17 августа исполнилось бы 95 лет Льву
Валериановичу Куклину (1931–2004) — русскому советскому поэту, писателю,
сценаристу, поэту-песеннику. Диапазон его творчества обширен: стихи, песни,
киносценарии, фантастические рассказы, эпиграммы, критические статьи — наверно,
нет такого жанра, в котором он не попробовал свои силы. Но прежде всего он был
поэтом. Его стихи пронизаны романтикой странствий и суровой правдой жизни. Он
автор книг для взрослых и детей. Не было в Советском Союзе человека, который не
знал бы песни на стихи Льва Куклина «Голубые города», «Качает, качает...», «Что
у вас, ребята, в рюкзаках?», «Песня о первой любви» («Чайки за кормой верны
кораблю»)... Творчество Льва Куклина — это художественная хроника поколения,
искавшего истину в таежных маршрутах и геологических экспедициях. Он жил,
следуя строкам своих стихов:
Поэт обязан быть голодным:
Быть сытым — грех!
Поэт обязан быть свободным,
Свободней всех!
Иметь несломленную гордость,
Лишь с ней — успех!
И сердце, верное, как компас,
При смене всех!
Лев Куклин родился 17 августа 1931 года в Новозыбкове Брянской области, в межнациональной семье. Здесь проживало большое семейство близких родственников Льва Куклина по матери. Мать, Буня Исааковна Тест, родилась в ноябре 1907 года на «Малостовке», так назывался район Новозыбкова среди местного населения. Жили здесь в основном еврейские ремесленники. В семье Буня была пятым ребёнком, старше её были три брата и сестра Рахиль. В начале 1918 года умер отец, которому не было и сорока. В семью пришёл и голод, и холод. Революция, война, разруха. Старший брат Иосиф ушёл добровольцем на фронт и там погиб. Следующему брату было около шестнадцати. Но семья выстояла, выжила, дети учились и кончили школу. Буня и её сестра Рахиль не только учились, но и учили других. Это давало какой-то заработок. В 1925 году Буня уехала в Ленинград, поступила в Горный институт, где училась старшая сестра Рахиль, поселилась с ней в студенческом общежитии. Вместе с ней учился и кончил институт её будущий муж Валериан Александрович Куклин, родом из города Вельска, Архангельской области. В конце третьего курса Буня Исааковна вышла за него замуж.
После окончания института в 1931 году они
поступили на работу, которая была связана с длительными командировками, в
институт геологии Арктики в Ленинграде. Оба являлись инженерами-геологами,
полярниками, принимали участие в экспедициях на Новую Землю, представляющую
группу островов в Северном Ледовитом океане, около четверти которых покрыты
материковым льдом. Валериан Куклин уехал в экспедицию на Новую Землю, жена
находилась в экспедициях на Новой Земле в 1932, 1934 годах. Буня была на Новой
Земле чудом осталась в живых после нападения белой медведицы. В честь неё на
архипелаге Новая Земля появились географические названия: «Мыс Бунин» на
острове Южный и «Полуостров Тест».
До получения декретного отпуска работала в
Ленинграде. Затем уехала к родителям, в Новозыбков, где родился её первенец —
Лев. После вернулась в институт, где проработала всю свою трудовую жизнь, с
перерывом на военное время, когда жила и работала в Архангельской области. В
1938 году родилась дочь Ирина, ставшая со временем историком, кандидатом
исторических наук, старшим научным сотрудником, работала в институте Академии
наук.
Ранние детские годы будущего поэта прошли в
Новозыбкове. Как он сам об этом вспоминает: «Новозыбков был славен, помню,
яблоневыми садами, большим прудом в центре спичечной фабрикой, выпускающей
спички «Малютка». Так что первые мои шаги сделаны по брянской земле, и первые
слова произнесены тут же». В середине 1930-х семья переехала в Ленинград.
Когда началась Отечественная война, детей в Ленинграде не было. Перед войной
Лев окончил в Ленинграде два класса и с сестрой Ириной был отправлен на лето к
родителям мужа в город Вельск Архангельской области, что возможно, спасло ему
жизнь. Отца почти сразу вызвали в военкомат, он начал работать на фронт по
изысканию посадочных площадок для самолётов. Когда немцы подошли вплотную к
Ленинграду, работы прекратились. Буня Исааковна с мужем оказались в блокадном
городе. Валериан Куклин умер от истощения в апреле 1942 года. Сыну Лёве тогда
было десять лет, а Ирине — три года. Буне Исааковне в дальнейшем пришлось одной
растить своих детей и дать им достойное образование.
Весной 1942 года мать эвакуировалась к детям
в город Вельск, где до 1946 года работала старшим инспектором Северо-Двинского
исправительно-трудового лагеря, затем вернулась в Ленинград. С 1950 по 1955 год
с небольшой группой проводила изучение осадочных пород в районе Арктики —
Лено-Олекском районе, куда выезжала для изучения и сбора материала. В
результате всесторонней обработки этих материалов была написана большая
монография. Приходилось работать ещё в институте, главным образом в связи с преподаванием.
На пенсию Буня Тест ушла в 59 лет, прожив на свете 90 лет (1907—1997).
Во время войны Лев находился в городе
Вельске, Архангельской области, в семье родителей отца. Вот что вспоминал он о
том периоде своей жизни: «Наш маленький городок, затерянный на обширных
лесных и снежных пространствах Архангельской области, всю войну не знал
затемнения, впрочем, электричества тоже. Для слабосильной районной
электростанции не хватало топлива. Выкручивались кто как — у некоторых
запасливых счастливцев сохранились ещё допотопные, керосиновые лампы без
стёкол, но большинство обходились самодельными коптилками, а иногда и лучинами».
В Вельске Лёва окончил семилетнюю школу.
Подрабатывал на лесозаготовке, работал перевозчиком на реке Вага, был учеником
токаря в маленьких вагоноремонтных мастерских. После войны вернулся в
Ленинград. Стихи стал сочинять еще в школе, первые стихи опубликовал в
пионерских газетах, когда ему было 15 лет. В 1947 году его стихи были включены
в сборник «Первая встреча» стихов школьников — учащихся студии литературного
творчества ленинградского Дворца пионеров. Романтические, еще не вполне
самостоятельные строки 16-летнего старшеклассника были «сделаны» вполне
профессионально.
После окончания средней школы Лев решил пойти
по стопам родителей, поступил в Ленинградский горный институт, который окончил
в 1954 году, получив диплом инженера-геолога. После окончания вуза трудился
геологом и инженером в Казахстане, куда уехал по распределению. То был первый
год освоения целинных земель. Геологические впечатления и целинная страда
отразились в его первой книге «Соседям по жизни» (1958). Книга пронизана
типичной для тех лет «романтикой дальних дорог». Но для Куклина она не была
данью моде: большинство стихов было привезено им из экспедиций, посвящено «соседям
по жизни», прежде всего коллегам-геологам — «чернорабочей интеллигенции», по
меткому определению автора. Впечатления от поездок по стране, встречи с самыми
разными людьми стали фундаментом его первых книг «Необходимость», «Рудник
радости». Стихи Куклина тех лет звучат приподнято, подчас не лишены риторики
(«Здесь вырастет город как мы мечтали», «Только молодость, только руки, и
четверть земного шара в руках!»), романтических преувеличений («Помнишь? Это на
северной станции было: Запоздав на полгода к нам почта пришла...»), что не
мешало им пользоваться популярностью. Аудиторию, в особенности молодежную,
привлекал пафос открытия мира («Проверенные походной судьбою, принеся на
подошвах пыль полумира, наконец-то мы оба вернулись с тобою, ты — с Чукотки, я
— с Памира»), привлекали живые интонации, необычные ритмы стихов, броская
афористичность, неожиданные образы, резко выделявшиеся на общем аскетическом
фоне тогдашней поэзии: «Все перепуталось в этом просторе. Не разберешь, где
быль, а где сказка. Художник кисть окунает в море ― у него кончилась синяя
краска...» («Утро на море»). В годы поэтического «бума» пятидесятых годов имя
Льва Куклина стало «знаковым»: на общем фоне тогдашней поэзии его стихи
казались вызывающе экстравагантными, дерзко метафоричными. Хотя порой он умел
писать с обезоруживающей ясностью и простотой. Его строки переписывались,
запоминались наизусть:
Это больно. Я знаю. Но сильный — дерзает.
