Лев Озеров: «О том, что назвалось судьбою, о том и думаю в тиши, когда беседую с тобою на расстоянии души...»

 

Огромна работа поэта.

А чем она всё же богата?

В ней первая ласка рассвета,

Последняя краска заката,

И сердца глубокая мета,

И времени резкая дата.

 

23 августа день рождения Льва Озерова (1914‒1996), русского поэта, литературоведа, переводчика, мемуариста, педагога. «Поэтический голос Льва Озерова мне всегда нравился. Это был тихий голос хорошего человека», — писал Михаил Светлов. Озеров был знатоком и популяризатором поэзии Батюшкова, Пушкина, Лермонтова, Баратынского, Тютчева, Некрасова, Фета. Считал их своими учителями по XIX веку. Ахматову, Пастернака. Асеева, Сельвинского, Светлова — наставниками по веку XX. «Всю жизнь я старался оплатить счета, выданные мне в юности. Ибо без привязанностей, проходящих через всю жизнь, нет самой жизни», — сказал он в предисловии к своей последней прижизненной книге «Страна русской поэзии» — книге о поэтах. Лаконично-афористичные, многие его поэтические высказывания вошли в наш речевой обиход, стали общим достоянием, превратились в поговорки. «Талантам надо помогать, Бездарности пробьются сами», «Всю жизнь я собираюсь жить…», «Ищешь друга без недостатка? Ты рискуешь остаться без друга», «Поэзия — горячий цех», «Из рук твоих мне мягок черствый хлеб», «Все меньше тех, кто старше меня. Все больше тех, кто меня моложе», о Ленинграде: «Великий город с областной судьбой»....

В последней книге Льва Озерова «Бездна жизни» есть такие строки:

О том, что назвалось судьбою,

о том и думаю в тиши,

когда беседую с тобою

на расстоянии души.

 

Лев Озеров. Вместо автобиографии:

«Это предисловие пишется в последнюю очередь, когда книга уже собрана и скомпонована. Говорю «скомпонована» по той причине, что написанные на протяжении всей жизни стихи надо было перечитать и отобрать, то есть предпочесть одни другим. Это, оказывается, неимоверно трудно. Трудно потому, что стихи возвращают к изначальному моему состоянию, когда замысел едва лишь виделся вдалеке. Отбираю для книги стихи, а думаю о своей жизни, о том, как она воплотилась в слове. И кажется мне, что между замыслом и воплощением — пропасть. Но мою участь облегчает знание, что и мои предшественники, и мои учителя страдали от того же, что они ещё беспощадней думали о том же. Угнетает невоплощённое, недовоплощённое. А что же всё-таки удалось? Пожалуй, строки, приходившие непрошенно, нежданно-негаданно. Не сочинил их, не придумал, а нашёл. Чувству своему, настроению доверяю больше, чем знанию.

Мне дорог стих, слетающий с пера, срывающийся с него, как стриж, а не насаживающийся на него, как червяк на крючок удочки. Сложны, очень сложны отношения автора со своими произведениями. Порой автору кажется, что он всё-таки «кое-что написал». Подчас же ему сдаётся, что он так ничего и не сумел сделать. Сознание своего несовершенства представляется мне явлением более творческого характера, чем довольство сделанным и самим собою.

Биографию ничто не заменит. Что может заменить автобиографию? Лирика. В ней сказано и недосказано всё, что следовало бы знать о поэте и его современниках. Если же поэт не выразил себя в стихах, то ему не поможет самая искренняя и увлекательная автобиография. В моём утверждении, что автобиографию может заменить лирика, слово «заменить» неточно. Искусство не заменяет, не может заменить жизни, но делает её более осмысленной и приближает к ней (впрочем, иной раз случается и по-другому — отдаляет).

Нет смысла с анкетной точностью и категоричностью воспроизводить здесь значимые и незначимые подробности моей жизни. Также нет надобности вместо перечня действительно имевших место дат и событий преподносить читателю некоего вымышленного или усреднённого «лирического героя» на потребу вымышленному и усредненному читателю.

Я родился в августе 1914 года в Киеве. Писать начал рано, ещё раньше — рисовать и музицировать. Теперь понимаю, что всё главное (впечатлительность, отзывчивость, беспокойство) произошло в начале, в детстве. Память подсказывает такое. Мне шесть лет, не более. Сижу на полу на тёплой циновке солнечного света, бьющего сквозь окно. Взрослые при мне говорят о своих делах, о мире. Говорят суетно, громко, энергично. Заметив меня, один из них восклицает. «Не надо при нём!» А другой возражает ему: «Он ещё ничего не понимает…» Это была грубая ошибка взрослых. Кажется, я всё понимал. Может быть, даже целостней и полней, чем позже, во взрослой жизни. Художник в человеке пробуждается рано, очень рано. Он может проявиться поздно (или вовсе не проявиться), но пробуждается и складывается рано. Детство берёт, зрелость отдает.

Мать моя, Софья Григорьевна, наизусть читала стихи и пела их: пушкинские сказки, «Руслана и Людмилу», Лермонтова, Некрасова. Из её уст я услышал и полюбил поэтическое слово, — оно сказывалось и пелось одновременно. В раннем детстве я услышал слепого кобзаря, певшего про Байду. До сих пор слышится мне звон его кобзы. Отец мой, Адольф Григорьевич, водил меня на концерты (помню скрипачей — Эрденко. Сигетти, Полякина). Мне очень хотелось стать музыкантом. И я начал учиться игре на скрипке — сперва у Я. Б. Гордона, потом у С. К. Каспина. Любил импровизировать и сочинять музыкальные пьесы, не записывая их. Мечтал: научусь и напишу квартет и симфонию.

Мои рисунки детских лет выставлялись, и друзья моих родителей настаивали, чтобы меня отдала в изостудию или художественное училище. Я продолжал рисовать, посещал выставки и музеи Киева, затем Москвы и Ленинграда. Инфанта Веласкеса и актриса Самари Ренуара стали моими добрыми знакомыми. Они заставляли меня вглядываться в лица моих современников, ещё не запечатленные на полотнах. Как передать их, как изобразить? Леонардо да Винчи, Моцарт, Пушкин стали для меня идеалами людей и творцов. Я любил всё, в чём проявлялись величие души и отвага доброты.

Рос я в семье неистовых тружеников, часто бедствовавших. Мне пришлось начать работать в 16 лет (Киевский «Арсенал»). Праздников на долю моей семьи выпало досадно мало. Семья была велика. Война разбросала могилы.

Первые стихи в детстве сочинил не зная, что это такое — писать стихи. Весенний киевский полдень, дождь, вбегаю с улицы в дом и сразу — к столу. Восторг перед весенним дождём диктовал мне строки. Гроза и поэзия породнились. Сперва я устанавливал внешние соответствия в мире, любовался ими и тщился передать их в соответствующих звуках. Потом всё ушло вглубь. Суть привлекала своей беспредельностью.

Свои знания отечественной поэзии всегда считал недостаточными. Батюшков, Пушкин, Лермонтов, Баратынский, Тютчев, Некрасов, Фет — мои учителя по XIX веху. Анненский, Блок, Ахматова, Пастернак, Асеев, Сельвинский, Светлов, Ушаков — мои наставники по XX веку. Стараюсь оплатить счета, выданные мне в юности, — пишу об этих поэтах. Без привязанностей, проходящих через всю жизнь, нет самой жизни.

Мной выпущены книги стихов: «Приднепровье» (1940), «Ливень» (1947), «Признание в любви» (1957). «Светотень» (1961), «Дороги новый поворот» (1965), «Неземное тяготение» (1969), «Осетинская тетрадь» (1972), «Вечерняя почта» (1974), «Далёкая слышимость» (1975). К этому надо добавить две книги избранных стихов, изданные в 1966 и 1974 годах, а также книги в переводах на другие языки.

Много я в жизни переводил и рассматриваю свои переводы как естественное продолжение оригинального творчества. Собственно, мои стихи и переводы — сообщающиеся сосуды, как и мои статьи о поэзии, собранные в нескольких книгах («Работа поэта», «Мастерство и волшебство», «Стих и стиль» и др.); равно как и мои ещё не обнародованные попытки в других жанрах.

Стою на том, что поэт должен вернуть человеку недоданное ему жизнью: воодушевление, радость, чувство новизны. Поэт возвращает человеку ощущение полноты бытия. К постижению смысла его пробивается поэт на протяжении всей жизни.

Как писать? Отвечаю на этот вопрос одновременно с ответом на вопрос: как жить? Живу стихом, через стих познаю мир и себя. Как санитарные и пожарные машины, стихи идут на красный свет. Идут впереди статей, переводов, работы педагога. Они пишутся только по зову сердца, которое, кстати сказать, и руководит поступками поэта. Мне хотелось быть не столько ярким, сколько полезным. Быть полезным отечеству. Внести свою лепту в изменение такого ещё несовершенного мира. Без этой — пусть наивной — веры в то, что слово может сдвигать горы, писать нельзя. Без веры тяжело и жить и работать.

Для меня поэзия — не вид, не жанр литературы, а голос сильной влюблённости. Человек не может долго жить ненавистью, — она озлобит его и испепелит. А любовью можно жить долго, всю жизнь. Итак, поэзия — влюблённость. Но поэзия — и ответственность. За человека. Перед временем. Перед будущим, хотя и неведомым, но предвкушаемым.

Если страдает поэт — естественно, привычно. Если страдает его друг современник — недопустимо. Не хочу делать тяжёлым и без того трудный день человека. Так что же — веселить, потешать? Нет. Поэт спешит известить человека, а в его лице все человечество о завтрашней радости и предупредить его о завтрашней опасности. Предчувствие — неотъемлемое свойство художника. Как подтекст рождается из текста, так предчувствие рождается из сильно обострившегося чувства.

Образуясь из впечатлений бытия, поэзия сама в свою очередь становится бытием. Писать стихи, «делать стихи», выстраивать слова мне представляется занятием, которому при усердии можно научиться. Но создавать поэзию — это ваять вторую вселенную, встающую рядом с первой. Имею в виду классику. Это вершины. Работаю, глядя на них, — некоторая гарантия от самоуспокоенности и довольства достигнутым.

Мне кажется, что вижу и чувствую своего читателя. Когда вслух прочитываю написанное мной или размышляю над тем, что сделал за день, за год, за жизнь, я как бы ощущаю читательское одобрение или порицание. Читатель мне представляется интересным и взыскательным собеседником. Мы разговариваем с ним, сидя по обе стороны стола. В руки этого читателя-собеседника я и отдаю свою книгу.

 

Лев Адольфович Озеров (настоящее имя — Лев Айзикович Гольдберг) родился 23 (10) августа1914 года в Киеве в семье фармацевта Адольфа Григорьевича Гольдберга и его жены Софьи Григорьевны. Знал и украинский, и польский, и идиш. Детство пришлось на тяжелейшие годы: «Рожденный в 1914 году, — рассказывал Озеров, — пережил все войны века в три голода. Особенно голод на Украине 1930—1933 годов, который украинцы называют более сильным словом «голодомор». Висели мы на волоске, как выжили — непостижимо. Я тогда уже прошел скрипичную школу, дирижерскую, были свои сочинения, рисовал, начинал уже писать, получал одобрения, но пришлось из-за голода все бросить и пойти в чернорабочие на киевский «Арсенал». Переносил из инструментального цеха на склад материалы — была сила — и толкал вагонетку. Дома были счастливы, что приносил горстку пшенной каши и рыбий хвост…».

Детство и юность Льва Озерова прошли в доме на живописной Тарасовской улице – «улице поэтов», связанной с именами М. Волошина, А. Ахматовой, Л. Украинки, С Гудзенко. Писать стихи стал в 15 лет, увлекался творчеством Э. Багрицкого, Н. Тихонова, М. Светлова. Учился в школе № 25. Окончил школу-семилетку, рабфак Киевского политехнического института, работал чернорабочим на заводе «Арсенал», успел проучиться год на филологическом факультете Киевского университета. Пробовал себя в самых разных занятиях — был учеником чертёжника, художником-оформителем, корреспондентом, учителем, даже скрипачом в оркестре, прежде чем литература окончательно стала делом его жизни. Первые стихи появились в начале тридцатых годов в Киеве, Харькове, Москве. Свои первые стихи подписывал как Лев Гольдберг, Лев Берг, Л. Корнев — до 30 вариантов, прежде чем не остановился на фамилии Озеров. Псевдоним «Лев Озеров» закрепился за ним с 1935 года, когда стихи под этим именем стали выходить в журналах «Новый мир» и «Октябрь» — выбор был связан с тем, что в МИФЛИ его творчески соотносили с поэтами английской «Озёрной школы» романтизма. Посещал литературную студию, которой руководил Николай Ушаков. С 1932 года Озеров занимался литературным трудом. Работал в штате редакции газеты «Киевский пионер», публиковал рабкоровские заметки в киевских городских газетах. К тому времени на Украине жить было несладко, и Озеров перебрался в Москву.

В 1934 году поступил, в 1939 году окончил Московский институт истории, философии и литературы (МИФЛИ). Ещё в годы учебы написал первые литературоведческие работы о Пушкине, Тютчеве, Пастернаке, последним Озеров занимался практически всю жизнь. Совмещал учебу с литературной работой в газете «Правда» (1939 —1940). В 1941-м Лев Озеров закончил аспирантуру МИФЛИ, незадолго до начала войны защитил кандидатскую диссертацию. В начале Отечественной войны Озеров в составе бригады, сформированной ЦК ВЛКСМ, уехал на Северный Кавказ военным корреспондентом. На линию огня по состоянию здоровья не попал, писал для военной газеты «Победа за нами», для радио. Военный опыт, увиденные им трагедии стали источником одного из самых значительных произведений его творчества. Озеров был одним из первых поэтов, написавших о трагедии Бабьего Яра. Он участвовал в создании «Чёрной книги» — масштабного документально-литературного свода свидетельств о нацистском геноциде на территории СССР, изданного впоследствии во многих странах мира.

