Той и этой стороной.

Я, что надо мне, увижу,

Распознаю, разберусь.

Будет хмуро — не обижусь,

Ясно будет — улыбнусь.

«До свиданья!» «До свиданья».

«Будь здорово!» «Будь здоров!

На любые испытанья ты готов?»

«Всегда готов!»

И пошел, звеня ключами,

Улыбаясь на ходу…

Только чует, что тощает,

Заужается в следу.

Дальше — тоньше. Мельче. Тише.

Вдруг, как кто-то сверху вниз

В сапогах сбежал по крыше, —

Дождь откуда ни возьмись!

Прямо в темя, в спину прямо,

Проливной — струна к струне —

Пополнел ручей, воспрянул

По краям и в глубине,

И взыграл промежду сосен,

Промеж кленов и ракит…

Глядь, а яма перед носом,

Как с картинки рыба-кит,

Пасть раскрыла: ни те вправо,

Ни те влево — никуда.

На бегу штаны поправил

И — солдатиком — туда, —

Прямо в яму, прямо в пропасть.

Где там солнце? Где луна?..

А дурак стоит напротив:

«Все! — рукой махнул. — Хана!»

И как будто крест поставил,

Надписал одну строку:

«Надо бегать по уставам».

Как докажешь дураку,

Что ручей тот — смелый малый:

Вот примеры брать с кого!

Он не просто прыгал в яму,

А в себя же самого,

В свой рюкзак, и незаметно,

Набирая глубь и ширь,

Поднимая метр за метром,

И поднялся — богатырь!

В оба глаза глянул — вот он! —

Напружинился с глубин

И как новые ворота,

Камыши плечом пробил,

И винтом, винтом под кручей

Забурунил, засиял…

Встретил речку — взял под ручку,

А потом и замуж взял,

А потом с женой-красоткой

На подхвате у волны

Баржи там, плоты и лодки

С левой, с правой стороны

Понесли к морским воротам

По одной большой реке…

Ну, а ты и вправду что-то

Застоялся в тупике.

Может, в чем нужна подмога,

Говори — отладим сбой.

Твой талант, моя дорога

И пойдет у нас с тобой

В пару. Так-то будет лучше:

Ты не сможешь — я смогу.

А еще на всякий случай

Я гнедого запрягу,

Не гнедого — вороного.

Погутарим на возу.

Хочешь, я тебя за словом

Прямо к делу отвезу?

И отвез, как свел с порога,

Через поле — тишиной…

Был рассвет. Была дорога,

Как у Бога за спиной.

Высоко и чисто было

От земли до облаков.

Мягко ставила кобыла

Полумесяцы подков,

Вплавь как будто шла телега —

Деревянные бока.

И на всем лежало эхо

Безголосое пока.

Но уже — дорогу солнцу! —

Открывались ворота,

Заиграли колокольцы,

Засмеялась красота,

Труд пошел по всей округе:

Стрижку начали стрижи…

Вилы взял Буцен и в руки

Положил мне: — На, держи!

Позабыл небось? — Ну что ты! —

Улыбаюсь вместе с ним,

И пошла у нас работа:

Ворошим, гребем, копним,

Поднимаем стог, возводим

Посерёдке и с боков

На распахнутой свободе

Низко скошенных лугов.

Сколько воли! Сколько света!

К дали — даль и свет — на свет.

— Знаешь, где зимует лето?

Скажешь, в Африке? Ну, нет. —

И боднул горячий ветер

Головой в седом снегу

И себе же сам ответил

Убежденно: — Тут, в стогу,

В этом вот сухом, зеленом,

Весь который налицо. —

Сено взял рукой влюбленной

И молитвенной. — Сенцо! —

Подержал у глаз, понюхал

И, бровями шевеля,

В две ладони сдвинул к уху:

Нет ли песенки шмеля?

Нет ли струнки, без которой

Власти нет у тишины.

Ах вы, синие просторы,

Золотой моей страны!

Как вас все окинуть взглядом,

Из конца пройти в конец!

И такое чувство: рядом

Где-то ходит мой отец.

Дорогой мой, незабвенный,

Рожью ходит и травой, —

Безвозвратно довоенный

И такой еще живой.