Пусть мороз, пусть пурга, пусть дорога
трудна, —
Только мелкие лужи до дна промерзают,
Только мелкие души промерзают до дна.
С годами в творчестве поэта возобладали
именно эти черты: четкость письма, запоминаемость, афористичность. В любовной
лирике Куклин умел тонко передать юношескую диалектику чувств, их максимализм и
чистоту: «Она любила его так, что боялась ходить мимо. Вслух она сказала:
«Дурак!», а про себя: «Любимый!» Губами она сказала: «Пусти!», а сердцем:
«Прижми сильнее!» Но он уехал. Он все простил и не простился с нею...»
Около десяти лет проработал Лев Куклин по
специальности, начальником геологоразведочной партии. Он привнес в советскую
литературу свежий ветер полевой романтики, избежав при этом плакатного
схематизма. Его метафорический ряд часто строится на конкретных, осязаемых
деталях быта путешественника, которые под пером мастера приобретают
символическое звучание. Эволюция автора шла от звонких, мажорных интонаций
ранних лет к более глубокой, элегической философской лирике зрелого периода. В
1961 году молодого геолога принимают в Союз писателей. Жизненная позиция Льва
Куклина с исключительной точностью выражена в стихотворении «Анкета»,
включённое в одноимённый сборник. В нём поэт заявляет чётко и безапелляционно:
«Пусть я бы мог сказать в анкете,
Особый счёт ведя годам:
«Любви, единственной на свете,
Не предавал и не предам!
Да, ошибался. Ушибался!
Не клеветал. Не воровал.
В корыстный час не продавался,
Своих друзей не предавал».
И ниже, жизнь до дна исчисляя,
Я почерк свой потороплю:
«Нет, Родины другой не мыслю,
Со всем, что есть на ней, люблю!»
Все его произведения объединяет любовь к
истории нашей Родины, людям, вера в торжество добра над злом, господства
порядочности и справедливости. В более поздних поэтических сборниках усилилось
тяготение к традиционным ритмам, к более спокойной повествовательности, но
романтическое восприятие мира сохранялось, хотя и становилось все более
сложным. Многие стихи, как и прежде, рождались в поездках, но теперь это были
поездки литератора-профессионала (циклы стихов об Англии, Франции, Японии,
поэма о строительстве БАМа). Его произведения утверждают ценности мужества,
профессиональной чести и бескорыстной дружбы. Гражданская лирика соседствует с
проникновенными строками о любви и верности. «Поэзия Куклина обладает редким
даром — она умеет говорить о высоком без пафоса и о личном без пошлости. Это
голос поколения, которое умело мечтать и строить города, не теряя при этом
нежности сердца.» (Редакция Lit-ra.su)
Куклин: «Я много ездил, побывал в Англии,
Австрии, Болгарии, Венгрии, Германии, Дании, на Кубе, в Марокко, Польше,
Чехословакии, Румынии, Швеции, Финляндии, Франции, Югославии, Японии ... И
отовсюду я привозил либо стихи, либо очерки! Из последних работ: книги новых
стихов «Автострада», «Сохранение огня»; три фантастических рассказа в сборнике
«Часы с вариантами»; два очерка о Кубе и Японии в журнале «Весь мир». Должен
появиться цикл стихов в журнале Нева»». Пространство текстов охватывает
бескрайний Север, Сибирь и Дальний Восток, формируя уникальный топос
странствий. Неоднократно бывал в городе Кировске. Автор «Песни о Кировске» («В
стылой тундре за Полярным кругом…», 1979), стихотворений «Кто за Полярным
кругом не был…», «Белою полярного метелью…», «Африканца»; рассказа «Прыжковые
лыжи» (в котором Кировск выведен под названием Снежногорск) и очерка о Кольской
сверхглубокой скважине «Репортаж из подземного «космоса» (совместно с Анатолием
Томилиным и Александром Шалимовым). Творческое наследие Льва Куклина — это
уникальный синтез суровой «мужской» лирики и утонченной петербургской
интеллигентности, где романтика дальних странствий переплетается с глубоким
чувством гражданского долга. В рассказах с документальной точностью воссозданы
будни геологических партий и характеры людей, ежедневно преодолевающих стихию.
Лирический герой Куклина человек действия, геолог, моряк или строитель, для
которого нравственный выбор неотделим от профессионального призвания. Многие
стихи посвящены людям труда — строителю мостов, бетонщику, хлеборобу, часовых
дел мастеру, хирургу, скрипичных дел мастеру, скрипачу, композитору,
космонавту, ткачихе, художнику и многим другим.
У Куклина целый ряд книжек для детей: «Дядя
Бим и дядя Бом», «В гостях у тучи», «Кто сильней?», «Какого цвета лук?», «Кто
работает для вас?», «Путешествие по квартире», «Ромашки на кармашках»,
«Дедушкин праздник» и другие. В детских стихах Льва Куклина множество забавных
происшествий. Кенгурёнок закрывается в маминой сумке и не отпирает ее; зайцы
катаются на коньках, а коза — с горки на лыжах, старички дядя Бим и дядя Бом
покидают дедушкины часы, кошка пробирается на кухню и путает буквы в словах. В
его книжках, веселых, смешных, есть над чем и задуматься, и помечтать, и
поразмышлять. Среди прозаических произведений Куклина, обращенных в основном к
юношеству, ― повести «Порядок на борту» (1975), «Нам в сорок третьем выдали
медали…» (1985), «Пара дуэльных пистолетов» (1987), «Любовь Оксаны Лунько»
(1991), сборники рассказов «Динамитный патрон» (1984) и «Операция Снег».
Герои рассказов Льва Куклина — люди самых
разных профессий: летчик и художник, врач и спортсмен, моряк и
инженер-гидростроитель, физик и геолог. В рассказах идет разговор о вопросах,
которые волнуют каждого, — о смысле жизни, о назначении человека, о дорогах,
которые мы выбираем, о любви и долге. В книге «Год лошади» (1999) собраны
работы писателя в жанре фантастики. В его литературном багаже много
научно-фантастических произведений. Широк диапазон творческих интересов Л.В.
Куклина: гражданская лирика, стихи о любви, поэтические репортажи о зарубежных
путешествиях, стихи научно-фантастического плана, стихи, ставшие песнями. Лев
Куклин — автор более 50 книг для взрослых и детей. Его стихи, песни и рассказы
переведены на два десятка языков мира, в том числе английский, французский,
японский и ряд языков народов ближнего зарубежья.