В конце 1942 года Озеров был отозван в Москву для завершения работы над кандидатской диссертацией и ее защиты (1943 г.). С 1943 года преподавал в Литературном институте им. А. М. Горького (вел творческий семинар молодых поэтов) и Московском университете (1945-1946 гг.). Прервав преподавательскую работу в1948 г., возобновил ее через семь лет. Заведовал отделом поэзии «Октябрь». До последних лет Озеров вел в Литературном институте им. Горького семинар поэзии и художественного перевода. У профессора Озерова учились в разное время такие известные поэты, как Юлия Друнина, Межиров, Старшинов… Он учил писать и жить. Старался быть не категоричным и говорил студентам: «Я бы поступил вот так…» И всё, ибо считал, что дешевле всего давать советы… Многим молодым поэтам именно Лев Озеров помог пробиться с первыми стихами, написал предисловие к первому сборнику, подбодрил рецензией, добрым советом.

Первые стихи Озерова были опубликованы в1936 году в киевских изданиях — журнале «Советская литература» и коллективном сборнике авторов «Пятеро». Первая книга Озерова «Приднепровье» вышла в Киеве в 1940 году. За ней последовали более десяти стихотворных сборников и две книги избранных стихов. Лирика сборника «Ливень», вышедшего в Москве в 1947 под редакцией П. Антокольского, во многом отразила действительность военных лет. Для книг, связанных с определенными этапами творческого развития поэта «Признание в любви» (1957), «Светотень» (1961), «Дороги новый поворот» (1965), «Неземное тяготение» (1969), «Далекая слышимость» (1975), «За кадром» (1978), «Думаю о тебе» (1981), «Земная ось» (1986) характерно внимание к внутреннему миру современника, многообразию форм бытия. Он — поэт философского направления, тяготеющий к Тютчеву, Фету, Баратынскому. Никогда не увлекался гражданскими мотивами. Одна из главных тем поэзии Озерова — природа, причём не в широких, эпических образах, а в самых тонких, едва уловимых её проявлениях и переходных состояниях. В ней он находил темы для размышления о высшем бытии, жизни и смерти: «Не мы природу созерцаем, природа созерцает нас». В природе Озерова интересовали не банальные очевидности, а едва уловимые явления; если так можно выразиться, их художественная деталировка и нюансировка: «Никаких устойчивых примет. Только времени светящий свет. И переплетенье света с тенью…»; «Подозрительный лепет листвы накануне грозы…»; «И переходит осень в белый стих. Сперва природе не ясна задача, И роща перемены ждет и, плача, Не может сосчитать стволов своих…» Эта пристальность к мимолётному, переходному состоянию природы роднит Озерова с традицией русской пейзажной лирики, восходящей к Афанасию Фету и Фёдору Тютчеву — поэтам, которым Озеров посвятил впоследствии серьёзные литературоведческие исследования.

Много в его сборниках и стихов о любви. Характерная черта любовной лирики Озерова — особый приём, при котором лирический герой стремится видеть мир не собственными глазами, а глазами возлюбленной, раствориться в чужом взгляде на мир как высшая форма любовного переживания. Этот приём демонстрирует психологическую тонкость и нетривиальность подхода Озерова к традиционной любовной теме.

Слагать стихи ему было так же естественно, как дышать и ходить. Они возникали из всего, что касалось его глаз и души. Мнение Михаила Светлова: «… пленяет в Озерове… естественность его интонации. Никакими фокусами он меня и не пытается удивлять. Он просто положил мне руку на плечо и повел меня, читателя, по всей книге. Это очень большое достоинство поэта».

Известность получили работы Озерова по истории русской классической и советской литературы, а также статьи по вопросам литературного мастерства и эстетики, составившие сборники «Работа поэта» (1963), «А. А. Фет» (1970), «Поэзия Тютчева» (1970), «Мастерство и волшебство» (1972),»Стих и стиль» (1975), «Необходимость прекрасного» (1983),»Двойной портрет» (1986), «Начала и концы» (1989), «О Борисе Пастернаке» (1990), «Биография стихотворения» (1981), «Страна русской поэзии», «Дверь в мастерскую» (восп. о Б. Л. Пастернаке, А. А. Ахматовой, Н. А. Заболоцком; обе 1996).

Озеров любил русскую литературу и постоянно занимался восстановлением справедливости по отношению к преследуемым и несправедливо забытым поэтам XX века, был одним из тех, кто способствовал возвращению в литературу имен Ахматовой, Гумилева, Мандельштама, Нарбута и других. Особая заслуга Озерова — сохранение и публикация творческого наследия поэтов своего поколения, погибших на войне, в годы сталинских репрессий или рано умерших: Ильи Сельвинского, Александра Кочеткова, Дмитрия Кедрина, Георгия Оболдуева, Михаила Зенкевича. Он подготовил массовые переиздания наших поэтов-классиков, писал к ним страстные вступительные статьи, обширные комментарии.

Профессор, кандидат филологических наук Озеров, являясь руководителем семинара на отделении художественного перевода в Литературном институте, уделял большое внимание практике и теории перевода. Он переводил много и многих — с украинского, литовского, грузинского, армянского и других языков. И, конечно, с еврейского: Шварцмана, Квитко, Гофштейна, Переца Маркиша. Переводил не механически, а чрезвычайно бережно, творчески. В стихотворении «Искусство перевода» Озеров утверждал:

Переводчик — это, можно сказать, перевозчик,

Перевозчик с берега одного языка

На берег другого языка.

Перевод совершается издалека

В чудесной ладье Поэзии.

Опубликовал множество стихотворных переводов, произведений украинских (Т. Г. Шевченко, П. Тычина, М. Ф. Рыльский и другие), литовских (К. Борута, Бутку Юзе, А. Т. Венцлова, З. Геле, Йоварас, К. Корсакаса, Э. Межелайтис, В. Монтвила, В. Реймерис, Т. Ю. Тильвитиса и другие), еврейских (С. З. Галкин, Л. М. Квитко и другие) поэтов, внося значительный вклад в межнациональный культурный обмен внутри многонационального советского литературного пространства. Его переводы с иностранных языков и языков народов СССР, творческие контакты с поэтами способствовали возникновению прочных связей. Многие годы он возглавлял Совет по литовской литературе при Союзе писателей СССР.

Лев Озеров: «Пишу в стихах или в прозе, у меня многопольная система — сразу веду несколько книг, сейчас, по-моему, пять. Иногда порисуешь, к музыке прибегнешь. Все искусства как-то смотрят друг на друга... Я сейчас вот это говорю — и это самая ценная минута моей жизни. То есть я к ней подготовлен прошлыми мгновениями, я их не могу ниспровергать и вообще не понимаю оплевывания прошлого: я в нем работал, я должен его уважать. А теперь готовлюсь к следующей минуте. Но я не философствую, я стараюсь, чтобы 100 процентов моей сосредоточенности и пристальности пришлось именно на эту минуту, и как раз наиболее горячие мгновения творчества — это ощущение совпадения со временем, совпадение того, что ты хочешь сказать, с тем, что можешь. Человеку важно жить, а не собираться жить, у меня об этом есть стихотворение. Иные люди, к сожалению, слишком долго готовятся. Готовятся учиться, а надо учиться. Готовятся любить, а надо любить. Необходимо себя все время контролировать, в тот момент, когда чувствуешь, что топчешься на месте, иди в новую отрасль, новую тему, новую интонацию. Планов всегда много, приходится выбирать. Конечно, вперед выходят те, которые более беспокоят. Но стихи... Идут, как пожарные или санитарные машины — на красный свет. Они проталкиваются, потому что поэзия не ждет».

Поэт вёл большую литературно-общественную работу, больше десяти лет руководил литературным объединением Московского автозавода им. И. А. Лихачева, был зачинателем и редактором ряда антологий и других изданий, организатором и главным редактором «Устной библиотеки поэта», соединившую авторское чтение с актёрским. Прожила эта библиотека тринадцать лет. Триста вечеров, триста «звуковых книг, триста авторов, многих из которых не печатали в те времена. А циклы поэтических передач на радио? А его бесконечно увлекательные вечера памяти поэтов, на которых слушатели забывали о времени?

Очень любил искусство, музыку. Мечты стать музыкантом в юности пришлось отложить, но, став поэтом, Озеров часто возвращался к своему увлечению юности:

Не умею рассказывать музыку,

И не смею рассказывать музыку,

И немею, слушая музыку.

Любимыми композиторами на всю жизнь остались Шопен, Гайдн и особенно Моцарт. На тексты Л. Озерова писали также музыку след. композиторы: Р. Бойко, Г. Брук, В. Кочетов, В. Орловецкий и другие.

Был неплохим художником, и многие книги стихов, впоследствии снабжал собственными иллюстрациями. Озеров дарил свои моментальные наброски и сиюминутные автошаржи друзьям, украшал ими поля рукописей. Он создавал лаконичные, остроумные дружеские шаржи на известных литераторов, своих современников и коллег по литературному цеху, — работы, отличавшиеся точностью передачи облика при предельной экономности изобразительных средств.

Поэт был женат дважды. Озеров о семье: «Нет смысла рассказывать все мои личные перипетии, но до сих пор, верьте мне, женское начало — вдохновляющая сила. Такая восторженная привязанность, что если б ее не было, я сразу бы скукожился. Если в течение дня не скажу ей ободряющего слова, не услышу его от нее — я не полон. Без моей возлюбленной я ущербен, я укорачиваю свою жизнь. А у нас женщины, конечно, принижены, и не только в плане быта — тягловая сила, а и в плане бытия. Потому что отношение к ней — это отношение к чему-то большему, чем ты сам, к природе, к материнскому, невестинскому началу.

...Я потерял жену в 1986 году, несколько лет был один, мне бывало грустно, но не бывало скучно. Я бы мог, конечно, и так просуществовать, тем более что есть дочь, внучка, есть приемный сын, у которого четверо детей, есть дети моих друзей, которые погибли, ушли, им всем надо помогать. Я бы не чувствовал себя вправе работать, если бы не смог им хоть чем-то быть полезным. Я бы так и существовал, но случилось, как будто и неожиданно, но в то же время, как сейчас посмотрю, и закономерно, что я женился на Наталье Николаевне. Как-то я написал: «Двое — совсем неплохой коллектив, когда это двое влюбленных». Если они понимают друг друга, если это было соединение не под пьянку, не из каких-то соображений, не имеющих отношения к чувству, — это спасает человека. Особенно в наше время, когда многие чувствуют сиротство, беду, переживают за происходящее вокруг, хотят исправить, помочь, но мало кто интересуется их советами…» Дочь, Елена Озерова (1942 — 2023), нашла призвание в музыке, стала заслуженной артисткой России, была руководителем детской группы Камерной сцены.

За свой вклад в развитие российской литературы Лев Озеров был награждён орденом «Знак Почёта», орденом Кирилла и Мефодия I степени Народной республика Болгария, медалями. Он заслуженный деятель культуры Литовской ССР (1980), лауреат премии журнала «Арион» (1994). До последних дней Озеров продолжал работать — писать стихи, заниматься литературоведением, преподавать в Литературном институте. Подготовил к печати книгу «Портрет без рам», он писал её в 80-летнем возрасте. Вышла она уже после его кончины, спустя три года, в 1999 году: «Я написал сейчас книгу «Портреты без рам», примерно о 40 современниках, это и верлибры, и проза, иногда и рифма — как это случается в нашей устной речи, характер высказывания диктует форму. Это не просто воспоминания, которых я отдельно тома на два наберу, это наиболее драматические эпизоды». Это цикл зарисовок-воспоминаний в новом литературном жанре — документального поэтического портрета. Словесные портреты примечательных друзей современников дополнены графическими портретами его работы —он прекрасно рисовал. Бабель, Олеша, Светлов, Шаламов, Квитко, Паустовский, Заболоцкий, Фадеев, Фаворский, Шостакович, Прокофьев, Меерхольд, Коонен... — поэты, писатели, художники, артисты. Пятьдесят портретов, в основу каждого из которых положен драматический эпизод в жизни героя. Озеров: «Мне всю жизнь везло на примечательных людей. Я дружил больше со старшим поколением. Когда оно ушло, я остался в одиночестве…» Отсюда и возникли воспоминания, утешение в форме «форме портретов».

Последняя книга при жизни автора вышла в 1996 году, под названием «Бездна жизни». Выпустил 17-прижизненных сборников. На исходе дней жизни, Львом Озеровым было сказано: «Для меня поэзия — не жанр литературы, а голос сильной влюблённости. Человек не может долго жить ненавистью — она озлобит его и испепелит. А любовью можно жить долго, всю жизнь…». На клочке бумаги остались мелко наискосок написанные строчки:

Сны свои не доглядел,

Не доделал сотни дел,

Жизнь свою не дожил...

Итог, подведенный на излёте дней человеком, который неутомимо и плодотворно трудился всю жизнь. И которого роковая болезнь настигла внезапно, безжалостно перечеркнув все замечательные творческие планы, рассчитанные ещё на одну долгую жизнь. Скончался Лев Айзикович Озеров, прожив 81 год, 18 марта 1996 года. В некрологах писали: «Мастер. Писатель Книги, читатель Книги, любитель Книги, знаток Книги, ценитель Книги…» Похоронен на Востряковском кладбище Москвы.