Протяну навстречу руку,

Проведу по волосам. Стой!

В ногах прошла гадюка,

Стало холодно глазам.

Серым ужасом извивы

По траве текли пургой.

Заношу отвесно вилы

И уже, как острогой,

Сокрушить готов на месте

Этот ужас во плоти.

Но Буцен охранным жестом

Успокоил: — Дай пройти.

Не мешай живой природе

Свой исполнить интерес

И учти: на хозболоте

Пострашнее гады есть

И куда как попоганей.

Что? Не веришь, отпускник?

Помнишь: пруд у Шип-Кургана,

Там теперь один из них

Страшным чудищем-тритоном

Распирает водоем.

Никаким его бетоном

Не ужмешь. А яду в нем!..

Яду в нем… Во всех присосках

Сплошь отрава, одурь сплошь, —

Никакой его известкой

Не задушишь, не убьешь,

Не развеешь эту одурь,

Не разбавишь этот яд,

А придут большие воды

И глаза не доглядят, —

Все запруды перепрыгнет,

Все бетоны прогрызет.

Будто вдруг сама погибель

Зверем выйдет из ворот

И пойдет гулять без курсу —

Где закат и где рассвет? —

С одного его укуса;

Жизнь была — и жизни нет,

Нету речки-озорницы

На все сто погонных верст, —

Поднимай, неси в больницу,

Хуже, если на погост.

Мертво все! Будить не надо,

Так и так нехорошо. —

Потемнел лицом и взглядом,

Будто в тень свою вошел.

И меня забыл как будто,

Будто вовсе незнаком. —

— Я, бывало, встану утром

Чуть заря и — босиком

По росе скорей к оврагу,

От оврага к камышу.

Притворюсь ночной корягой

И под берегом сижу.

Тишина на всю планету,

Тишина на всех постах.

И меня как будто нету.

Есть, но… Как бы это так

Прояснить тебе… Как будто

Тут — сижу, а там — стою

И проснувшемуся утру

Полотенце подаю,

Небу, солнцу помогаю,

Подымать рабочий день

И по западному краю

Подворачиваю тень.

И как будто не рыбачу —

Думу думаю. И вдруг

Поплавок, как мальчик-с-пальчик

Без рубашки и без брюк

Вглубь ушел, как спрыгнул с крыши,

Воду срезал под углом.

Рву к себе и локтем слышу

Силу тайную — ого! —

Рыба, чую, а не рыбка.

Вывожу — и вправду: язь!

На воде моя улыбка

Первой радостью зажглась.

А потом числом и весом

Окунья пошли, елец…

Солнце вышло из-за леса,

Похвалило: молодец!

Молодец! И на ручные

На мои скосило взгляд:

Стоп! Кончай дела речные,

Скоро в поле нам, в наряд.

И лучом в затылок: дескать,

Косовица впереди.

Быстро сматываю леску,

Есть, товарищ бригадир!

И — домой! Как будто в спину

Ветер — легкая рука…

Как давно все это было.

Да и было ли? Река

Отказала мне в рыбалке.

Серым вырос краснотал.

Чудеса!

— А ты русалку видел?

— Нет.

— А я видал.

То ли химия прижала,

Нахваталась ли чего?

Из воды, как из пожара,

Телешом, безо всего

Выбегает: «Где тут баня?

Где тут моются у вас?»

Хвост белужий в целлофане,

На лице противогаз,

Косы… Даже и не косы,

А какие-то жгуты…

Плачет, бедная, и просит:

«Дайте, дяденька, воды».

Много выпила, бедняжка,

И как будто подросла.

Что осталось, вместе с фляжкой

Водяному отнесла.

А когда пустую флягу

Возвернула, завелась:

«В суд хочу подать бумагу».

— На кого? — «На всех на вас.

Это ж надо, человеки,

Многоумники, цари!

А во что моря и реки

Превратили? Посмотри.

Полюбуйся вот хотя бы

На меня, на мой портрет.

А какой была я бабой:

Чище не было и нет.

Кавалеров завлекала

В камыши и в хворосты…

А теперь одни нахалы,

Эти — Господи прости! —

Проходимцы сами лезут

В родниковые места

Из-под грязного железа,

Из-под свинского хвоста

В рот и в жабры. Нет спасенья

Ни селявке, ни киту…

Водяному населенью

Стало жить невмоготу.