Родителям будет интересна книга «Несколько
школьных «почему?»: Раздумья о воспитании», в ней три части. В первой «Эрозия
грамотности» поднимаются вопросы о нравственных ценностях, которые иногда
подменяются ценностями мнимыми у недостаточно зрелых молодых и не очень молодых
людей. Вторая часть «Взрослым о детях» — цикл коротких рассказов, в каждом из
которых есть своя педагогическая «изюминка», неожиданный ход. О третьей части —
«Антошкиной книжке» — сам автор говорит так: «Подобную книгу в принципе мог бы
написать любой ребенок... если бы он умел писать».
Это был прекрасный поэт, типичный
шестидесятник. «Живой человек — Лева Куклин!» — не раз одобрительно говорил
Вадим Сергеевич Шефнер, когда речь заходила об этом самобытном, талантливом
человеке. Точнее не скажешь: и в творчестве, и в повседневной жизни Лев
Валерианович был необыкновенно активен, энергичен, поразительно много успевал
сделать — писал стихи, тексты для песен, прозу, был острым критиком, автором
глубоких литературоведческих исследований, детским поэтом, едким эпиграммистом…
Он всегда готов был вступить в полемику, был принципиален и непримирим, для
него не существовали авторитеты, когда дело касалось профессии, литературы,
умел аргументированно отстаивать свою позицию.
Невысокого роста, с добродушной улыбкой, с
виду белый и пушистый, Куклин на самом деле был жестким, прямолинейным и резким
в суждениях. Бездари и прощелыги как огня боялись его саркастических,
уничижительных оценок. Досталось от поэта и «демократам», в 90-х захватившим
власть в нашей стране. «И боль несу в своей сердечной сумке», — так определяет
поэт свое мироощущение на исходе столетия. В произведениях последних лет все
отчетливее звучали ноты тревоги за судьбы страны и мира, разочарования в
романтических идеалах. Характерны названия некоторых стихов из книги
«Сохранение огня» (1994): «У края пропасти», «Плач по Родине», «Плач по
великому городу», «Плач по былому величию русской земли».
Последнее десятилетие ХХ века автор работал
как критик и литературовед. Регулярно выступал с очерками, критическими и
публицистическими статьями, опубликовал более 150 очерков (в том числе книгу
очерков «Корабли начинаются с имени». Л., 1982), критических и
литературоведческих статей. В 1997 году в серии «Миниатюрная библиотека поэзии»
он выпустил книжечку своих эпиграмм и шуток.
В 2001-2002 г.г. опубликованы Сочинения в
двух книгах: «Стихи конца века» и «Мысли моего века». Книгу «Рассказы конца
века» можно рассматривать как продолжение этой своеобразной серии «Прощание с
XX веком», так и в качестве совершенно самостоятельного издания. В книгу
включены двадцать шесть рассказов и три повести о современности, написанные
живым образным языком и окрашенные неповторимым добрым юмором. Его
натуралистическую любовную прозу критики признали пока самой яркой и
выразительной в русской литературе XXI века. В томе «Стихи конца века» много
стихов о великих людях. Тут и Моцарт, и Шопен, и художник Саврасов, и Чехов, и
Джек Лондон, и знаменитый русский филолог с французской фамилией — Иван
Александрович Бодуэн де Куртенэ. Илья Фоняков: «В целом же «стихи о великих» у
Куклина очень живые, отнюдь не кажутся книжными и обладают определенной
внутренней актуальностью: среди сегодняшней суеты и нравственной неразберихи
важно напомнить о неких столпах, устоях, без коих немыслим мир интеллигентного
человека. Впрочем, ту же задачу решает Куклин и в своих стихах о «невеликих»:
деревенском мужике Иване Андреиче, сыроваре Дионисии, богомазе Василии
Кравцове, «человеке, плетущем лапти» (который у Куклина отнюдь не традиционен:
«молодой, небородатый, в модных цейсовских очках»). Куклин откровенно любуется
своими героями, и это опять-таки представляется актуальным на фоне многих
стихов, авторы коих склонны любоваться исключительно самими собой. Конечно,
поэт по-прежнему не чужд и прямого лирического самораскрытия — есть целый
раздел в книге, озаглавленный «Жестокая лирика», в котором — свои удачи. Иногда
это — поистине страшные удачи:
Бабка стоит в переходе метро,
Тянет ладошку:
«Ради Христа, вспомогите на смерть…» —
Шепчет тоскливо.
Боже ты мой, до чего ж мы дошли
В нашей гордыне!
Прося уже не на жизнь, а на смерть:
Выбора нету…»
Куклин выступал как составитель ряда
сборников и антологий, среди которых наиболее значительны «Кибернетический
Пегас. Наука и фантастика в русской и советской поэзии» (Л., 1989), «XX век в
эпиграммах от А до Я» (СПб., 2002), «Мысли в рассрочку» (Собр. афоризмов. Т. I.
СПб., 2004) и «Мысли взаймы» (Собр. афоризмов. Т. II. СПб., 2004). За два года
после внезапной кончины Льва Куклина составленный им изящный томик «Вечный
полдень любви. Четыре века русской эротической поэзии». (СПб., 2005).
Важной областью творчества Куклина явилось
создание песен. Стихотворения Куклина легко ложились на музыку, и он стал одним
из самых востребованных поэтов-песенников. За четверть века сотрудничества с
композиторами Андреем Петровым, Александром Колкером, Станиславом Пожлаковым,
Олегом Хромушиным, Юрием Зарицким и другими им написано более 250 произведений.
В их числе «Песня о голубых городах» (из кинофильма «Два воскресенья», муз. А.
Петрова), «Качает, качает…» (из спектакля «Иду на грозу», муз. А. Колкера),
«Что у вас, ребята, в рюкзаках?» (муз. Ю. Зарицкого), «Звёзды в кондукторской
сумке: песня-мечта» (муз. А. Петрова). Он автор текстов песен к кинофильмам
«Макар-следопыт», «Выстрел в спину». Песню Льва Куклина и композитора Олега
Хромушина «Сколько нас» знают многие ребята. За нее авторы получили звания
лауреатов в конкурсе на лучшую песню, который состоялся в 1978 году. С
композитором Ниной Осетровой-Яковлевой был придуман целый сборник песен для
дошколят. Он называется «На лужайке, на лугу». Куклин написал 12 песен для
музыкального спектакля «Ошибки молодости» (композитор Г. Сорочан).
Выполнил перевод слов польской песни «Раз,
только лишь раз», с которой Эдуард Хиль занял второе место на Международном
фестивале песни в Сопоте в 1965 году. Песни Куклина получали отличия на
всесоюзных и международных конкурсах. Песни на стихи поэта композиторов Андрея
Петрова, Виктора Лебедева, Юрия Фалика (цикл «Песни Беранже» в вольном переводе
Куклина) звучали в концертах Ленинградской филармонии. Сам Лев Куклин выступил
здесь дважды в программах традиционного «Дня поэзии» — в октябре 1982-го в Большом
зале, 7 ноября 1988 года — в Малом зале имени Глинки. Поэт написал либретто к
исторической опере Ю. Зарицкого «Меч кузнеца» (1973) по пьесе «Девичье озеро»,
к опере «Песни Белого моря» (1977).
Вышли сборники его песен: «Ни пуха ни пера!»
(1972), «На лужайке, на лугу» (1975), «Майские песни» (1975), «Былинный край»
(1975), «Я верю» (1977), «Олимпийские надежды — мы!» (1980), «В нас вечно
музыка жива» (2006); либретто к операм: «Утренний снег» по мотивам рассказа К.
Паустовского «Снег» (1963, комн. Д. Прицкер), «Меч кузнеца Кудекуша» по мотивам
пьесы Д. Щеглова «Девичье озеро» (1969, комп. Ю. Зарицкий); кантаты «Песни
Белого моря» (1984, комп. Г. Белов).