 

* * *

«Я не хотел бы умереть весной»

Лев Озеров

 

Стихи читал я Озерова Льва.

Подснежник, помню, встретился со мною.

Запомнились мне мудрые слова:

«Я не хотел бы умереть весною!»

 

Когда вот-вот раскроется сирень

Лилово-фиолетовым багрянцем,

Противно умирать в весенний день —

Охота ли кому о смерть мараться?

 

Когда уже пришёл конец зиме,

Скажите, разве это справедливо —

Скончаться в День рожденья Малларме,

Когда цветут черешни, вишни, сливы?

 

Весна нам всем для жизни лишь дана.

И в этом счастье всей житейской сути.

Для смерти разве создана весна?

Вернись! Мы ждём тебя в Литинституте!

Ян Таировский

 

Яков Хелемский: «Давным-давно, будучи еще молодым человеком, Озеров писал: «Перед смертью жизнь немного медлит, Будто бы вода над водосбором, Медлит и не хочет падать в бездну, Но, отчаясь, падает…». Печально-прозорливые строки. Лаконично-афористичные, как большинство лирических миниатюр Озерова. Возникает мысль: предположим, что поэт, уходя, оставил нам только полку стихотворных сборников. От первого — «Приднепровье», увидевшего свет полвека назад, до завершающего — «Бездна жизни», изданного в прошлом году. Случись такое, мы приняли бы эти тома и томики как полновесное наследие. Ведь многие поэтические высказывания Озерова вошли в наш речевой обиход, стали общим достоянием, превратились в поговорки.

Еще в сорок четвертом начинающий киевский стихотворец, глядя на кровоточащий, как незаживающая рана, наспех присыпанный землей, окраинный ров, изрек: «Я пришел к тебе, Бабий Яр. Если возраст у горя есть, Значит, я немыслимо стар, На столетья считать — не счесть». Возраст горя. Впечатляющее словосочетание. Плод истинного потрясения.

А кому принадлежит более поздняя сентенция, на сей раз ироническая: «Талантам надо помогать, Бездарности пробьются сами»? Кем сказано, что сегодня москвичи «не акают, не окают, но ахают и охают»? Чья находка — простейшее, но пронзительное сопоставление: «Веселый Гоголь на бульваре, Печальный Гоголь во дворе»? Кем произнесено уже на излете судьбы: «Боль, что вдох без выдоха, Боль, что вход без выхода»? Эти крылатые фразы известны. Но не каждый знает, кто их создал. Может, это и есть наивысшая похвала автору. Не случайно озеровское обращение к нынешнему Питеру: «Великий город с областной судьбой» наши скорострельные газетчики не раз приписывали совершенно другим персонажам, которые в своих интервью и речах использовали этот афоризм, не ведая о первоисточнике. Озеров не обижался.

Но лирика — лишь одна ипостась его таланта. Лев Адольфович был и музыкально одарен, прекрасно играл на скрипке, даже сочинял собственные композиции pour violon. Не став концертным исполнителем, он вносил мелодику в свои стихи и прозу. Абсолютный слух воплотился и в безошибочном чувстве слова. Оно проявилось в его бесчисленных литературоведческих исследованиях, текстологических расшифровках, в мемуарной эссеистике. Искусный рисовальщик, Озеров дарил свои моментальные наброски и сиюминутные автошаржи друзьям, украшал ими поля рукописей — давняя традиция русских сочинителей. Но с юных лет он знал свое главное призвание — поэта.

Мы росли с ним в Киеве, на одной улице, на тенистой Златоустовской. Шестилетние, играли под сенью дворовых акаций и шелковиц, взлетали на качелях, по очереди катали обруч, а порой и ссорились из-за игрушек. Тогда моя мама взывала, глядя в окно: «Не обижай Левушку» — я был на несколько месяцев старше. Вскоре моя семья переехала в дом на углу Караваевской и Мариинско-Благовещенской. А Лева со своей родней оказался на Тарасовской. На той самой Тарасовской, где родился Максимилиан Волошин, где, на углу Никольско-Ботанической, некогда обитала Анна Ахматова, а десятилетия спустя гонял тряпичный мяч Сарик Гудзенко.

Киевские расстояния в конце двадцатых были и сами по себе невелики. А Караваевскую от Тарасовской отделяли две трамвайных остановки или семь минут пешего ходу. Так что мы продолжали видеться с Левой довольно часто. Жизнь тех лет, полуголодная и тревожная, отнюдь не баловала нас, подросших. Но несовершеннолетним легче преодолевать трудную повседневность. Кроме киевских красот и высот существовали друзья, книги, музыка, футбол, гимнастический зал, ближайшая киношка. Наконец, первая влюбленность в самую красивую девочку класса.

К пятнадцати годам мы с Левой обнаружили, что оба пишем стихи. И стали вовсе неразлучны. Мы читали друг другу свои новые творения, обменивались раздобытыми книгами, всеядно увлекались Багрицким, Тихоновым, Светловым, разгадывали яркие шарады «Столбцов», скандировали запев «Улялаевщины». Но вскоре нас безраздельно пленил Пастернак. Все это привело двух неофитов, совсем еще зеленых, в литературную студию, где первым нашим поэтическим наставником стал Николай Ушаков, чью «Весну республики» мы тоже знали наизусть. Начальные уроки взыскательного мастера во многом определили наше отношение к искусству стиха.

Я раньше переехал из Киева в Москву, и мы стали часто писать друг другу. Несколько месяцев назад, сдавая в РГАЛИ часть своего домашнего архива, я обнаружил в одной из папок давние послания Льва. Хочу привести короткие выдержки из его писем. Вчитаемся в то, о чем размышлял тогдашний юноша, почти мальчик. И примем во внимание даты: июль — август 1933 года.

«…Все время нет электричества. Пишу при коптилке. Киев по ночам, как в пещеру, вдвинут в темноту. Нет света. Впрочем, другого тоже нет. Но есть… соль. Надо помнить, что соль наша крепка и раствор ее всегда будет насыщен».

«У нас отняли право на изображение трагического. Наша эпоха — жестокая эпоха… Некоторые мотивы драматической поэзии встречаю у Павла Васильева. Очарован Пастернаком, его высоким трагизмом. А все это нашими критиками отрицается».

«Кончил вчера статью о Пастернаке. На ушаковских занятиях в студии будет мой доклад о Борисе Леонидовиче».

Раннее прозрение. Раннее призвание. Вот когда это все начиналось. А несколько лет спустя, когда Озеров уже учился в Москве, в легендарном ИФЛИ, заочное восхищение автором «Второго рождения» перешло в личное знакомство. Это общение сказалось на судьбе Озерова. Как и, в дальнейшем, встречи с Ахматовой и Заболоцким, Сельвинским и Асеевым, Антокольским и Зенкевичем…

Все знают, что однотомник Пастернака в Большой серии «Библиотеки поэта» (1965) открывался предисловием Андрея Синявского. Но далеко не все помнят, что составление, подготовка текста и примечания к этому уникальному изданию принадлежат Льву Озерову. Что томик Бориса Леонидовича в Малой серии «Библиотеки» подготовлен и прокомментирован им же. А это был колоссальный первопроходческий труд, проторивший дорогу составителям и комментаторам всех последующих изданий поэта.

Еще одна существенная подробность. Обратимся к дневниковым записям Лидии Корнеевны Чуковской. Откроем второй том и в разделе примечаний прочтем: «При жизни Ахматовой Львом Озеровым опубликованы были две статьи о ее поэзии. Первая — о сборнике 1958 года. Эта статья — «Стихотворения Анны Ахматовой», напечатанная 23 июня 1959 года в «Литературной газете», — вообще представляет собой первый отзыв о ее поэзии после долгих лет молчания. (По словам Льва Адольфовича, А.А. называла ее «прорыв блокады».) Статья «Тайны ремесла», о которой у меня с нею шла речь, явилась второю».

Прорыв ахматовской блокады и начальный подступ к научному толкованию пастернаковского наследия — этих двух деяний было бы достаточно, чтобы имя Озерова произносилось нами с благодарностью. А были еще книги о Батюшкове и Баратынском, Тютчеве и Фете, о поэзии и поэтике. Было и множество переводов.

Но Озерову мало было писать и печататься самому. Он не жалел сил на «проталкивание» книг поэтов, замалчиваемых или забытых. Это благодаря ему занял истинное свое место в истории нашей поэзии Дмитрий Кедрин. А в недавнее время при настойчивом содействии Льва Адольфовича увидел свет полновесный том стихов и прозы «четвертого акмеиста» — Михаила Зенкевича. В числе поэтов, чьи сборники подготовил и пробил Озеров, такие истинные художники, как Александр Кочетков и Петр Семынин, Сергей Бобров и Георгий Оболдуев.

Неприятие существовавших порядков Озеров выражал по-своему. Не числился ни в «диссидентах», ни в «подписантах». Отдавая должное внешнему проявлению смелости, он предпочитал глубинную работу, кропотливое восстановление справедливости. И многим памятная «Устная библиотека поэта», основанная им при Доме актера, служила той же цели. Первое слово на этих подмостках было предоставлено поэтам недооцененным — либо тем, кто, лишенный возможности публиковать оригинальные стихи, вынужден был эмигрировать в переводы.

Один из вечеров был посвящен поэзии Семена Липкина. Театральную гостиную освятила тогда своим приходом Ахматова. Она сидела в третьем ряду, накинув неизменную шаль на плечи. Нет, она не участвовала в обсуждении. Само ее присутствие было красноречивее слов. А затем последовали вечера Марии Петровых, Арсения Тарковского, Веры Звягинцевой, Юлии Нейман. Перед читателями и слушателями по сути дела предстала плеяда поэтов, как бы переживших второе рождение.

Поэт, переводчик, исследователь, оратор, педагог… Но вернемся к тому, с чего начали — к поэзии Озерова. Она не ограничивалась короткими лирическими записями. Озеров отдал должное и поэме, балладе, даже пародии. Примечательно, что он, будучи личностью академического склада, отнюдь не был чужд формальным поискам. Он широко экспериментировал с белым стихом, с верлибром. А в последние годы создал на основе техники свободного стиха свой известный мемуарный цикл «Портреты без рам».

В последней книге Льва Озерова «Бездна жизни» есть такие строки: «О том, что назвалось судьбою. О том и думаю в тиши, Когда беседую с тобою На расстоянии души». Это обращено к любому из нас. Давайте же продолжим нашу беседу со Львом Озеровым на расстоянии души.

 

https://magazines.gorky.media/arion/1997/2/poslednie-stihi.html

https://proza.ru/2026/03/18/749?ysclid=mt5p6czbkl998932109

 

Стихотворения

 

* * *

Я заброшен в эту эпоху,

В эту волглую полутьму,

В этот край, неугодный Богу

И подвластный ему одному.

 

Я заброшен судьбой или роком,

То ли другом, то ли врагом

Между Западом и Востоком,

Между святостью и грехом.

 

Не в свою родившийся пору

И почтивший за благо нужду,

По зеркально-паркетному полу,

Как по минному полю, иду.

 

Я на то и рожден...

Я на то и рожден, чтоб взрывать ноздреватые скалы,

Посылать на Чукотку бочонки медовые дынь.

Дело в том, что меня в городские сады не пускали, —

Потому-то я пью, выпиваю глазами озерную синь.

 

Для меня три столетья садовой скамьи не хватало,

И меня не видала дубов узловатых толпа,

Осужденного чахнуть в горбатых и пыльных кварталах,

Где тряпье и чужая яичная скорлупа.

 

Есть такие минуты, когда совершенно излишни

Все слова, все запасы богатого языка.

Добрый день, соловей! Добрый день, почти черные вишни!

Здравствуй, запах глубокий гвоздики и табака!

 

* * *

Старинные вальсы звучат в окне, что напротив.

Давно это было, меня не касается вроде б.

Меня не касается — где-то «Дунайские волны».

Пора заревая. Цусима. Начальные войны.

«На сопках Маньчжурии» — виснет щемящая нота.

Давно это было. Как будто чужая забота.

Чужая забота, — но как меня разбередило!

Меня не касается вроде б — давно это было.

Родителей юность. Чужая печаль. Отчего же

Дунайские волны так больно проходят по коже?

 

* * *

Век по первопутку едет.

С непокрытой головой

Едет на велосипеде

По Манежу Лев Толстой.

 

Уточкин легко и лихо

Отправляется в полет.

Блок стихи читает тихо,

Северянин их поет,

 

Процветанье, просветленье,

Все в порядке, мир и лад.

Про расстрел на дальней Лене

Во Дворце не говорят.

 

Кажется, что всё навеки.

Никаких таких смертей.

Клоун просит яд в аптеке,

Мрачный тип смешит детей.

 

Вдруг сараевские громы

Мир подвинули к войне.

Мать с отцом уже знакомы,

Предстоит родиться мне.

 

* * *

У самой нашей колыбели

Гудела первая война,

Едва мы вырасти успели —

Опять война, еще одна.

 

Былинами казались были,

Не отпускала нас беда,

И нам покоя не сулили

Европы трудные года.

 

И пережившим годы эти,

Прошедшим море по волнам,

Нам удивятся наши дети,

А внуки не поверят нам.

 

Голуби

Бревенчатый дом. За оградою,

В просветах листвы, меж ветвей,

Упиваясь весной и радуясь,

Мальчишка гонял голубей.

 

Пушистые, белые, скорые,

Под небом кружились светло.

Я думал о детстве, которое

Без голубей прошло.

 

Что думать! За холодом-голодом

Пропал, простыл его след.