Тут — мазут, а там — отрава,

Разной химии холмы…

Кто вам дал такое право

Самодурствовать, умы?

Кто, скажи?!»

А я ни слова.

Кепку на нос и молчок.

«Ну, тогда тебе улова

Никакого, рыбачок».

И — бултых обратно в речку.

Только слышу: камыши

На ушко мне: «Эти речи

Ты в блокнотик запиши,

Передай хорошим людям

Эту правду, как свою».

Я заверил: «Так и будет

И, как видишь, отдаю.

Забирай!» А сам смеется,

Пляшут чертики в глазах.

Высоко стояло солнце.

День, как праздник в парусах,

Плыл, сиял, как говорится,

От шмеля до комара…

Вот и зорька спать ложится,

Говорит: и нам пора

По домам. Гужи и вожжи

Сами правят на большак.

Ах, какая это все же

Благодать лежать вот так —

Всем лицом к лицу вселенной

Руки — настежь на возу,

А лопатками сквозь сено

Землю чувствовать внизу.

От подковы до подковы,

Как волну на берегу…

Кто не знал еще такого,

Посоветовать могу:

Покупай билет на скорый

И как можно, поживей

Пробуждай крестьянский корень

В биографии своей,

Дуй сюда! А для приветствий

Есть тут кочет-активист.

Только ты, прошу, не шефствуй

И особо не клянись

В городской любви к колхозу

Посреди родной красы,

А вставай лицом к покосу,

Что не скошено — скоси,

Подними стога-хоромы

На путях у непогод,

Чтобы овцы и коровы

Лето знали круглый год

Чтоб не под гору, а в гору

Шли надои молока…

А потянет к разговору,

Помолчи, прожуй пока,

Что тебе другие скажут,

Что сготовлено допрежь,

Скажут, будто сварят кашу

И на стол поставят: ешь!

Пооткроют сто америк,

Сто веревок разовьют.

Вот Буцен лежит, как берег,

Думу слушает свою.

Весь какой-то омутовый,

Неразгаданный вполне.

Значит, что-то там готовит,

Под рубахой, в глубине.

Значит, в безднах ретивого

Он, забавник и мудрец,

Ключевое ищет слово

И находит, наконец.

Вот оно. Ты только внемли,

Принимай изглубока. —

Был в войну я в разных землях

И не все забыл пока.

Был. И вот что интересно,

Как у нас, так и у них

Этих всадников железных,

Этих шишек верховых

Понаставлено!.. И каждый

Из наглядных тех мужчин

Либо маршал, либо канцлер,

Либо самый чинный чин,

Их начальник — император.

Больше всех железа в нем.

А вот чтобы, как два брата —

Пахарь с тягловым конем

В память шли, такого что-то

Не видал еще нигде.

Не нашлось для них почета

На грудях у площадей.

Им железа не достало,

Не хватило чугуна.

Дескать, кто они? — крестьяне,

Так, провинция одна.

Дескать, хватит с них навозу

И «матанек» для потех, —

Черновой народ. И все же

Отыскался человек.

Не скажу, в каком он чине

Был, имел ли капитал.

Знаю только — молодчина,

Раз такой он пропуск дал

Лошадям на всю науку,

На всю память у людей.

Спутник вон идет по кругу,

А во сколько лошадей?

На газу и керосине

Коньзаводы, табуны

Мы помрем, а эти силы

Стабуненные они

Будут жить, крутить колеса,

Двигать жизнь туда-сюда… —

— Дядя Мить, а ты философ…

Обижается: — Ну да. Говори…

А сам, как ухарь,

Удержи его поди,

С воза шмыг:

— И ты с карюхи

Разгружай свои пуды.

Помогай плечом копыту,

Жми давай во весь упор.

Н-но! — и мы, как на орбиту,

Воз вкатили на бугор.

Тишина слышней набата

Там, у неба на краю.

— Доброй ночи вам, ребята!

Молча звездам говорю,

За вечернюю дорогу,

За попутную луну.

А поскольку Бог далече

И нельзя его обнять, —

Буцена беру за плечи:

— Ах, какая благодать, —

Говорю: — не ночь — награда

Нам с тобою за труды.