Лев Куклин: «Одна из последних моих работ
в этом жанре-песня-реквием «Мы — эмигранты в собственной стране...» часто
звучат с эстрады и по радио, и в зале — всегда слезы. Мои стихи и песни, а
также рассказы (фантастические) переводились на полтора десятка языков. По моим
сценариям поставлены документальные фильмы «Ночи полчаса», «Балтийцы», «Ступени
в подземельное царство», кинокомедия «Его звали Роберт», телефильм «Песни и
праздники», «Утренний снег». По моим либретто поставлены: радиоопера «Песни
Белого моря», опера «Меч кузнеца», мюзикл «Ошибки молодости» (в соавторстве с
Кириллом Ласкари), премьера которого состоялась в Вологодском музыкальном
театре в 1987 году.»
Перу Куклина принадлежат сценарии нескольких
художественных и документальных фильмов, наиболее известные — «Его звали
Роберт» (в соавторстве с Ю. Принцевым, поставлен «Ленфильмом» в 1967), телефильм
«Утренний снег», фильмы «Ступени в подземное царство», «Балтийцы», «Ночи
полчаса» (1966), «Своя судьба, своя строка» (1973), «Песни и праздники» (1974),
«Корабелы» (1980). За сценарий фантастического фильма «Его звали Роберт» он
получил литературную премию имени Александра Беляева, которую в шутку называл
Нобеляевской. Получал премии в номинации «Серия научно-популярных публикаций» —
за серию художественно-публицистических эссе (2004).
«А меня за рубеж не отпустят луга» — эта
строчка из стихотворения Льва Куклина, привлекает своей искренностью и
цельностью… Не нужно высоких слов о Родине, о своей любви к ней, можно вот так
просто сказать и каждый почувствует, как любит поэт свою землю. Для Льва
Валериановича — это конкретная точка России, которая была у него на склоне
последних лет, деревня Кобралово, куда он уезжал от шумного Санкт-Петербурга. С
1991 года он обихаживал этот уголок гатчинской земли, сажал яблони и сливы,
следил, чтоб их не повредил жучок-червячок, выращивал картошку, огурцы,
помидоры для себя и своего семейства. С редкостной заботой и вниманием он
относился к кабачкам и бобам. «С каждым кабачком, — рассказывала его
супруга Светлана Яковлевна, — он обращался как с ребёнком, любимым и
единственным. Сажал строго по правилам, щедро поливал в засушливую пору и зорко
следил за их ростом. А потом, когда снимал кабачки с грядки, измерял длину и
ширину, и эти данные заносил в тетрадь, в которой уже скопилось сведения о
других кабачках предыдущих лет. По его данным можно было написать научную статью
на тему: «Как правильно выращивать кабачки в климатической зоне Северо-запада».
В Кобралове его занимали не только садоводческие заботы, ему здесь хорошо
писалось. Земля давала опору для творчества.
Лев Валерианович был женат дважды. Второй
супругой поэта стала Светлана. Светлана Яковлевна вспоминала: «Я седьмая в
СССР, кто получил удостоверение инструктора по горным лыжам, а еще в большой
теннис играю и шикарно плаваю... Я за Львом Валериановичем по экспедициям
столько набегалась. Мы в 1956 году поженились, когда он был главным геологом в
геологоразведочной партии. Кстати, все, что он написал, происходило либо с ним
самим, либо на его глазах. Ничего не выдумывал.
Знаете, Лев Валерианович болел. Два года
лежал с почками. У него были и клинические смерти, и куча операций. Думала, ну
как его восстановить, и придумала. Начала каждый день вызывать к нему наших
знакомых приятельниц. Купила семь модных дорогих рубашек и каждое утро после
уколов, после процедур надевала на него новую. Потом приходила моя какая-нибудь
красивая подруга. И он начинал восставать, понимаете, он начинал шевелиться.
Любое внимание женщины, даже перед смертью, оно приятно. И я его выходила.
Через неделю, когда он уже начал поднимать голову и разговаривать, я смеялась:
«Левка, ну ты даешь, как тебе какую бабу приведешь, так ты весь живчик, а со
мной — то болит, се болит». Он отвечал: «Заинька, не могу же я перед женщиной
показать, что я слабак»...Отношения между мужчиной и женщиной — единственная
тема, которая до самой смерти волнует всех. Любить и быть любимым — это же
такой простор для жизни, счастья. Многие принимают страсть за любовь, но
страсть быстро проходит. Только умная женщина может перевести страсть в чувство
любви, потом в чувство счастья, потом в чувство дружбы. Чувство дружбы — в
чувство благодарности и в старости — в чувство необходимости.
— Расскажите, как вы с ним познакомились. Вы
тоже геолог?
— Я экскурсовод. Почти полвека вожу туристов
по Санкт-Петербургу, вывожу наши группы за границу, долго работала в Таиланде.
А к Льву Валериановичу меня привела двоюродная сестра, сказала: пойдем
познакомлю тебя с поэтом, у него дома творческая богема собирается. Я неделю
готовилась к встрече в библиотеке. Выписывала цитаты, заучивала стихи. Пришла,
вся шурша шпаргалками, села в уголок и стала ждать, когда о поэзии заговорят. А
у него собрались тетки в брюликах, ни о какой поэзии и речи не заходило.
Разлили вино. Я сухого вина не знала, у нас дома пили только портвейн. Когда я
попробовала, то первая и последняя мысль моя была, а люди-то бедные — вино не
сладкое. И заснула в кресле. А когда проснулась, то встряла в разговор о
погоде. Из угла вякнула — да, это событие очень хорошо отражено в
«Ленинградской правде». Все замерли, подумали, что я домработница. На следующее
утро звонок: «Алло, девушка. Вы написали обещанную рецензию на мою книгу
«Половая жизнь Рембрандта»? Что, думаю, я там пьяная наобещала. Расплакалась и
повесила трубку. Снова звонок: «Светлана, это Лёва. Не обижайтесь. Дело в том,
что моя мама купила новую шляпку. Приходите обмывать». Вот с этого момента
началось что-то невероятное. Он вскоре уехал в экспедицию, а я пошла к ректору
института, училась тогда на втором курсе, и попросила меня отпустить к Льву
Куклину в связи с большой любовью. Так и написала ему в заявлении. Он посмотрел
на меня и написал резолюцию: «Выдать досрочно стипендию и отпустить на две
недели». На кафедре физкультуры мне выдали лыжный костюм, лыжи. Мама Льва
Валериановича подарила ватник. Я купила бутылку коньяка, батон хлеба и поехала
за Полярный круг. Мы прожили в землянке десять дней, а потом вернулись в город
и расписались».
Вдова после смерти Льва Куклина сохранила и
опубликовала его творческое наследие: подготовила к выходу детские
стихотворения, книгу «Вечный полдень любви» (составленную мужем), а также
сборник «О любви». Куклин всю жизнь собирал пивные кружки. Светлана Яковлевна
передала уникальную коллекцию внуку Роме.
Скончался Лев Валерианович 22 июня 2004 года
в Санкт-Петербурге. Похоронен на Смоленском православном кладбище Петербурга.