Теперь никаким золотом

Не вернешь его — нет…

 

Тревожные годы. Молчишь. Листвой

Деревья шумят о своем.

… Мы сразу, минуя мальчишество,

Задумчивыми растем.

 

* * *

Родителям в тяжкий час

Мы закрывали глаза.

А родители, покидая нас,

Нам открывали глаза

На мир, на людей,

Нам, дочерям и сынам,

И мы любим еще лютей

Жизнь, что дарована нам.

 

Отцу

Ты растил меня,

Ты учил меня,

Для меня так много хорошего

Сделал ты,

Что я теперь не могу

Подыскать имени

Для твоей доброты.

 

Это душевная сила

Или душевная смелость —

Жить, себя не щадя,

Жить, свой день торопя.

 

Я вырос и на ноги встал,

И мне бы хотелось

Тебе доказать мою верность,

Но нету тебя…

 

Памяти матери

 

1

В тот час, когда ты ушла,

В тот невозможный час

В мире стало меньше тепла,

Будто источник его погас.

 

Самая главная рвется нить.

Как твою теплоту удержать,

Как мне ее сохранить,

Посоветуй, мать.

 

2

Я ищу тебя в сестрах,

В их голосах, в их лицах.

Эго не просто —

Повториться.

 

Поглядишь — как будто похоже.

И все-таки не такое.

И мое мне стало дороже —

Твоею взлелеянное рукою.

 

Я ищу тебя — веха за вехой.

Сколько памятных вех!

След одного человека —

Другой человек.

 

3

В горах, в пути, на перевалах —

Здесь о тебе я думал, мать.

Твой образ любо мне встречать

На обелисках и на скалах.

 

Не слышно суетного шума, —

Тугое шелестенье крыл.

Чем выше в горы восходил,

Тем чище становилась дума.

 

И вспомнилась мне на просторе

Ваганьковская теснота,

Средь тысяч плит — твоя плита

В железном узком коридоре.

 

Перенести бы в горы эти

Твой легкий прах, твою плиту.

Смотри со мною в высоту,

Узнай, что есть простор на свете.

 

4

Я приехал в Осетию через год

После смерти твоей, через век,

Через вечность и через бездну невзгод,

Через множество гор и рек.

 

Я приехал, чтоб горе избыть

Среди этих снежных вершин.

Как могу избыть, как могу забыть,

Если с ним мы один на один!

 

Только в дружестве, на миру,

Глубоко в горах — то в тиши,

То на шумном людском пиру —

Находил я приют для души.

 

Не забвение находил,

А причастность к общей судьбе,

И мне слышался шорох орлиных крыл,

Уносящих меня к тебе.

 

 5

Непостижимо то, что есть,

Непостижимо то, что было.

Какая же на свете сила

Велит мне сызнова расцвесть?

 

Какая дьявольская страсть

Зовет меня, как прежде, к бою

Ик власти над самим собою,

Чтобы под горем не упасть?

 

Не знаю, знать мне не дано,

Как из-под груды погребенных

Выходит к брустверу ребенок,

Сквозь пепел проросло зерно,

 

Три стихотворения

 

1

Мать зовет меня — не дозовется.

Подо мною пыль дороги вьется.

Мать зовет — ей хочется вернуть

Сына (голос — как со дна колодца),

Но далек, далек, далек мой путь.

Сколько облаков прошло над Русью,

Сколько минуло тревожных лет!

Мать! Зову ее — не дозовусь я.

Я вернулся, но ее здесь нет.

— Поздно, поздно, поздно! — мне в ответ.

В пустоту кричу я всею болью,

Что терзает коршуном мне грудь.

Всей кричу досадой и любовью:

Я вернулся, — как тебя вернуть?!

 

2

Мать пела эту песню. Мать, прости,

Что смысл ее я понял с опозданьем

И без тебя. На жизненном пути

Мотив я помнил этот. С придыханьем

Произносил его, и ты за ним

Ко мне являлась. Проще нет мотива,

Ах, как свободно и неприхотливо

Он возникал. Я думал: легкий дым,

Как над кустами по весне, вначале:

Дымок, дыханье, но — прошли года,

И мне в той песне слышится беда,

Дурная весть, предвестие печали.

Прости, веселье плачет и подчас

Еще страшней тоски и горше горя,

И вижу я, той давней песне вторя,

Какая даль разъединяет нас.

 

3

У матери была одна отрада,

Одна любовь у матери была:

Стоять среди светающего сада

И слушать звуки дятла и щегла,

 

и видеть, как за сонными ветвями

Идет, смелеет, ширится рассвет,

И так, сверкая ясными главами,

Она стояла до скончанья лет.

 

Седой ребенок, — чистый и наивный —

Состарилась она, не повзрослев.

О, как глядела, радуясь, на ивы.

На их листвы мерцающий напев.

 

Тебя спрошу я, мать, какая сила

Тебе внушала: думай и внемли!

Как, столько отстрадав, ты сохранила

Такую веру в красоту земли,

 

* * *

В глазах ребенка вижу свет.

Он мягко и открыто светит.

Я вопрошаю — дай ответ,

Ребенок взглядом мне ответит,

Полней ответит, чем слова,

Чем жесты или междометья...

В глазах ребенка синева

Небес — вперёд на полстолетья.

 

Дочери

Когда ты вырастешь, с годами

Никто из нас — ни я, ни мать —

Не вздумаем напоминать,

Как мы три года голодали,

Как горе вслед за нами шло.

Да, нам бывало тяжело,

На наши молодые годы

Такие выпали невзгоды…

 

Мы дней твоих не омрачим.

Но если лёгкого довольства

Тебя овеет сладкий дым, —

Мы волю памяти дадим,

Чтобы святое беспокойство

Тебя не покидало…

 

* * *

Мне тяжело дочернее молчанье,

С досадою проглоченный попрек,

Как будто совершил я злодеянье,

Но в том признаться до конца не смог.

 

Так между мной и близкими людьми

Растет непоправимо отчужденность.

Что делаешь ты с нами, черт возьми,

От века неуместная влюбленность.

 

* * *

Пишу стихотворенье,

На нем остался след —

Клубничное варенье,

Отрада детских лет.

 

Досталось это благо

Из бабушкиных рук,

И вот хранит бумага

Тот цвет, и вкус, и звук.

 

Хранит стихотворенье

Ту лиственную тень,

То давнее варенье,

Тот невозвратный день.

 

* * *

Не ведая мотива,

Не зная слов, пою.

А песнь легка на диво

И вся — про жизнь мою.

А жизнь так нелегка мне,

Но так отрадна мне,

Как будто бы на камне,

Точнее, на кремне

Так просто и так быстро,

Кресалом зажжена,

Вдруг появилась искра,

Вдруг вспыхнула она.

 

* * *

Я не предок. Я — потомок,

Голос отроческий ломок,

Переходная пора!

Снова мальчик, снова школьник,

Страсти пленник и невольник,

Данник кисти и пера.

 

Я наполнился годами,

Но уменьем и трудами

У начала я стою.

Весь мой опыт мне не нужен,

Служит он врагу, как ужин,

Завтрака не отдаю.

 

Жизнь, сказали, на излете.

На излете? — Я в работе,

Я хочу свое сказать.

Что удастся напоследок?

Я потомок, а не предок,

Начинаю жизнь опять.

 

* * *

Мне идти бы тихою дорогой,

Огибая прошлого углы,

Но оно уверенно и строго

Выступает из далекой мглы.

 

И однажды на изломе ночи

Память подтолкнет меня в тиши,

И внимать уловкам не захочет,

И не снимет груз с моей души.

 

В фронтовой пилотке краснозвездной

Встанет рядом, предъявляя счет ...

И скажи спасибо, коль не поздно

Это пробуждение придет!

 

* * *

Сон под утро тревожен и краток,

Обостряется чувство вины.

Нарушается давний порядок.

Но зачем же так горек и сладок

Неожиданный проблеск весны?

 

Он в намеке листвы за домами,

Он в чешуйчатых блестках реки,

В этом птичьем неприбранном гаме,

Он в улыбке одними губами,

Но без глаз, он в пожатье руки.

 

Сон вечерний — как наказанье.

Ни оглядка тебе, ни возврат

К прожитому — на расстоянье.

Обещанье или прощанье?

Луч рассвета или закат?

 

* * *

Что значит жизнь?.. Глоток озона,

Денек у моря, миг с тобой.

И вспоминаешь долго, сонно

Все, что у нас зовут судьбой.

Сквозь все печали, все усилья, —

Что значит жизнь? — один вопрос.

Но в памяти: седые крылья

И берега сырой начес.

 

* * *

Идут года. Творится быль.

И я о ней пою.

Летит космическая пыль

На голову мою.

 

И запыленный и седой

В Галактике мой след.

И я такой же молодой,

Как через двадцать лет.

 

* * *

Сперва, когда ему лет десять,

Предупредят: не куролесить!

А на пороге двадцати

Подскажут: тише! не шути!

 

А в тридцать буркнут: меток, зорок, —

И в молодых ходить велят.

А дальше: подзатыльник в сорок

И однотомник в пятьдесят.

 

* * *

Я хотел было ринуться к высям,

Но меня накренила беда.

Работящ, молчалив, независим,

Испытал я веселье труда.

 

И меня не сломили недуги,

Были заняты обе руки,

И враги поступали, как други,

И друзья перешли во враги.

 

Жил рискованно, горестно, страстно

На границе несносных времен,

Как Пизанская башня, опасно

К горемычной земле наклонен.

 

* * *

Зерно прорастает вселенной,

Зерном прорастает звезда,

И следует смена за сменой

В испытанном ритме труда.

 

А труд — голова и основа

Всему, что не сгинет в огне.

И старое сызнова ново,

И новое льнет к старине.

 

И годы проходят, открыто

Из будущего светя.

И выведен я на орбиту,

Сурового века дитя.

 

* * *

Я брел по улице в мечтах

О сём, о том.

Я говорил себе: вот — свет.

А это — тень,

Дом, не наполненный людьми.

Ещё не дом.

День, не заполненный трудом,

Еще не день.

 

* * *

Под навесом листвы —

Стол, сижу у стола.

Тень моей головы

На страницу легла.

 

Я качну головой —

И качается тень.

Упоен синевой,

Продолжается день.

 

Я гляжу в синеву

И в расчет не беру,

Ни — зачем я живу,

Ни — когда я умру.

 

Просто: куст бузины,

И трава, и сосна.

Просто: миг тишины,

И покоя, и сна.

 

* * *

Всю ночь ворочался — не мог уснуть.

Не жестом резким и не словом бранным —

Ты новым возмутил меня обманом.

Во мгле ночной мерещился мне путь,

Поросший лопухами да бурьяном.

 

А рано утром стало мне легко:

Я вновь увидел неба свод могучий,

Два облачка, плывущих высоко,

Пчелу, зарывшую свое брюшко

В цветок, нагретый солнцем и пахучий.

 

* * *

Святые часы работы,

Утренние часы.

Полнятся медом соты,

Виснут капли росы.

 

О, как весомы вещи

В самом начале дня,

Линии — чище, резче,

В красках столько огня.

 

Очень хочется много

Сделать в короткий срок!

Видится мне дорога,

Слышится мне поток.

 

Замыслы и заботы...

Снова — который раз, —

Святые часы работы,

Продлитесь, прошу я вас!

 

* * *

То ли искра, то ли зерно,

То ли смотрит звезда в окно,

То ли буковка в букваре,

Всё — живое, всё — на заре,

Всё — на людях, вокруг, вовне,

А присмотришься: всё — во мне,

Всё — впервые и навсегда:

То ли буковка, то ли звезда,

То ли искры в серой золе,

То ли зерна в сырой земле.

 

* * *

Ах, этот плавный поворот пути

Во ржи,

Куда задумал ты меня вести,

Скажи?

Куда струишься, полевая

Колея?

Куда стремишься ты, петляя,

Жизнь моя?

 

* * *

Я вышел к людям. Что скажу я им?

Они молчат. И я глухонемым

Кажусь им поначалу. Да, безмолвье

Разъединяет. Но — короткий миг —

И чувствую: от них, от них, от них

Летят ко мне пучки незримых молний,

Охапки молний: «Расскажи о том,

Как ты живешь, чем ты живешь, и дальше

В свой малый дом и в наш огромный дом

Введи нас! Просто говори, без фальши,

И чем бесхитростнее, тем верней

И тем душевней, тем она нужнее,

Твоя строка, и чем она больней,

Тем и целебней, мы пришли за нею.

Строка — твой голос, голос этих дней».

 

Я говорю. Слова идут по кругу.

Беседа длится. Мы нужны друг другу.

 

* * *

С далеких лет тоска по мастерской —

Как зуд в костях, как жажда и как голод

Бредет бродяга со своей тоской,

Работы просят руки, звонок голос,

Поет душа, но где он, твой верстак,

Любой зазубриной любим до боли?

Не мастер ты, всего лишь так, мастак,

Любитель, обожатель, но не боле.

 

А мастер кто? С младенчества, с утра

На стол кладет он набожные руки,

И прежде чем сказать себе: «Пора!» —

Уже он слышит правильные звуки

Колес и шелест приводных ремней.

О мастерская! Я с любым поспорю,

Что вездесущая тоска по ней

Сильнее, чем по дому и по морю.

 

* * *

Работая, я и в помощь звал науку.

И в даль времен меня влекло, влекло.

И облегчил и удлинил я руку:

Рука — багор — весло — крыло.

 

* * *

Оторваться от дела мне недосуг.

И вот когда я сидел и писал,

«Отдыхаешь»?» — спрашивал друг,

«Нет, работаю», — я отвечал.