Он не спорит: — Ночь, что надо,

А звезды-то там, звезды

Вороха, а то и горы

До краев и за края…

Там у них свои конторы,

Бухгалтерия своя,

Там — изба перед избою —

Жизни разные живут,

Не хватает нас с тобою,

Поживем покамест тут.

Ах, рыбалка!

Сна не жалко.

Прыть в ногах не по годам.

Как на выручку к русалкам,

За порог лечу. А там —

Тихим залпом — звезды, звезды,

Звездным дымом облака…

Растолкал локтями воздух:

Вот она, Битюг-река!

Вот и он, мой берег детства.

Отковал баркас — поплыл

Поплавок забыл раздеться.

Даже кепку снять забыл,

Спрыгнул на воду и с ходу

От кормы наискосок

С головой ушел под воду,

Подсекаю — не подсек

Ах ты, черт! — вздыхаю тяжко

Но зато потом — ура!

Окунь в бязевой тельняшке,

А за ним краснопера,

А за ней — ну чем не рыба —

Ерш без всяких там прикрас…

Говорю реке спасибо,

А себе даю приказ

Поубавить шум, а скорость

Нарость в рывке навскид.

Чу! Буценов слышу голос

Из кустов:

— А что как кит

Клюнет вдруг и без подсечки

Вырвет удочку из рук?

— Кит, он больше нашей речки.

— Знаю — больше, ну, а вдруг?

Ну, а вдруг? — А сам смеется.

Излучает добрый свет,

Будто только что от солнца

. — Я шучу. Прости, сосед.

За дурацкую манеру

Подсекать и брать со дна,

Власть уму не по размеру

Только пагуба одна.

Только вид один, а пользы

Как в трех пальцах у шиша.

Ты плотвы лови побольше

И особенно ерша.

Для ухи, для разговору

За бутылкой первяка.

Ну, а кит? А кит, он в море

Пусть поплавает пока…

У всего своя осанка

Есть и с тыла, и с лица,

Что кому, а мне времянка

Поважней порой дворца.

Там, конечно, — вечный мрамор

Зеркала и люстры — ах!

— Ну, а тут вот — фартук мамин.

Полотенце в петухах…

Дверь — объятья у порога

Ни задвижки, ни крючка:

Заходи, давай, дорога,

Из любого далека,

Можно ходко и не ходко,

С колеса и со следа.

Заходи — душа Чукотка,

Друг-Кавказ — айда сюда.

Все за стол — уха готова:

Потрапезничать пора,

Тут для всех найдется слово

С корешком из-под пера.

Тут шуми, народ, беседуй,

Находи во всем резон,

Только что-то долго нету

Буцена. А вот и он!

Впереди лица улыбка:

Всем он родственник и друг:

— Раз уж ложка ловит рыбку

Значит, жив еще Битюг.

И спокойно так, по-свойски

Градус радости — на стол.

— Ну, а как там наш Твардовский

Поживает?

— Да ты что?

Он семь лет уже как помер,

Отошел от всех забот.

— Чур! Не в тот, выходит, номер

Я попал. А Теркин вот Жив-здоров.

— Да будет врать-то.

Говори по существу.

— Я-то вру?! Да мы с ним братья

По окопному родству.

Он вчера еще из Курска

Мне сообщил в письме о том,

Как он этих новых русских

Банит, потчует кнутом.

За измены, за разоры,

За беспутные года…

Вот кого бы в прокуроры

Нам для честного суда.

А пока давай по стопке

За него и за Битюг.

Мы ведь тоже не из робких

Мужиков…

И вдруг, и вдруг

Дыбом встали километры,

Ветер сбил, задул свечу.

— Дядя Митя, где ты? Где ты?

В бездну вечности кричу,

Обнимаю бесконечность

От звезды лечу к звезде.

— Не шуми. Я тут, на Млечном,

Запрягаю лошадей,

Собираю их в дорогу,

Правлю дышлом на зарю

И, как там у вас с порога:

— Здравствуй, — солнцу говорю.

https://communa.ru/kultura/egor_isaev-_butsenova_doroga/

Страницы

пятница, 1 мая 2026 г.