Б. Никольский: «Cтихотворный цикл был уже подготовлен к печати, когда пришло
неожиданное горестное сообщение: Лев Куклин умер. Первая реакция: не может
быть! Как же так — ведь только неделю назад он заходил в редакцию, как обычно,
полный сил, замыслов, планов… Он оставил мне новую статью, и мы договорились,
что через несколько дней созвонимся и поговорим о ней. Не думал я тогда, что в
следующий раз увижу его на Смоленском кладбище, там, где уже лежат его друзья
по литературной молодости: Олег Тарутин и Леонид Агеев… Для меня уход Льва
Куклина — особенно горькая потеря. Я знал его еще со школьных лет, еще с той
поры, когда мы ходили в литературную студию Дворца пионеров, к Глебу Семенову.
Лев Куклин был, что называется, мастер на все руки: он писал стихи, песни, киносценарии,
фантастические рассказы, эпиграммы, критические статьи — наверно, нет такого
жанра, в котором он не попробовал свои силы. Он никогда не боялся вступать в
самую острую полемику, не смущаясь тем, что его точка зрения расходится с
“общепринятым” мнением. Но прежде всего он был поэтом. Даже в наше весьма
сложное для писателей время он систематически издавался — его книги были
интересны и издателям, и читателям. Это главное. Лев Куклин был постоянным
автором и настоящим другом нашего журнала. Когда недавно на журнальных
страницах появился специальный раздел — “Клуб друзей „Невы””, я был уверен, что
одним из первых в нем по праву выступит Лев Куклин. Не вышло. Судьба
распорядилась по-другому».
На памятнике поэта выбиты слова:
И в смерти я не выкажу смирения,
Пусть оборвётся вдруг житьё-бытьё —
Толкаю дверь в иные измерения:
Мечтание спасение моё!
Лев Куклин оставил после себя 60 книг, 250
статей, 200 песен... Борис Друян: «Он ушел, оставив всем нам свой
«Неприкосновенный Запас Любви, Нежности, Доброты»…В Новозыбковском
краеведческом музее имеется стенд, посвященный Льву Куклину.
Моя судьба
И беда, и печали
Нас с тобой повенчали.
Я на смерть свысока
Смотрел с седла,
И не раз у виска
Она прошла!
И любовь цветом алым
Расцвела небывалым!
Плыл огонь от костра,
Как маков цвет.
Нам печаль не сестра,
И смерти — нет!
Любовь была
Светлым-светла,
Жизнь напрасно не прошла!
Вспоминаю я снова
Все себя молодого.
От росы в серебре,
Цвели цветы...
Словно степь на заре,
Мне снишься ты!
Вы еще не спросили
О стране, о России.
На виду всей земли
Мы встали в рост.
Сквозь года пронесли
Свет алых звезд!
И живем, как и прежде,
Мы в любви и надежде.
Слышу я: за окном поет труба, —
То гремит, словно гром, моя судьба!
В степях кружил, с конем дружил, —
Трижды молодость прожил!
https://lavkapisateley.spb.ru/enciklopediya/k/kuklin--418
https://mbuknkm.narod.ru/lev-valerianovich-kuklin.html
https://www.eg.ru/society/27988/
https://magazines.gorky.media/neva/2004/2/stihi-koncza-veka.html
http://az-libr.ru/Persons/000/Src/0010/dbe62583.shtml
https://magazines.gorky.media/neva/2004/8/stihi-561.html
https://art.novozybkov.su/?p=16625
https://lit-ra.su/lev-kuklin/stihi-2157
https://stihi.ru/2020/04/25/1185
Сочинения:
Необходимость. Стихи. «Сов. писатель», 1961
г.
«Рудник радости» (1964),
Какого цвета луг?: Стихи. Л., 1967;
Кто работает для вас?: Песни. Л., 1967;
Цирк зверей. Л., 1968;
Зеленая планета: Новая кн. стихов. Л., 1969;
Антенна: Кн. новых стихов. Л., 1970;
Дядя Бим и дядя Бом: Веселые стихи для детей.
Л., 1971;
Дедушкин праздник: Рассказ. Л., 1971;
Кто сильней?: Стихи. Л., 1971;
Ни пуха, ни пера!: Песни. Л., 1972;
В гостях у тучи. Стихи. «Детская литература»,
1974 г.
Имя-отчество: Стихи. Л., 1974;
Кто как одет? М., 1975;
Порядок на борту! Повесть. «Детская
литература», 1975 г.
Зов: Стихи. М., 1977;
Я верю: Стих., песни. Л., 1977;
Путешествие по квартире: Стихи. Л., 1977;
Когда мы станем взрослыми: Стихи. Л., 1979;
Ромашки на кармашках. Повесть. «Малыш», 1979
г.
Горожане: Книга новых стихов. Л., 1980;
Корабли начинаются с имени. Очерки.
«Лениздат», 1982 г.
Операция «Снег»: Рассказы. Л., 1984;
Моя анкета: Стих. разных лет. Л., 1984;
Динамитный патрон. Рассказы. «Сов. писатель»,
1984 г.
Прямой взгляд: Стихи. Л., 1986;
Диалог: Стих. разных лет. Л., 1988;
Несколько школьных «почему?»: Раздумья о
воспитании. Л., 1989;
Автострада: Кн. новых стихов. Л., 1991;
Сохранение огня. Книга новых стихов. СПб.,
1994 г.
Стружки лирики: Стихи. СПб., 1997;
Эпиграммы и шутки. СПб., 1997;
Год Лошади. Фантаст. рассказы и повесть.
«Нева», 1999 г.
Микроэпохалки: Эпиграммы, иронизмы, шутки.
СПб., 1999;
Соч.: В 3 т. СПб., 2002;
Рисунки на потолке: Стихи для детей. СПб.,
2005;
О любви: Стихи. СПб., 2006;
В нас вечно музыка жива: Песни на стихи Л.
Куклина. СПб., 2006;
Литература — это интересно: Занимательное
литературоведение. СПб., 2006.
Как я научился читать
Мне было почти пять лет, мужичок я вырос
вполне самостоятельный и в очаг не ходил. Этим полузабытым ныне словом в
далекие предвоенные годы, в середине тридцатых, обозначалось не место, где
разводится огонь и готовится пища, а детское дошкольное заведение, нечто вроде
нынешнего детсада. Может быть, тем самым тогдашними воспитателями
подразумевалось, что тепло и уют домашнего очага детям должен заменить очаг,
так сказать, коллективный? Не знаю... Воспитатели любят менять названия, ничего
не меняя в своей сути...
Итак, я оставался дома один на целый день. Не
скажу, что я рос таким уж законченным индивидуалистом: квартира наша была
огромной, коммунальной, комнат на шестнадцать. Правда, в каждой комнате стояли
отдельные очаги тепла и уюта — красивые кафельные печи, а в самой большой
комнате, бывшей адвокатской гостиной, которую занимала другая семья, был даже
превосходный мраморный камин. Но в дальнем конце квартиры, в ее таинственных,
не исследованных мною до конца широтах и глубинах, где, по-моему, люди были не
знакомы с живущими на противоположном конце, проживали другие дети... Иногда
мы сталкивались на нейтральной полосе,
возле мест так называемого общественного
пользования: возле входной двери или на обширной, необозримой кухне, где на
раскаленной плите всегда кипели баки с бельем, а сквозь клубы пара слышалось
гудение полутора десятков примусов. Мы вступали в быстрые товарно-вещевые
отношения в виде обмена марок, фантиков, кукол или пистонов. Иногда мы играли
до тех пор, пока не вмешивались взрослые.