 

Когда же в саду, лопатой звеня,

Я окапывал дерево, полднем согрет.

«Работаешь?» — спрашивал друг меня,

«Нет, отдыхаю», — сказал я в ответ.

 

* * *

Лиха беда начало.

Еще достатку мало,

А гонору — избыток,

Что делать? Тьма попыток.

Не то, не так, иначе!

И нет пока удачи.

 

Пока еще безвестен

И не жених невестин,

Но все-таки не промах.

Живешь ты не в хоромах,

И в кошельке не густо,

И на обед капуста,

Зато ты весь раскован,

Есть время для разгона

И не видать причала.

Лиха беда начало.

 

* * *

До рассвета, до срока

На душу мне легла

Шаркающая жестоко

Дворницкая метла.

 

Ночное, чутко-живое

Брезжит в моем полусне

Забытое, горевое

Ворочается во мне.

 

Новая тетрадь

Перебирая старые тетради,

Я находил в них профили и пряди,

Ненужных телефонов номера

(А было: набирая, обмирал),

И адреса, которые забыты

(А было: каждый из таких — событье),

И перечни давно свершенных дел

(А было: как спешил я, как летел!).

 

Я находил в них замыслы: три слова —

Несозданной трагедии основа,

Абзац, который не вошел в роман,

В роман, развеявшийся как туман,

В поэму, что оборвалась в начале...

 

Тетради те отвергнув без печали,

Я новую легко открыл тетрадь —

По первопутку лучше мне шагать.

 

* * *

Пишу до наступленья дня.

В потемках, на излете ночи.

Бумага смотрит на меня,

И внятно говорит: короче:

 

Пишу, когда прохожих нет

И город погружен в. молчанье.

Душа моя, опережай рассвет,

Будь вместе с первыми лучами!

 

* * *

Раздвигаю звучанье души до звучанья органа.

Если рана болит, то на все мироздание рана,

Если радость, — она откликается в целой вселенной —

На зеленой траве, на соленой волне белопенной.

 

Было раньше так много —— от малой стены до порога, —

На житейских путях и души расширялась дорога,

И теперь моя мысль не песчинка в песке, а планета.

Ей смешны, как доказано, скорости звука и света,

 

Я боюсь растерять на горячих путях мирозданья

И легенды, и сказки, и детские воспоминанья,

Простодушье свирели, и песенность дудки пастушьей,

И живое дыханье развеять в пустыне бездушья.

 

Мне, вкусившему зноя и стужи мирского простора,

До зарезу нужна эта цепкость орлиного взора,

Что объемлет былинку и гулкую ширь океана...

Раздвигаю звучанье души до звучанья органа!

 

* * *

То, что громко в душе поется,

Отдается в слове так глухо.

Глубоко, как на дне колодца,

Ловит звуки чуткое ухо.

 

Как расслышать? В часы бессонниц

Промелькнет что-то беглой тенью,

То сорвется со старых звонниц,

То взмахнет за оградой сиренью.

 

Проклятущее это дело —

Находить подходящее имя

Для того, что не стало телом,

Что уходит корнями своими

 

В нашу душу. Никак не зовется.

От него и беда и проруха.

То, что громко в душе поется,

Отдается в слове так глухо.

 

Говорящая книга

Отрекшись от чернил,

От письменной огласки,

Ты больно натрудил

Голосовые связки.

 

Ты встал из-за стола,

Сулящего известность,

И душу увлекла

Изустная словесность.

 

Ты слушателям люб —

Приветствуют поэта.

И микрофон у губ

Теперь деталь портрета.

 

Стоустая молва

Дороже типографской,

И ценишь ты слова,

Не залитые краской.

 

Лихой писака спит

Под этим небом синим.

Беспомощен пиит

С пером своим гусиным.

 

В огнях сияет зал,

Как тихо в этом зале.

Ты нечто вслух сказал —

И люди услыхали.

 

* * *

То пи капель, то ли дятел,

То ли морзянка вдали,

То ли лепет дитяти, —

Схожие звуки земли.

 

Падают капли с веток,

Ребенок сопит во сне.

Музыка соответствий

Тихо звучит во мне.

 

Надежда

(Из Гёте)

 

Что же, решена задача.

Увенчай мой труд, удача,

Не стараюсь отдохнуть я, —

Новыми живу трудами.

Будут садом эти прутья,

Будет сад богат плодами.

 

* * *

Услышанный в детстве когда-то мотив;

За мною бредет он, и прост и красив.

Но как повторить его? Я не умею.

Мотив — как издевка над жизнью моею.

 

Мотив — как молитва бродячей судьбы.

Я слышал его из какой-то избы.

Старуха ли пела, согретая печью,

И песня была мне не песней, а речью.

 

А речь не запомнилась, смутная речь,

Которую не удалось мне сберечь.

Не помню. В мученье мне это звучанье,

Какое-то скорбное воспоминанье!

 

Быть может, я думаю, душу смутив,

Во мне прояснится неясный мотив,

Быть может, услышу в последний мой час:

Возник — просиял — вразумил и — погас.

 

* * *

Нет ничего прочней,

Чем песня позабытая.

Что знаю я о ней?

Далекая, сокрытая

На донышке души,

Она порою вскинется.

Попробуй запиши!

Ага! Была гостиница,

И ночь, и тишина,

И кто-то в этом городе

Пел песню дотемна,

Веселую до горечи.

 

В той песне жизнь была,

И эта песнь уверенно

В мое окно плыла

Доверчиво-растерянно.

Случайность? Тем верней

Запомнилась — открытая.

Нет ничего прочней,

Чем песня позабытая.

 

Забытая строка

Заснул и вот строку свою забыл...

Достойнейшая, может быть, строка.

Она была, как трепетанье крыл, —

Проста, недолговечна и легка.

 

Пока я жил и сочинял пока,

Такой строки еще не находил.

Какой-то промельк счастья — не строка.

Я звал ее, искал что было сил.

 

Но не нашел. Ее схватила мгла,

Как женщина, она издалека

Пришла, очаровала и — ушла...

 

В гололедь

— Мне Катьку сможешь поднести? —

Соседка спрашивает сонно.

Несу ребенка. Вечер. Нет пути.

Зима с весною вне сезона.

 

Я вглядываюсь в полутьму

С ее слепым однообразьем.

Мне растянуться лучше самому,

Чем выронить ребенка наземь.

 

Несу девчонку. Трудно с ней

В пространстве напряженно-звонком.

 

Поэзия! С тобой еще трудней,

Чем в гололедицу с ребенком.

 

* * *

Черновик преврати в беловик.

Ты работать ночами привык,

Потому что и днем ты в труде —

На покое, в дороге, везде.

 

Строки, кажется, хороши?

Зачеркни и опять напиши,

И опять зачеркни, и опять

Запиши свои строки в тетрадь.

 

Разгонись — напечатай, а там

Вновь пройдись но печатным листам,

И начало предстанет концом,

И конец будет первым столбцом,

И учитель опять ученик.

Беловик преврати в черновик!

 

* * *

— Топор теплее шубы греет! —

Мне говорил один карел.

И вспомнилось о том кареле,

Когда я душу разогрел

На слове, что в строку не лезло,

Я гнул его и так и сяк.

Какое мягкое железо!

А камень-то — какой добряк!

 

Как гнется ласково подкова,

Ты лишь сожми ее чуть-чуть.

Всего трудней дается слово —

Его не сплющить, не согнуть.

 

* * *

Нет, не свет зажигается в окнах,

Наполняются медом они,

И звенят световые волокна,

И цепочкой горят огни.

 

То, что было в окнах огнями,

Стало звездами в небесах.

Что ты делаешь, сердце, с нами?

Как об этом всём написать?

 

Где начало стихотворений?

В громе площади? В тишине?

Мастерская преображений

Круглосуточная во мне.

 

Там огонь и вода ждут встречи,

Там гора сойдется с горой,

Там в обрывках обычной речи

Я ловлю гармонический строй.

 

* * *

Огромна работа поэта.

А чем она все же богата?

В ней первая ласка рассвета,

Последняя краска заката,

И сердца глубокая мета,

И времени резкая дата.

 

Надпись на книге

Лирика. Три звездочки. Это не коньяк.

Это я буланого тороплю коня.

 

Это я желанную радость тороплю.

— Приходи, побудь со мной, я тебя люблю!

 

— Помни, помни, помни, — обращаюсь к ней.

С нею нелегко мне, без нее трудней…

 

Лирика. Любовь моя, вновь живи, дыши!

Вновь душа открыта для другой души.

 

Это звезды колются, воздух звенит,

Это колокольцы льются в зенит.

 

Это винограда тугая гроздь,

Это я хозяин,

А ты мой гость.

 

Накормлю, напою, песню спою.

Заходи, пожалуйста, в книгу мою!

 

* * *

Тростниковая свирель,

Трубный лес органа.

Озорной речушки трель,

Грохот океана.

 

Как найти такую нить

В мире многоликом,

Чтоб могла соединить

Малое с великим?

 

А найду — совсем легко

Совершится чудо:

Сквозь игольное ушко

Проведу верблюда.

 

* * *

Дверь залепечет свирелью,

Как в детстве, бывало, — легко.

Предательски пахнет сиренью,

Хотя до неё далеко.

 

В тучах — лунные щели,

Ночь проникает в дом.

Листьев невнятный шелест

Не трудно спутать с дождём.

 

Такая на свете ясность…

Порою кажется, будто

Каждый звук — гласный,

Каждый ветер — попутный.

 

В такую минуту — не скрою —

Кажется жизнь голубою.

Самый скромный из скромных

Нынче доволен собою.

 

Хочешь музыки — вот она,

Хочешь света — вот он.

Всё тебе в жизни отдано,

Ты всему в жизни отдан.

 

Почему бы не пахнуть сирени

Там, где забыт её след?

Почему бы не петь свирели

Там, где её нет?

 

* * *

Незатасканной строкой

За меня сказал другой.

Не сказал, а выдохнул,

Не сказал, а вымахнул

В небо радугой- дугой.

За меня другой сказал,

Будто бы глаза в глаза,

Будто бы к душе душа —

Поспешая, не спеша, —

Незатасканной строкой

За меня сказал другой.

 

Искусство перевода

 

1

Переводчик — это, можно сказать, перевозчик,

Перевозчик с берега одного языка

На берег другого языка,

Перевод совершается издалека

В чудесной ладье Поэзии.

Если чудесной ладьи Поэзии нет,

К вашим услугам

Ладья Харона,

Иными словами —

Перевод, совершается

В небытие.

Поплачем над оригиналом!

 

2

Что же такое, спрошу, перевод?

Как сказать вам попроще? Ну вот —

Один переводит черешню на вишню,

Другой переводит черешню на пашню,

А пашню подчас переводит на башню,

И смотришь: начала не слышно, не видно,

К устью дошел, а исток позабыл,

Много потрачено сил, и обидно:

Откуда пошло и куда занесло?

Было — весна, стало — весло,

Ищешь, но не находишь начала.

Молчание перевожу на мочало.

 

Перед началом работы

Я посреди двора

Стою в начале дня.

Весенняя пора

Торопит и меня.

 

Зовет меня к себе

Верстак — рабочий стол.

А я ищу в ходьбе

Свой ритм — вот он пришел.

 

Вот я его схватил —

Служи не только мне!

В избытке вешних сил

Скажи об этом дне.

 

Забот и дел — гора.

Стою я в час весны

Не посреди двора,

А посреди страны.

 

Покидая гостиницу

Уеду я на исходе дня,

Путь мой опять далек.

На столе останется после меня

С чернилами пузырек.

 

Оставляю вам, неведомый друг,

Посреди стола, чтоб заметили.

Не выпуская пера из рук,

Пишите чернилами этими...

 

О вас, что будут после меня,

Думаю я все чаще,

Тащите слова из души, из огня,

Несущие людям счастье!

 

Переписывайтесь с друзьями, с милыми,

Пользуйтесь моими чернилами!

 

* * *

Вращаются и вращаются в душе моей жернова,

Перемалываются медленно медлительные слова.

Куда идет этот малый, этот большой помол:

На дружеский стол общежитья или на звездный стол, —

Там, на пиру полночном, где темень и тишина,

Вращаются и вращаются новые времена.

Перемалываются зерна, или звезды, или слова, —

Похрустывают шершавые огромные жернова.

 

* * *

Есть строка на пока.

Есть строка на века.

От одной нам светлее на несколько дней,

От другой на столетье видней.

А какая нужней?

А какая важней?

Я не знаю, мне обе нужны

Для души, для страны —

И строка на пока.

И строка на века.

 

* * *

Все держится на ритме: звезды, годы,

И музыка, и труд, и эти строки.

Живут планеты, и поют рапсоды,

И странной новизны приходят сроки.

 

И человечество, не веря, веря,

Жестокой мерой мерит поколенья.

Здоровье — ритм, болезнь — его потеря,

И ты, мой стих, — мое сердцебиенье.

 

* * *

Нельзя, нельзя мне жить без риска,

Без отданных тоске недель.

Так слушай, как гундосит низко,

Как стонет, как гудит метель

И как скрипит, сгибаясь, ель,

Как ветра свист растет до визга...

Пиши, свищи, играй, Адель,

Пой — от минора до мажора, —

Мое перо, моя опора,

Моя рабочая свирель!

 

* * *

Я не люблю читать подряд,

А наугад —

Поскольку строчки не парад,

А дикий сад,

Поскольку строчки не на счет,

Они без счета.

Труднейшая из всех работ —

Моя работа.

Легчайший изо всех трудов,

Сладчайший мед.

С ним забываешь счет годов,

И день, что год.

 

* * *

Слова не служат нам в часы удачи,

В минуты упоенья и утех,

Иное дело в грусти или плаче

Среди невзгод, и болей, и помех.

У счастья нет нужды в словах. Молчанье

Нам говорит красноречивей слов.

Я много их накапливал вначале

И роздал их юнцам в конце концов.

 

* * *

Как этому апрелю теплоты,

Так миру не хватает доброты,

А чем же возместить ее нехватку,

В конце концов — кого призвать к порядку.

Все виноваты, и виновных нет.

За все, за всех в ответе ты, поэт.

И в этом состоит твое призванье —

Вернуть тепло и дать ему названье.

 

* * *

На сизом волжском перекате,

Среди березовых широт,

Подчас так горло перехватит,

Так сердце немотой сожмет,

Что только в песне, только в песне

Ты радость выплеснешь свою,

В той, обращенной к поднебесью,

Которую весь век пою.

 

* * *

Всю жизнь я собираюсь жить.

Вся жизнь проходит в ожиданье,

И лишь в короткие свиданья,

Когда немыслимо решить,

Что значит быть или не быть,

Меж гордым мигом узнаванья

И горьким мигом расставанья —

Живу, а не готовлюсь жить.

 

* * *

Так живу. В крови без хмеля хмель.

Замыслов — на целую артель.

Планов и задумок — вороха.

От стиха уйти, как от греха, —

Не уйти, — бери тетрадь, ниши.

Если даже рядом ни души,

Отвечай один за всех, — клади

Вехи в счет грядущего пути.

Кирпичи в счет будущих домов.

Шорохи в счет будущих громов.

 

* * *

О, сжатые сроки,

Стесненные сроки

И так, между делом,

Расхожие строки.

 

Потом — сожаленье,

Потом — оправданье,

Что жизнь как мгновенье.

Что жизнь как даянье.

 

Но время есть время:

Оно не лукаво, —

Стесненные сроки,

Расхожая слава.

 

А дальше — смятенье,

А дальше — терзанье.

Что жизнь как мановенье,

Что жизнь как даянье.

 

* * *

Пришла заря, и ослабел во мне

Щемящий звук ночного откровенья,

Когда во тьме, в гудящей тишине

Теснили душу смутные виденья,

Когда признанье из души рвалось, —

Вставало дыбом все пережитое,

И, перечеркнутая вкривь и вкось,

Жизнь представлялась мне ареной боя.

И я сказал себе: ты не сберег

Всего, что юность щедро даровала,

Но вот пришла заря на твой порог,

Чтоб самого себя ты видеть мог

И день свой начал, жизнь свою сначала.

 

* * *

Встречные поезда,

Движущиеся огни.

Прожитые года.

Невозвратные дни.

 

Встречный, остановись!

Мимо летит, как свет.

Это похоже на жизнь,

На прохожденье лет.

 

Рассыпались огоньки.

Встречный уже позади.

Но — словно коснулся щеки.

Но — словно прильнул к груди.

 

* * *

За полчаса до пробужденья,

За полчаса, за полчаса

Я чувствую коловращенье

Стремительного колеса.

 

Не то вращается планета,

Не то вчерашняя луна,

Не то в предчувствии рассвета

Кружится в дреме тишина.

 

Не то разбуженный возница

Торопит в гору пристяжных.

Колесные блистают спицы,

Хоть грязь налеплена на них,

 

Вселенское столпотворенье,

Тележной тряски чудеса

За полчаса до пробужденья,

За полчаса, за полчаса.

 

* * *

В хмурой предрассветной сини

В Подмосковье где-то

По неведомой причине

С прибавленьем света

Я почувствовал, что время

Выражено в том, как

Быстро отступает темень,

Луч скользит в потемках.

 

Это было ощутимо:

Отдалясь от гула,

Время прошагало мимо

И не оглянулось.

Я обрел на расстоянье

Дар особой речи:

Время — это расставанье,

Время — это встречи.

Торжество непостоянства,

Числимое днями,

Время — может быть, пространство,

Сплющенное нами.

 

* * *

Укорочен день.

Сумеречен свет.

Даже думать лень

Об остатке лет.

 

Ветер в спину дул —

Ветер дует в грудь.

Как с пути свернул —

Так потерян путь.

 

Сколько я желез

Перегрыз — не в счет.

Времени в обрез,

Дел невпроворот.

 

* * *

Люблю, приехав в незнакомый город,

Где никого не знаю я, бродить,

С толпой вечернею смешавшись. Утром

Увидеть из окна забор, ларек,

Кино «Аврора» и вдали речушку,

Ещё не виданную мной. Люблю

Часы неведенья и узнаванья.

Модель начала жизни — первый взгляд,

Намек, догадка, первая попытка

Почувствовать себя на этом свете

Не старожилом — новоселом... Жизнь,

Я не прошу тебя о громкой славе,

Оставь мне эту свежесть бытия,

Страсть новобранца, новизну пришельца,

Взгляд первопоселенца на земле.

 

* * *

Транзитное время. Живу по вокзальным уставам.

Приходят — отходят. Кажусь постоянно усталым.

 

Но поднята ноша. Неси! И старайся без жалоб.

Транзитное время. Об этом забыть не мешало б.

 

Забудешь — напомнят. Транзитное время тревожно.

Заснуть невозможно. И сна не желать невозможно.

 

Но жалобы — к черту! Ты входишь в могучее племя

Дерзнувших осилить дорогу. Транзитное время.

 

* * *

Зал ожиданий. На каком вокзале?

Я спрашивал у многих. Не сказали.

Не знают или шутят надо мной?

Зал ожиданий. Ветерок сквозной.

 

На скамьях спят. А мне и не сидится.

Зал ожиданий. Блеклая страница

Прочитана. Но что я прочитал?

Невнятица. Мешает мне вокзал,

Его подвижный быт. За расписаньем

Устал следить я. Стала ожиданьем

Вся жизнь моя. Зал ожиданий. Дни

И годы промелькнули, — догони.

 

Они прогрохотали как составы.

На поезд опоздал? Нет, вы не правы.

Я до отхода поезда пришел.

За месяц, больше — за год. Мне тяжел

Вокзальный быт. Возня. Билеты взяли?

Зал ожиданий. На каком вокзале?

 

Учителям

Как много у меня учителей!

Не знаю, право, кто из них милей.

Один учил, как птичью слушать трель,

Другой — как на траве стелить постель,

А третий чтенью обучал меня,

Четвертый — брать подкову из огня.

А пятый — отличать от лести честь,

А вместе все — их всех не перечесть —

Учили сущей правдой дорожить...

Выходит, что меня учили жить

Друзья мои — постарше, помоложе,

Я перед ними в затяжном долгу.

И долг вернуть никто мне не поможет,

Когда я сам себе не помогу.

 

О наших учителях

Михаилу Львову

 

Нас загораживали зубры,

Гвардейцы, тигры, мастера.

Такие лица, руки, зубы!

Неповторимая пора!

 

Мы честно занимались делом,

Свои вершили письмена,

И вот мы вышли к тем пределам,

Где встреча с ними суждена.

 

И на полоске, что осталась

На малой, так сказать, земле,

Хотим перехитрить мы старость

С листом бумаги на столе.

 

Мы все такие ж — беспокойны

И суетно торопим час,

Учителей своих достойны

И тех, кто будет после нас?

 

А кто они — но знаем даже.

Идут ли на подмогу нам

И будут ли верны нам так же,

Как мы своим учителям?..

 

* * *

Долго гнал свою мысль я по кругу,

Много раз начинал я строку,

Чтобы высказать лучшему другу

Все, что знал и видал на веку.

 

Я бывал многословен и краток,

Я листал словари в тишине.

Но как бледен души отпечаток

На листках, что остались при мне.

 

Мысли плоски, и образы плоски,

Сердца крик, к сожалению, тих,

И повсюду со мной отголоски

Неотосланных писем моих.

 

* * *

О, жизнь — великий разводящий.

Я встречами не обделен,

Но чем я старше, тем все чаше

Вступает в действие заслон,

Что отторгает друг от друга

И отделяет, как стеной,

Меня от дружеского круга

Людей, общавшихся со мной.

 

* * *

Из всех забот земного круга

Мне та забота хороша,

Когда на карте участь друга,

Его смятенная душа.

 

И я узнаю с полуслова,

Я с полуголоса пойму,

Как снова жизнь к нему сурова,

Как трудно без меня ему.

 

А он не просит о вниманье.

Я запросто к нему иду,

Чтоб с ним делить его молчанье,

Плечо подставить под беду.

 

И чувствовать, что нет заботы

Важней и выше в этот час,

Что поровну мы делим годы,

Незримо старящие нас.

 

* * *

Немо горит во тьме огонек;

Звезды немы.

Где мы, когда человек одинок?

Где мы?

Где мы, когда он, уставясь во тьму,

Ищет совета?

Где мы, чтоб вовремя выйти к нему,

Ждущему где-то?

Сколько с тобою мы громко клялись

В чуткости к другу!

Что же ты далью счел эту близь,

Спрятал за спину руку?

Взял да забился в свой уголок,

Пишешь поэмы...

Где мы, когда человек одинок,

Где мы?..

 

* * *

Катясь по жизненным ухабам,

Стремясь всем сердцем в высоту,

Оставьте благодушье слабым,

А сильным дайте доброту.

 

Оставьте слабым злость и зависть,

А сильным нежность дайте впрок.

Души возвышенная завязь

Плодоносить начнет в свой срок.

 

Как хочется, чтоб нашим детям

Не встретились на их пути

Заслоны — те, что сам я встретил,

Хоть знал: не поле перейти.

 

У каждого свой нрав, свой норов.

Вступая в мир грядущих льгот,

Устал считать я тех фразёров,

Кто просит больше, чем дает.

 

0, как он дорог мне — не скрою, —

Непоказной душевный строй,

В котором совесть, ум и скромность

В их связи честной и простой.

 

Все звезды неба, зерна хлеба

Тебя напутствуют: живи,

Дружи, люби, а там и требуй

И дружбы встречной, и любви.

 

* * *

Что значит жизнь? Не этот ли шумок

Листвы ночной, не эта ли беседа

В кафе, не этот ли улегшийся на мох

Листок, не этот ли истошный крик соседа?

 

Что значит жизнь? Не эта ли мигрень,

Несносная до умопомраченья,

Не этот ли, в заботах, знойный день,

Не эти ли беспечные мгновенья?

 

Что значит жизнь? Не эта ли могучая река

Нагорная, сшибающая камни,

Не эта ли, мой друг, певучая рука,

Твоя рука, что так легка мне?

 

* * *

Чтоб не пугала бездна ночи,

Так нужен малый огонек,

Догадка, светлячок, намек

На то, что в мире одиночеств

Есть связь, и нужно плыть туда,

Где есть душа, где есть дыханье,

И нам мигает в мирозданье

На нас глядящая звезда.

 

* * *

В вечерний час пришло мне это:

Огонь небес давно б угас

И не блистали б краски лета,

Когда бы не сокрытый в нас

Невидимый источник света.

 

* * *

Есть такое присловье древнее,

Оно мне вспомнилось в эти дни:

Одно поколенье сажает деревья,

Другое блаженствует в их тени.

 

Есть у меня добавленье к теме,

Вернее, тему я так бы решал:

Тот ощущает блаженство тени,

Кто сам деревья эти сажал.

 

* * *

Многословие — род недуга,

А народ изъясняется кратко:

Ищешь друга без недостатка?

Ты рискуешь остаться без друга.

 

* * *

Меня тревожит жажда совершенства.

Несовершенство чувствуя своё,

Я вовсе не кляну житьё-бытьё, —

Фальшивого я опасаюсь жеста

И лживого удобного словца,

Что заменяет истину на сутки,

Что прячет искренность за прибаутки,

За шуточки лукавого льстеца.

 

Мне беспощадность к самому себе

Нужна как школа, как её ступени.

Бахвальство пусть сменяется смятеньем,

Смятенье — трезвой выдержкой в борьбе,

Уверенностью, волей. Может статься,

Удастся мне настойчивым трудом

Коснуться потолка одним крылом,

Одной строкою в памяти остаться?

 

* * *

Я иду по ступеням горы

И вокруг открываю миры.

Облака, что прошли надо мной,

Вниз по склону сползают, клубясь.

Неожиданностью и новизной

Закрепляется в памяти связь

Соответствий, явлений, примет.

Облака. Крутизна. Резкий свет.

Как меняется быстро пейзаж!

Кряж незримо ложится на кряж,

И окраска меняет их суть.

По каменьям к вершине мой путь.

Вот с Кавказа я вижу Сибирь,

Океанскую слышу волну.

Высота открывает мне ширь,

Широта мне дает глубину.

 

* * *

Хочу не фразою трескучею,

Припрятанною про запас,

Предвидеть жизнь намного лучшую,

Чем та, которой жив сейчас.

 

Не взятой загодя пословицей

И не страницами анкет —

Хочу душою подготовиться

К событиям идущих лет,

 

Чтобы войти по праву равного

В неотдаленные года,

Войти, как входит в утро раннее

Не канувшая в ночь звезда.

 

* * *

Мне признаться и больно и трудно,

Что в тисках мелочной суеты

Израсходовал я безрассудно

Аварийный запас доброты.

 

Я берег его десятилетья

На опасную зависть врагу.

С ним на свете сумел уцелеть я,

Без него уцелеть не смогу.

 

* * *

Мелеют души, как моря.

Не исключение моя

Душа, не чуждая восторга,

Душа, не проданная с торга.