На кухню я выплывал и по другим, более
прозаическим надобностям. Разумеется, хитроумными техническими приборами типа
примуса или керосинки пользоваться мне не разрешалось. Утром мама кормила меня
завтраком и уезжала на работу, оставляя на обед холодные котлеты и клюквенный
кисель или компот в кружке. Суп же в маленькой кастрюльке стоял на кухне, и мне
его подогревала старушка-соседка. Поэтому перед положенным для кормежки часом я
аккуратно приходил на кухню, где она обычно суетилась, чтобы помочь ей
подкачать примус. Это была моя настоящая взрослая обязанность, которую я
унаследовал с разрешения отца и которой очень гордился.
По квартирным коридорам можно было спокойно
разъезжать на трехколесном велосипеде, что я иногда, особенно в дождливую
погоду, и делал. Правда, никакого удовольствия от этого занятия я не получал,
потому что издавать пронзительные крики, как на улице, и непрерывно звонить при
этом в блестящую чашечку звонка строжайше запрещалось. Нервные соседки вполне
были способны оттащить тебя за ухо в твою комнату, чтоб не высовывался, а потом
пожаловаться маме... Мама работала целыми днями, мне было ее жалко и не
хотелось огорчать.
Поэтому большую часть времени я спокойно
занимался своими мальчишескими делами на подвластной мне суверенной территории.
Больше всего я любил рисовать. Мать приносила мне с работы для этой цели
обрезки великолепного чертежного ватмана, и до сих пор прикосновение
акварельной кисточки к пустынному, прохладному от белизны, сияющему
нетронутостью пространству и первый цветной мазок, первый след на его
поверхности вызывают у меня сладкое состояние восторга.
А краски у меня были удивительные: в большой
жестяной коробке, каждая в своем симпатичном фарфоровом корытце, а когда к ним
— на самом конце кисточки — я подносил капельку воды, они пахли... Мое раннее
детство нерасторжимо связано с этим непередаваемым запахом акварельных красок.
В коробке лежали еще две плоские прямоугольные фарфоровые пластины с двумя
круглыми углублениями, словно бы от вдавленных в снег пятаков. В этих круглых
ванночках полагалось разводить краски. Я с особенным удовольствием отмывал эти
ванночки после рисования под большим сияющим медным краном в нашей ванной:
плиточки и углубления в них снова становились белыми и прямо-таки похрустывали
под моими пальцами от чистоты.
Больше всего мне нравились почему-то две
краски: лимонно-желтая, точь-в-точь как цвет крылышек бабочки-лимонницы, и
фиолетовая. Последней краски я даже, пожалуй, немного побаивался и употреблял
редко, всякий раз следя с особенным замиранием, когда на листе вдруг начинал
проявляться этот таинственный глубокий оттенок. Пожалуй, в природе он иногда
неожиданно возникает на лепестках анютиных глазок, но не тех, бледно-голубых,
чахлых, случайных дачных растениях, а в редких исключениях тщательного отбора и
селекции проступает нежданно этот бархатистый королевский цвет...
Рисунков за время отсутствия отца скопилось
прямо-таки потрясающее количество. Я мог спокойно спать на них вместо
матраса... Во многих акварельных корытцах на дне стали проявляться угрожающие
проплешинки: краски кончались... В это самое время необыкновенно удачно, как
дружно считали мы с мамой, вернулся с зимовки папа. Он прилетел с острова
Врангеля, — к тому времени я знал на специальной карте Арктики все полярные
острова! — вернулся большой, бородатый, веселый и шумный, и в нашей комнате
сразу стало тесно.
Он скинул свой мохнатый полушубок, от
которого пахло морозом, бензином и собаками, сел на диван, поставил меня между
колен так, что наши лица оказались на одном уровне, и потерся носом о мой нос.
Мне стало щекотно, и я засмеялся.
— Так здороваются дикари на тропических
островах, — объяснил отец, и мне такое приветствие очень понравилось. — Это
значит: здравствуй, мой друг! Я рад тебя видеть! Как здорово ты вырос! Ты стал
совсем взрослый!
Потом он долго рассматривал мои рисунки:
Красную площадь с Мавзолеем, танки и тачанки, движущиеся на парад, Ворошилова в
длинной, до пят, шинели и Буденного с полуметровыми усами, одного на белом,
другого на сером в яблоках коне, тонущий пароход «Челюскин» во льдах,
оранжевокрылый самолет над Северным полюсом, лагерь папанинцев на льдине... И
еще много-много цветов и потрясшего мое воображение жирафа в зоопарке. Этот
рисунок был почти в натуральную величину, для чего я склеил в длину несколько
ватманских листов...
— Вот это работоспособность! — похвалил меня
отец. — Прямо-таки тициановская мощь!
Я не знал, что значит слово «тициановская», и
сначала подумал, что это название краски. Была там одна, что-то вроде
«стронциановская», но по тону отцовского голоса понял, что в любом случае
ничего себе...
— Молодец, сынок! Работай, работай, пригодится!
— продолжал меж тем греметь папа. — Рисование освежает мозг и способствует его
росту! Потом ты это поймешь... Стоп! — вдруг спохватился он. — Не вижу героев
любимых книг... Ага... Ты же еще не умеешь читать. Досадный пробел, а?
Я на всякий случай кивнул головой.
— Слушай, Леха... Ты уже ростом на
полвосьмого... — непонятно сказал папа. — Так мне писала мама.
— Нет... — поправил я. — Это я вырос, — пока
тебя не было, на целых три килограмма...
— Тем более! Значит, с завтрашнего дня мы с
тобой учимся читать!
Я с нетерпением ждал прихода отца. Откровенно
говоря, я ждал, что он принесет мне букварь. Обычный букварь, по которому, как
мне было отлично известно, учатся в школах. Вечером, когда раздались условные
звонки — три длинных и один короткий, — я кинулся открывать дверь отцу и сразу
же разочарованно посмотрел на его руки. В них ничего не было. Зато под мышкой
от держал целый рулон обоев! Не знаю, по каким причинам он притащил именно
обои, — может быть, ничего другого в спешке не подвернулось под руку... Хотя
вряд ли: отец был веселым и изобретательным человеком, способным на всякие
выдумки. Запомнился же мне на всю жизнь именно этот шершавый рулон со следами
тиснения от цветов с парадной стороны и маленькими занозинками на той, которую
клеят на стены. Рулон, а не банальная привычная тетрадка в полосочку или косую
линейку!
Мы расстелили этот рулон прямо на полу, от
стены до стены, и приперли, чтоб он не скручивался, на одном конце ножками
стула, на другом — мраморной пепельницей и тяжеленным пресс-папье с отцовского
стола. Затем легли на животы, и мама, накрывавшая стол к ужину, вынуждена была
переступать через нас. Потом отец открыл коробку заветных цветных карандашей,
которыми он раскрашивал свои геологические карты. На коробке плотного зеленого
глянцевитого картона было множество надписей золотыми буквами. Отец прочел:
— Карандаши из американского инсенс-кедра для
ответственных картографических и чертежных работ».
Мне еще очень нравилось, что среди этих —
сорокавосьмицветных! — карандашей был даже белый. Акварельных красок белых не
бывает, а вот карандаш был...
— О! — сказал папа. — Для ответственных
работ! Приступим? И в левом верхнем углу распластанного рулона моим любимым
фиолетовым цветом он написал крупную букву.
— Вот это буква «а»! — торжественно провозгласил
отец, подобно капитану корабля, открывшему новый материк. Тогда еще я не
догадывался, что именно так оно и было...
— Это шалашик! — засмеялся я.
— Это первая, главная буква... Попробуй-ка
крикнуть, например: «Ш»...
Я попробовал, но, как я ни старался, сквозь
мои зубы слышалось только жалкое шипение.
— Понял? — спросил отец. — А теперь крикни:
«А»!