 

Она на солнцепеке лет

Обожжена, и больше нет

Ни влаги для нее, ни сини

В нечеловеческой пустыне,

где вместо парусов и рыб —

Скопления песчаных глыб.

 

* * *

Не надо бояться молнии,

Надо бояться безмолвия.

Засухи надо бояться.

Не надо бояться острого,

Не надо бояться пёстрого,

Чёрствого надо бояться.

Циника и паяца.

 

…Падают в воду зигзаги,

Вспышки ярой отваги.

Молниям чем я отвечу?

Рвётся душа им навстречу.

 

* * *

Я думаю о простом,

Но думы мои бесполезны:

Каким таким шестом

Оттолкнуться от бездны,

Оттолкнуться от тьмы

И плыть в направлении к свету?

Какие усилия мы

Тратим, чтоб кануть в Лету!

 

* * *

Я не знал, я не знал, я не знал, что смогу

Перед собственным днем оказаться в долгу,

Что смогу подшутить над своею судьбой

И к друзьям обратиться с напрасной мольбой —

Облегчить этот груз уходящего дня:

Позавидуйте мне, пожалейте меня.

 

Я не знал, я не знал, я не знал, что начну

Постигать новой жизни моей крутизну

В поздний час, когда путнику нужен привал

И оглядка на пройденный путь, — я не знал,

Что придется карабкаться по крутизне,

Пожалейте меня, позавидуйте мне.

 

Я не знал, я не знал, я не знал, что, пока

Есть любовь, — неизбывною будет тоска,

Но зато полнозвучней, просторней, сильней

Будет радость, идущая следом за ней.

Пусть услышат меня и друзья и родня:

Позавидуйте мне, пожалейте меня!

 

* * *

Всех прощаю, кроме себя, непрощенного.

Всем готов отпустить грехи навсегда,

Но свой остаются до самого черного,

До самого светлого дня, как беда,

Как проклятье. Я всех понимаю по совести,

Объясняю чужие проступки. по-доброму.

Но старые мои огрехи жгут, как жуткие новости,

И застревают осколками между ребрами.

Я вынимаю старательно эти осколки,

Боли мои, которые вам не счесть,

Остаются в строках моих — поскольку

То, что я пишу, — это я и есть.

 

* * *

Как дальше жить?

Как дальше жить?

Еще пять тысяч строк сложить,

Еще пять тысяч дней служить, —

За новым сроком новый срок,

И сто тревог, и сто дорог...

А дальше, дальше —

Как мне жить?

 

Из почки в мир пробьется лист,

А осенью под ветра свист

Сорвется он — и в небосклон

Звездой земною вознесен.

Ему лететь, ему кружить.

А мне, а мне —

Как дальше жить?

 

Как дальше жить,

Когда мой друг,

Ссылаясь лживо на недуг,

На недосып, на недосуг,

Глаза потупив, стороной

Проходит и когда —стеной —

Между подругою и мной

Встает непроходимый быт,

И вырастает холм обид,

И заслоняет от меня

Мою любовь — сиянье дня,

Велит забыть ее, остыть...

Скажите мне — как дальше жить?!

 

Недолгий срок отпущен мне,

А я хочу успеть вдвойне,

А может быть, еще втройне

Осуществиться, сотворить,

Все силы до конца избыть

И чашу — всю до дна — испить.

 

Пока я не сгорел в огне,

Мне надо не спеша спешить,

И в суете и в тишине

Я должен многое решить —

Как дальше жить.

Как дальше жить?

 

* * *

Как мне на белом свете жить?

Хочу я всех людей сдружить,

Чтоб каждый, кто сейчас живет,

Не цифрой — сердцем брался в счет.

Чтоб даже с двух концов земли

Друг друга две души нашли,

Чтоб слышался из тишины

Душевной радиоволны

Далекий гул, знакомый звон,

Чтоб шла любовь со всех сторон…

Я знаю, как на свете жить:

Мне надо всех людей сдружить.

 

* * *

Всё чаще требует душа

Внимания, дружбы, озарений.

И пьет в раздумье, не спеша

Вино голубизны весенней.

 

Всё меньше остается дней,

Всё беспощадней откровенье.

Потребность в нем еще сильней,

Чем в ласке или одобренье.

 

Оно оружье против лжи,

Оно оружье против фальши.

Всё до конца, душа скажи

И, всё поведав, следуй дальше.

 

Стремясь в полёт, мужай в борьбе

И не сходи с земного круга.

Ища в напарнике себе

Не собутыльника, а друга.

 

Жизнь, видно, тем и хороша,

Что в бестолковости весенней

Всё чаще требует душа

Как в молодости, откровений.

 

* * *

Среди желаний славы и покоя,

Здоровья и достатка — есть одно

Простое, необъятное такое

И с каждым днём моим сопряжено.

 

Оно куда сильней желанья славы,

Ведь нет его — и славы тоже нет.

Что без него покой?! Одни забавы,

И то на зорьке беспечальных лет.

 

Желать здоровья? Доброе желанье.

Достатка? Что же, нет позора в том.

Но их назвав, не цель существованья,

А только средство к жизни назовем.

 

Среди страстей, что больше всех в почёте.

Среди желаний, сильных с давних дней,

Оно — желанье быть всегда в работе —

Равно любви, а может, и сильней.

 

* * *

Когда аукается во вселенной

Бутылочный осколок и звезда,

Крик петушиный с уличной сиреной,

И лебединый клин, и поезда,

 

Когда перекликается безмолвно

Или, напротив, сонмом голосов,

Кусты сирени и охапки молний,

Морская глубь с глубинами лесов, —

 

Тогда, земные чувствуя крепленья,

Я над собою обретаю власть

И не боюсь тоски и отчужденья,

Как часть всего, что есть, живая часть.

 

* * *

Чуть раскрыл глаза и — снова, снова

Повторяется моя мольба:

Отпусти меня, дай отпуск, слово ‚

Душу не надламывай, судьба!

 

Но хожу я по своей орбите —

Огорченья, суета, восторг.

Все нуждается в моей защите:

Птица, девочка, талант, росток.

 

* * *

Мелеют души, как моря.

Не исключение моя

Душа, не чуждая восторга,

Душа, не проданная с торга.

 

Она на солнцепеке лет

Обожжена, и больше нет

Ни влаги для нее, ни сини

В нечеловеческой пустыне,

Где вместо парусов и рыб —

Скопления песчаных глыб.

 

* * *

Мне свободно в земной тесноте,

Й светло мне в ночной темноте,

Потому что забыл о себе я,

И удачу ловлю не свою,

И свою незадачу пою,

И плыву по пути Одиссея.

 

Закипает вода за кормой,

И нужда неотступно со мной,

И настолько я свыкся с бедою,

Что, когда избываю беду,

Будто я у кого-то краду

Два мгновенья тепла и покоя.

 

* * *

Я не сказал, что молодость прошла,

Не говорил, что старость наступила,

Но как в купальне скользкие перила

Уходят в воду — так же полумгла

Вбирает свет моей поры начальной

И убежденно говорит: спеши

До той черты, заведомо печальной,

Использовать запасники души.

Спеши творить добро, — оставить след,

Чтоб память жизни по тебе осталась.

Я не сказал, что молодости нет,

Не говорю, что угрожает старость.

 

* * *

Ручей сквозит за пальцами арфистки.

Свирель торопит раннюю зарю.

Когда стихают ветровые визги,

Заря ерошит грудку снегирю.

Веду дневник. Кладу на стол записки.

И с ночью откровенно говорю.

 

Я устарел! Но — оказался новым.

Новей, чем джаз, куда новей, чем твист.

Нет, не зову к лаптям или паневам,

Хочу, чтоб голос был правдив и чист.

Звучанием скрипичным и альтовым

Живет во мне старинный симфонист.

 

Пожизненно-жестокая беседа

Не может быть никем завершена.

Я устарел для смуты и для бреда.

Не до словес! Важна мне мысль. Она!

Я устарел. И в том моя победа.

И в том моя, быть может, новизна.

 

* * *

Не избалованный судьбой,

Мой стих склонился в отдаленье

И над упряжкою оленьей,

И над верблюжьею тропой.

 

* * *

Надо мной поет зазывно

в темной прорези ветвей

Мой не первый и — кто знает? —

не последний соловей.

 

Сам донельзя безутешен,

утешает он меня

Песней сумеречной, песней

убывающего дня.

 

Ты, певец зари вечерней

или утренней зари,

Что имеешь на примете —

без утайки говори.

 

А горошинка таится

в этом горле золотом.

Что внушить мне хочешь, птица?

Я не ведаю о том.

 

Вместе с песней жизнь уходит.

Жизнь уходит. А куда?

Меркнет небо в отдаленье.

Зажигается звезда.

 

Увеличивая тайну,

тьма сгущается вокруг,

И звучит еще зазывней

тающий, щемящий звук.

 

И коленца друг за другом

так и вьются в тишине.

Ночь подходит. Что за тайну

ты нашептываешь мне?

 

Тайну жизни, тайну смерти?

Ты тоску мою развей,

Не последний — так хочу я!

не последний соловей.

 

* * *

Сомкнется за кормой вода

И смоет рваный след,

И юные мои года

Вернут мне ярый свет.

 

И он ударит по глазам

С такою прямотой,

Что я уж не увижу сам

Красы великой той.

 

Я не увижу той красы,

Не разомкну уста,

Наступят не мои часы

И не мои лета.

 

* * *

Не умолял я:

«Крупным планом!» —

И в кадр не лез —

Мне тесен он.

Необозримый — за экраном —

Не молкнет жизни полигон.

 

Пусть оператор в окулярах

Не пялит оптику свою

На мой верстак,

Из самых ярых

Снует челнок,

И я сную.

 

Седьмого неба,

Я касался,

Бурил глубины —

Путь прямой.

Пусть в кадре я не оказался, —

За кадром слышен голос мой.

 

* * *

«Меняю», «меняю» — на стенах, на тумбах, в газетах.

Две на три, три на две при прочих неравных приметах.

 

Квартиру на дачу и кресло-кровать на коляску.

Меняю, меняю, меняю реальность на сказку.

 

Актюбинск на ‘Тулу и Харьков на Киев меняю,

А сам отравляюсь с котомкой бродить по Алтаю.

 

Меняю котенка отличной породы на зайца,

Который висит за спиной у путейца-алтайца.

 

Меняю оседлость и дом на готовность к полету.

Все блага на эту — что пуще неволи — охоту.

 

На четверостишье меняю роман-эпопею.

Меняю, меняю, хотя ничего не имею.

 

* * *

Тут действует не память. Что-то третье,

Незнаемое, что-то от тоски,

Легчайшее, как выдох междометья,

Летучее, как взмах руки.

 

Тут действует не память. Что-то вроде

Беспамятности. Что-то от беды,

Когда в неволе тянешься к свободе

И жизнь свою клянешь на все лады.

 

Тут действует не память, а наитье,

Слепая страсть, усталость от забот,

Когда мельканье мотылька — событье,

А влажный ветерок — переворот.

 

Время

Оно берет в свою орбиту

И, не предупреждая нас,

Ведет ... Забыть свою обиду

И отданный неверью час.

 

Не слыша стука метронома

И маятника. Уловить,

Как вызревают ядра грома

В твоей крови. И жить, и жить ...

 

Что значит время? Кто поможет

Загадку разрешить? Темно.

Мы следуем за ним? А может,

За нами следует оно?

 

* * *

Пульсирует время. Упорно

Пульсирует время. Пока

Пульсирует время, валторна

Свой зов посылает в века.

 

Покуда пульсирует время,

Покуда валторна зовёт,

Клубится вселенская темень,

Душа совершает полёт

 

К таким галактическим высям,

Куда не проникнуть умом.

Ужели наш ум независим?

И много ль мы знаем о нём?

 

* * *

Легка мне тяжелая ноша земная

Затем, что не знаю — какая иная

Отпущена ноша, не ведал иного,

Чем наше такое стозвонное слово.

Но вымолвишь тихо — аукнется громом

Над всею вселенной, над, маленьким домом,

Где вырос мальчишка — от бабкиной сказки

Он в космос открытый шагнул без опаски.

 

* * *

Поговорим о завершенье дня,

Потом об угасании огня,

А далее — о жизненном закате.

И сверх того — пускай уже некстати —

Поговорим о гибели земли,

Кочующей в космической ныли,

Но, до того как говорить мы б стали

0б этой беспокоящей печали,

Поговорим сначала о начале

Всего на свете — о начале дней, —

Так будет даже их конец видней.

 

* * *

Не то что на твоей руке,

На сыромятном ремешке,

Зовется временем, — не это,

А то, что глубоко в тебе,

В твоей крови, в твоей судьбе,

Ее невидимая мета.

 

В тебе — движение светил,

И шелестенье птичьих крыл,

И океана неуемность.

Тебе с пространством заодно

И чувство времени дано,

Его мгновенная огромность.

 

Скудеет времени запас,

И дорог день, и дорог час,

И возраста довлеет бремя,

И продолжается рассказ

О времени, вошедшем в нас,

О нас, впечатанных во время.

 

* * *

Истлевают времена

И крошатся камни.

Ваша тяжесть, времена,

Очень нелегка мне,

Тяжесть, что несет с собой

Растепленный атом,

Тяжесть ярости слепой,

Всем грозящей адом.

Тяжесть зависти, обид,

Клеветы, злоречья.

Ты прочнее, чем гранит,

Сердце человечье.

 

* * *

Во мне болит двадцатый век,

Пока еще двадцатый век,

Его скупой остаток,

Один на всех, один на всех, —

Как долог он, как краток!

 

Крути, киношник, аппарат,

Видавший виды аппарат,

Разглядывай потери, —

На их примере новый Ад

Напишет Алигьери.

 

О, как воспалены слова.

Земля жива, о ней молва —

Газетный заголовок.

Вытарчивает голова

В лесу боеголовок.

 

То годовалый человек,

Покуда малый человек,

В больших делах советник.

Он послан в следующий век,

Наш вестник и наследник.

 

О чем же будет эта весть?

О том, что он на свете есть,

Что жизнь далась планете

Так тяжко, как дается честь,

И мир, и свет, и дети.

 

* * *

У последней четверти века

Есть своя особая веха

И особая мета есть.

Без пощады душа и рынок

Роковой ведут поединок,

На арене бесчестье и честь.

Появляется новая нота

Окончательного отсчета

Или чувство других планет.

Человек, я у звездной цели,

Но трава земной колыбели

По старинке — спасенье от бед.

 

* * *

Наш век кончается. К чему слова!

Взрывается тротил. Растет трава.

Как говорится: горе —не беда.

Тяжелый хлеб. Тяжелая вода.

 

* * *

Я встал ещё до рассвета

И в дымке подумалось мне,

Что нет на свободу запрета,

Особенно по весне.

 

Нам обрубали крылья —

Мы пели песнь топору.

Мы так привыкли к насилью,

Как не привыкают к добру.

 

* * *

Если дождь переходит в снег,

Если снег переходит в лёд,

Это светлые дни для всех,

Человечен такой переход.

 

Современники страшных дел,

Соплеменники странных лиц,

Мы изведали беспредел

В казематах, в стенах больниц.

 

Разве можно, чтоб каждый год

Нёс нагрузку трёх и пяти?

Для каких же таких свобод

Море крови должны мы пройти?

 

* * *

Весна. Конец тысячелетья.

Позорище враждебных сил.

Ругательные междометья.

Боеголовки. Рак. Тротил.

 

Я от тебя не отвратил

Такой напасти. Это время

Не для любви. Но всё ж я с теми,

Кто в этакие дни любил.

 

* * *

Я медлю и спешу. За все в ответе,

Взбираюсь со ступени на ступень.

Как будто первый день живу на свете,

Как будто я живу последний день.

 

* * *

Я жил в чужие, не мои года,

Мне атмосфера их была чужда,

Я не туда попал, казалось мне.

Какой разор, какой разлад в стране,

 

Не ведающей своего пути.

Слепец, не знал я, как себя найти,

Плутая, спотыкаясь иногда.

Я жил в чужие, не мои года.

 

* * *

На пряди разделенный водопад

Пузырится над камнем. Добела

Он раскалился. Серая скала

За ним сверкает радужно, как сад,

Где яблоки румяные висят.

 

Из некой бездны водопад во тьму

Обрушивается, рождая гром.

Мы жестами беседуем. К чему

Беседовать, когда он всем нутром

Так говорит. Немного отойдем.

 

Вся жизнь моя с гудением воды,

С броском тигриным воли, с крутизной,

С отвагою, с предчувствием беды, —

Вся жизнь моя предстала предо мной.

 

Предстала предо мною в полный рост —

Не параллель, не басня, не намек,

А между небом и землею мост,

Который я преодолеть не смог.

 

* * *

В глубокой ночи

И при свете дня

Приходит мысль,

Ощутима до дрожи:

Все меньше тех,

Кто старше меня,

Все больше тех,

Кто меня моложе.

 

* * *

Кем мы были на этой земле?

Кем уйдем, позабыв на столе

Незаконченной песни строку?

Кем мы были с тобой на веку?

 

Что мы поняли в жизни? К чему

Мы пришли? — Неподвластно уму

Бытие этих дней, этих лет.

Кто же даст мне сегодня ответ —

До того, как мы сгинем во мгле:

Кем мы были на этой земле?

 

* * *

Я твой должник

Который год.

Как долг возник?

Как он растет!

 

Долг — не в мошне,

И не солгу,

Сказав, — во мне,

Я весь в долгу.

 

Как долг верну?

Верну — когда?

Идти ко дну?

Блажь, ерунда.

 

Подняться ввысь!

В том вижу толк.

Отдать всю жизнь —

Верну ли долг?!

 

* * *

Так это и есть старость?

Да это же просто усталость,

Которую можно избыть,

Словно воды испить.

 

Когда наступает старость,

Не думать, сколько осталось,

А жить как в начале дней,

Только еще полней.

 

* * *

Жизнь вступила в полосу потерь.

Это пострашней, чем холод, голод.

Прямо в бездну приоткрыта дверь,

Из которой выхожу я в город.

 

Раньше спины старших, как забор,

Заслоняли долго бездну эту.

А теперь — неведомый простор,

Выход в неизвестность, в тайну, в Лету.

 

С глазу на глаз остаюсь с судьбой,

Ни к чему подсказка и оглядка.

Шаг вперед — я принимаю бой.

Поединок высшего порядка.

 

* * *

Истончается нить бытия,

На которой держалась моя

Домотканая жизнь, и темно

Этих будничных дней полотно.

И сучится дрожащая нить,

И удастся ли соединить

Этот вечно снующий челнок

С той основой, что я не сберег,

И, как вешний поток, как струя,

Истончается нить бытия.

 

* * *

Еще не все. Ещё хочу я камень

В фундамент зданья положить. Еще

Одну бы яблоню взрастить. И парус

Еще поднять над взморьем. И цветы,

Свою же обгоняя радость, шумно

Внести в родильный дом:

«Ну, кто там, кто там?»

 

Ещё хочу на сцену дерзко выйти

И Гамлета и Чацкого сыграть.

Хочу ещё читать в оригинале

Петрарку, Лорку и Омар Хайяма.

Ещё хочу пешком на север с юга

Равнинами России прошагать,

Весну плечом толкая загорелым:

«Скорей ступай, неси тепло друзьям!»

Еще не все. Пусть далеко начало,

Но и конца не видно...

 

* * *

Растаяла в копытном звоне

Та песнь, которую певал.

Что я успел? Где я бывал?

От лихолетья, от погони

Куда вы проскакали, кони?

Какой остался перевал?

Жизнь на последнем перегоне.

Я жить еще не начинал...

 

Из трагедии

С годами и дни обретают вес,

Хотя они тронуты болью,

Когда остается жизни в обрез,

Ценишь ее все более.

 

У тебя еще дел несметная рать,

И кажется жизнь погожей,

Но вот приходит пора умирать,

Не знаешь, а чувствуешь кожей.

 

И нервами чувствуешь, и порой

Соскальзываешь в истому,

В какую-то там за тою горой

Какую-то странную дрему.

 

* * *

Я к смерти не готов. Я жить хочу

И радоваться первому лучу,

И первой ласточке, стригущей этот воздух,

И капельке росы, что затерялась в звездах.

Когда подумаю, что некий час придет

И скажет: собирайся же, — вперед,

Пардон, не то, — назад, — мне так тоскливо.

И незамеченная у дороги ива

Покажется чудесной, а сосед,

Который причинил мне столько бед,

Предстанет положительным героем.

Здорово, брат! Противоречья скроем,

Прогоним прочь... Как мой удобен стол,

Хотя, признаться, в ветхость он пришел.

Пустяк, мы с ним еще такое скажем,

Блеснем в искусстве высшим пилотажем

И на орбиту выйдем, где орлы

Как воробьи снуют себе, малы.

Но нет причин для хвастовства. Работа

Ждет на столе, ждет новая забота.

Тянусь к перу, как к первому лучу.

Я к смерти не готов. Я жить хочу.

 

* * *

Адреса устаревают,

Телефоны устаревают,

Люди уходят.

Остаются блокноты.

Цифры стерлись,

Слова расползлись,

И только гвоздика,

Засушенная между страницами,

Красноречиво говорит:

Его нет,

Ее нет.

И только гвоздика

Кричит об их любви,

Молча,

Зажатая стершимися строками.

 

* * *

Лежат очки, а человека нет.

Где человек? О, невелик секрет.

Весенний день. Лучи донельзя колки.

Как стрелы, сквозь стекло проходит свет.

А где глаза? Лежат очки на полке.

Со стенки улыбается портрет.

Лежат очки, а человека нет.

 

* * *

Орган играет. Гроб на постаменте,

Тугим полукольцом стоят друзья.

Глухие всхлипы женщин.

Я заметил,

Что попрощаться до конца нельзя.

Что мы перед ушедшими в долгу,

И этот долг всегда мы помнить будем.

Я до сих пор привыкнуть не могу

К тому, что умирают люди.

 

* * *

Мертвеца провожают одами,

А живому было недодано.

Мертвеца провожают речами,

А при жизни о нем молчали.

 

Некрологи пишут хвалебные,

Обволакивают молебнами.

Мертвецу кладут иммортели,

А живому дарить не хотели…

 

Под громы органа, под крики ворон

Я думал об этом, идя с похорон.

И это была не жалость,

И вовсе не мягкотелость —

Жить безумно желалось,

К живым поближе хотелось.

И я швырял, удаляясь от беды,

К ногам прохожих, машинам под шины

Все ботанические сады,

Все цветочные магазины.

 

Я людям кричу, хоть не слышно им:

Живым — цветы!

Цветы — живым!

 

* * *

И поиск истины, и сильная любовь,

И тайна смерти в чем-то главном сходны,

И кажется — разгадки их бесплодны,

И думается: им не прекословь.

 

Нерасторжим их тройственный союз, —

Секрет не перестанет быть секретом.

Непостижим многовековый груз

Всего, что наговорено об этом,

 

Но мысль моя не может присмиреть

Или смириться с давнею загадкой,

Пускай наполовину, пусть на треть,

Пускай на четверть — явно иль украдкой, —

Но вырвать у природы должен я

Последнюю разгадку бытия.

 

* * *

Вскинешься ночью, еще до птиц,

И вдруг поймешь, что жизнь на излете,

Еще будет несколько ярых зарниц,

И несколько чистых мгновений в работе,

И несколько дружески-радостных лиц,

И несколько строф или целых страниц,

Но сердце вконец истомится в заботе

И ринется птицей подстреленной — ниц.

 

* * *

И смерть вроде стала обычным обрядом.

Ложатся в могилу стоявшие рядом.

И жизнь заставляет привыкнуть к потерям.

И новым друзьям неохотно мы верим.

И вот мы подходим к последнему краю.

А что там за ним — я не знаю, не знаю.

 

* * *

Завещаний не пишем

Потому, что когда умираем,

Мы оставляем

Не сундуки,

Не особняки, —

Жизнь — нашим детям и внукам,

Землю — своим землякам,

Солнце и песни — векам,

Смерть, сгубившую нас, — наукам.

 

* * *

Мы все кончаемся в начале

Какого-то куска пути,

Который людям завещали

Без нас по-нашему пройти.

И невозможно нам проверить,

Как выполняют наш завет,

И остаётся только верить

В ту даль годов, где нас уж нет.

 

* * *

Когда работаю, я плохо верю в смерть.

Я попросту в нее не верю.

Работа делает меня бессмертным,

Включенным во вселенную навеки.

Работа делает меня планетой,

Или дорогой, или водопадом.

Что говорить, мы умираем — люди,

Но человек не умирает.

 

* * *

Перед смертью жизнь немного медлит,

Будто бы вода над водосбросом,

Медлит и не хочет падать в бездну,

Но, отчаясь, падает...

 

* * *

Я не хотел бы умереть весной,

Когда сирень цветет неудержимо,

Когда в бездонном небе надо мной

Седые льдинки проплывают мимо.

 

Не нравится мне летом умирать,

Когда кипит листва, и рдеют розы,

И зеленью горит речная гладь,

И мимо щек, звеня, снуют стрекозы.

 

Легко ль уйти по осени, когда

Плоды с деревьев тянутся к нам в руки?

Еще тепло, хотя прошла страда,

И некогда мне думать о разлуке.

 

Уйти зимой? Что может быть грустней?

Да это было бы и впрямь жестоко:

Родных заставить мерзнуть и друзей,

К тому же до весны так недалеко...

 

Вместо послесловия

Товарищ мне сказал: «Ведь ты за кадром...»

С сочувствием, а может быть, желая

Меня поддеть. Ну что же — промолчу.

Нет, мой любезный, лучше я отвечу.

Ты думаешь, что, мирный, тихий с виду,

Я только то и делал, что писал

Элегии, послания, пейзажи

И дятлом бил по книжному стволу?

 

Ты думаешь, что жизнь не обжигала

Бедой, морозом, ненавистью, жутью,

В лицо мне не дышала перегаром

Вина и горечи? И грязным ногтем

В меня не тыкал отставной болван?

(Но я его жестокость, черствость, грубость

Не переадресовывал народу.)

 

Ты думаешь, что я не испытал

Бездомности, когда и небо — крыша?

{А «холод» — «голод» крепко рифмовались,

Хотя, признаться, было не до рифм.)

 

Ты думаешь, я спал себе беспечно?

Нет, было все не так. В пятнадцать лет

По крутосклонам ночью к «Арсеналу»

Я топал. А за мной плелась заря

И останавливалась на мгновенье

У проходной, чтоб пропуск предъявить.

 

Поздней другой зарей был обожжен я.

Родня в войну погибла у меня,

Три поколения семьи несметной

Пожарищем смело с лица Земли.

Как удивительно, что не сгорел я,

Что с дымом душегубок не взлетел,

Что на ветру мой пепел не развеян,

Что память остается, как и совесть,

Со мной, при мне... Семнадцатого марта

Сразившая отца навылет пуля

Во мне застряла... Так вот и живу.

У времени стою на карауле,

А караул мой, видно, несменяем

Пожизненно...

Так что же — я за кадром!

 

Тут помолчу...