Сначала я осторожно и неуверенно попробовал.
— Да не бойся, — подзадорил отец.
И я, набрав полную грудь воздуха, вольно и
освобожденно заорал: «А-а-а-а!» так, что задребезжали стекла, а с кухни
прибежала перепуганная мама.
— Все в порядке, — обнимая, успокоил ее отец.
— Просто Лешка на собственных голосовых связках проверяет азбуку... Понял
теперь, как удобно было самому первому человеку эту букву произносить? Вот он
так же, как ты сейчас, и орал в первобытных лесах или нападая на диких зверей:
«А-а-а-а!» Берегись, мол, это я иду! Я, человек!
И отец, который вообще хорошо рисовал,
добавил к лиловой букве «а» несколько штрихов. И вот на букве появилась треугольная
шляпа, ниже — глаза и улыбающийся рот, перекладинку папа продлил и закончил
круглыми кулачками, а на растопыренные палочки надел брюки и ботинки — носами в
разные стороны...
— Теперь похоже на человечка?
— Теперь очень похоже... — с охотой согласился
я.
— Вот видишь... Наши предки...
— Кто-кто? — не понял я.
— Ну, наши пра-пра-пра и еще дальше дедушки,
древние люди, называли эту букву «аз» и говорили: «Аз есмь»...
— Это по какому же языку? — насупился я.
— По-древнерусски. Это просто значит: «Я есть!»
Я почти ничего не понял, но мне было тем не
менее приятно, что у меня есть папа, и первая буква, и что я тоже есть, то есть
я, Лешка, дышу, хожу, ем, радуюсь, короче говоря, живу. Я есть!
И с тех пор, между прочим, я внутренне никак
не мог принять ходячее школьное выражение: «Я — последняя буква алфавита!» в
том философском смысле, что надо, мол, быть скромным, не выпячивать себя и
вообще, мол, я — это самое последнее дело... Конечно, в жизни надо быть
скромным, кто спорит, но все-таки, прежде всего, надо сознавать, что именно с
тебя, как с личности, начинается Вселенная, мир, человечество, азбука. Да,
именно «я» — «аз» — первая, заглавная буква алфавита. Аз есмь! Но тогда,
конечно, я еще так не думал...
Обычно на ночь мама читала мне детские книжки
или рассказывала сказки. Но когда приезжал отец, ритуал менялся: перед сном я
забирался на широкую родительскую постель, устраивался между ними и требовал от
отца историй. Чего только он ни рассказывал! Помню, в тот раз, примерно недели
через две после начала нашего обучения, он описывал, как маленький мальчик
решил уплыть в Америку и незаметно забрался в трюм корабля. Он, конечно, хотел
вылезти, когда корабль будет в открытом море, далеко от берега, и сказать
капитану: «Вот он я!», а потом поработать юнгой или там помощником повара... А
трюм заставили ящиками, тюками, бочками, и мальчик никак не мог выйти. Он очень
хотел есть и пить... Хорошо еще, у него оказался нож...
Только через несколько лет я догадался, что
отец пересказывал мне по-своему майн-ридовского «Морского волчонка», но я уже
переживал за смелого маленького мореплавателя не так сильно, как в первый раз,
в постели с прохладными металлическими шарами на спинке, прижимаясь к теплому и
надежному боку отца.
— И вот он стал откалывать ножом дощечку от
ящика: а вдруг там найдется что-нибудь съедобное? И еще — где взять воду? Как
узнать, в какой бочке находится вода, а не ром, например, керосин или
подсолнечное масло?
— Вот если бы на них было написано... —
вздохнул я. — Как на вывесках в магазинах...
— А как бы ты прочел? Ты же не умеешь читать
надписи?
Вдруг отец хлопнул себя ладонью по лбу,
вскочил и, шлепая босыми ногами, в одном белье наклонился над нашим учебным
полигоном, расстеленном по паркету. До сих пор так я и помню его: высокого,
темноволосого, в нижней рубашке и кальсонах с тесемочками, азартно рисующим
что-то, сидя на корточках.
Я уже упоминал, что отец прилично рисовал. И
на этот раз он прибегнул к выразительному, наглядному рисунку. Почти во всю
ширину нашего рулона он нарисовал схематически разрез корабельного трюма со
шпангоутами и дощатой обшивкой. Слева он нарисовал ящики, стоящие пирамидой
друг на друге, а справа — бочки и бочонки, с клепкой и обручами, как
полагается. На самом большом ящике и на самой большой бочке он что-то написал —
какие-то незнакомые мне слова, потому что я только постигал трудную науку
чтения по складам. Кроме того, еще одно слово было написано на обломке доски,
прибитом поперек трюма... Но что это были за слова?!
— Вот представь себя на месте этого
мальчика... — задумчиво сказал отец. — В жизни всякое может случиться... Вот
здесь надписи. Буквы ты знаешь. Думай! Но, так и не успев ничего подумать, я
заснул. А ночью, конечно, мне снился темный трюм, набитый загадочными ящиками и
пузатыми бочками, и мне отчетливо мерещилось, что я умираю от жажды и никак не
могу проковырять дырочку в крепкой смоленой дощечке, а мою кроватку с боковыми
сетками, чтобы я не вывалился, раскачивало, словно настоящее судно...
Утром, когда взрослые ушли на работу, я лег
на пол, положил рядом — на всякий случай! — свое верное деревянное ружье и стал
думать. Думать было очень трудно! Все три слова кончались одинаково — буквой
«а». И еще там были буквы, все до одной знакомые: «о», «д», «в», «б» и «е».
Например, «а» и «б»... Это те самые: «а» и «б» сидели на трубе... А другие что
делали? «Д» и «а»... «д» и «а», соображал я. Выходит «да»! Да-да-да! Да-да-да!
А еще на ящике буква «е»... «Е» и «д Я повторял слово по слогам уже правильно,
но смысл его существовал пока отдельно, ускользал от меня. Но почему эта
надпись на ящике? Наконец...
— Е-да! Е-да!! Еда!!! — завопил я. —
Получается «еда»! Я не умру с голода! В ящиках — еда! После этого оставалось
делом нескольких минут установить, что на бочке написано «Во-да», а на обломке
доски поперек трюма, как угроза — «Бе-да!»
— Не беда! Я умею читать! — орал я, и
приплясывал, и палил в честь своего открытия из пистонного ружья, и от этих
победоносных салютов я чувствовал, что взрослею на глазах. И нечаянно, почти
сами собой, слова, нарисованные отцом на рулоне обоев, слова, которые целый
день я вертел на языке то так, то эдак, выстроились в стройную ритмическую
цепочку:
Не беда, вот это да!
Здесь — еда, а там — вода!
То туда, а то сюда,
Остальное — ерунда!
Я декламировал эти стихи в полный голос, я
распевал их на какую-то немыслимую мелодию, я маршировал под них, размахивая
красным флажком, оставшимся после первомайской демонстрации. Это было первое
стихотворение, которое я сочинил в своей жизни, и нечего говорить, с какой
гордостью я прочитал его вечером родителям! Словно гром ударил с чистого неба:
и было утро, и был день, и был вечер, и мне было пять лет, и я понял, что умею
читать!
Дальше дело пошло быстро. Буквы становились
увереннее, ровней и мельче, а знаменитые папины карандаши из древесины загадочного
американского инсенс-кедра — короче... Короче говоря, когда мы с отцом от
левого верхнего угла доползли до нижнего правого угла нашего рулона, я стал
грамотным человеком... Да, свою грамоту я постиг, не сидя за удобной школьной
партой, — я выползал ее на животе! После чего рулон был с почестями свернут и
поставлен в угол за шкаф, а пепельница и пресс-папье заняли свои обычные места
не на полу, а на покрытом зеленым сукном рабочем столе отца.
Еще долгое время я ходил ошарашенный
собственным умением. Для его проверки я брал знакомую книжку и читал: «Бу-ря
м-г-ло-ю не-бо кро-ет, вих-ри снеж-ны-е кру-тя...» Умею! Но я закрывал глаза —
и дальше получалось независимое от меня продолжение: «То, как зверь, она
завоет, то заплачет, как дитя...» Так умею или не умею? Нельзя же считать, что
ты умеешь читать, если у человека глаза закрыты!
В один прекрасный день, на цыпочках, затаив
дыхание, я подобрался к книжному шкафу, подставил стул и снял с верхней полки
самую толстую, самую ученую, как я считал, взрослую книгу. С трудом удерживая в
руках солидный фолиант, я дотащил его до дивана. «Ис-то-рi-я Зем-ли»... — с
любопытством прочел я тисненное золотом название на старинном кожаном переплете
и раскрыл книгу наугад. Умею или не умею? Умею или не умею?! И что это за буква
такая: палочка с точкой? И почему твердый знак в конце слов? Как же его
читают?! «Песчаниковыя отложения трiасовой сис-те-мы занимаютъ огромныя
про-стран-с-тва въ умъ-рен-номъ по-я-съ Съ-вер-на-го по-лу-ша-рiя»...
Умею? Только ничего не понимаю... Обидно...
Со вздохом я поставил «Историю» на место, но не сдался и не посчитал
эксперимент окончательным. Теперь я вытянул книгу, к которой давно подбирался.
Интересно: их в шкафу было много, все одинаковые, только почему-то с разными
цифрами на корешках переплетов... Зачем папе столько одинаковых книг? Ишь ты,
Лев Толстый... Вообще-то правильно, конечно: толстый — значит, и пишет толстые
книги. Не то что какой-то там Пушкин: «Ветер по морю гуляет и кораблик
подгоняет...» Или «Сказка о рыбаке и рыбке» — с картинками, а
тоню-ю-у-сенькая...
На меня с фотографии глянуло лицо очень
сердитого, совсем и не толстого дядьки, с бородой почти как у Отто Юльевича
Шмидта, только совершенно белой. «Ан-на Ка-ре-ни-на» — прочел я. Имя-фамилия!
Все ясно... А я — Лешка Кульков...
«Все счастливые семьи похожи друг на друга,
каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Все смешалось в доме
Облонских...» Умею! Умею!! Умею!!!
Я чувствовал, как у меня вырастают крылья.
Мне хотелось летать и петь... В общем, как пелось тогда по радио и на
демонстрациях: «Нам всем даны стальные руки-крылья, а вместо сердца — пламенный
мотор!»
В один прекрасный вечер наша семья: мама,
папа, я и кошка Василиса — сидели за круглым столом под оранжевым абажуром и
мирно пили чай с вишневым вареньем. Василиса варенье не ела, но сидела просто
так, за компанию, на стуле, смотрела вверх, и в зеленых ее глазах абажур
отражался с изнанки. Вдруг раздался грозный стук в дверь. — Войдите, —
одновременно откликнулись отец и мать, и в дверях появился наш дворник Иван Макарович.
Он был в белом фартуке поверх ватника, и на груди его тусклым официальным
золотом поблескивала овальная бляха с номером.
— Доброго здоровьица! — пробасил Макарыч. —
Чай да сахар!
— В чем дело, Иван Макарович? — спросил отец.
— А в том дело, Алексеич, что выдрать бы надо
твоего Лешку!
— За что? — всполошилась мать. — Что он
натворил? Стекло разбил?
— Разбил не разбил, а навроде... Так что за
это самое... За голубей. И за азбуку! Больно грамотный стал! Всю улицу
замусорил... А мне — убирай?
— Какие голуби? Какая грамота? Ничего не
понимаю... — застонала мама, опускаясь на стул.
Отец же, сразу что-то сообразив, кинулся за
шкаф. Рулона там не было...
— Так... — сказал отец. — И много, говоришь,
было голубей?
— Да почитай штук сорок. Или пятьдесят... Кто
их считал? Которые, правда, на крыше трамваев уехамши да на грузовиках, опять
же которые в кузов попали... И у каминного голубя, значит, буквы на крыльях-то!
Тут тебе и «а», тут тебе и «у». И все цветные! Вот ведь какая история
приключается... Откуда, думаю, голуби? А мне и говорят: из форточки, на
четвертом этаже пущают... Я и приметил окно — как раз ваше выходит, второе от
трубы... Улица-то у нас, сами знаете, примерная... Любой навоз на виду. А мне —
убирай...
— Не волнуйтесь, Иван Макарович! Спасибо, что
сигнализировали...— с казал отец, вышел проводить дворника и в дверях комнаты,
обернувшись, зловеще сказал: — Я приму кардинальные меры. Вероятней всего —
выпорем!
Мама всхлипнула, а я и кошка Василиса в
страхе от предстоящей расправы спрятались под стол...
— Вылезай... — мрачно сказал отец,
вернувшись. — Рассказывай...
— А отсюда можно? — дипломатично спросил я.
— Валяй оттуда...
И я честно признался, что я так обрадовался,
что научился читать... Что так обрадовался — и стал думать, что бы такое предпринять
и придумать, чтобы все узнали, что я умею читать...
— Зачтокал... — вмешалась мама. — Ты зачем
голубей наделал? Зачем в форточку выпустил?
— Ну, папа, как она не понимает... — коварно
прибегнул я к мужской солидарности. — Я хотел сначала листовки, как на встрече
челюскинцев. Но голуби дальше летят, их многие видят... Я старался на крыши
трамвайных вагонов попасть... Голубь уедет далеко-далеко, а какой-нибудь
мальчик найдет голубя с азбукой и тоже читать научится... Я ведь как лучше
хотел! Чтобы всем было ясно — это я, я умею читать! Аз есмь... Отец поперхнулся
чаем и долго откашливался. Пороть меня, понятно, не стали...
Торжество реализма
Наш маленький городок, затерянный на обширных
лесных и снежных пространствах Архангельской области, всю войну не знал
затемнения. Впрочем, электричества тоже... Для слабосильной районной
электростанции не хватало топлива. Выкручивались кто как — у некоторых
запасливых счастливцев сохранились еще допотопные керосиновые семилинейки без
стекол, но большинство обходилось самодельными коптилками и светильниками, а
иногда и лучинным поставцом.
Но вот пришла победная весна сорок пятого
года. На дворе прибавилось света, и на душе посветлело. В Москве гремели
артиллерийские салюты и вспыхивали фейерверки. К тому же и у нас разрешили
часть электроэнергии использовать для бытовых нужд. Это сразу вызвало к
действию многообразную внешкольную деятельность, которая раньше хирела из-за
нехватки скудного зимнего дня: мы занимались только при дневном освещении. И в
честь всех этих вышеупомянутых выдающихся событий в нашей неполной средней
школе решили своими собственными силами поставить не что-нибудь, а
военно-историческую пьесу!
Сюжетную канву этой пьесы и сейчас, да и
тогда я представлял себе довольно смутно. Ее соорудила наша историчка Анна
Федоровна, фанатично преданная своему предмету. По наивности, видимо, это
рукотворное изделие восходило к средневековым мистериям. Действующими лицами —
при желании — могло бы стать все наше наличное мальчишеское поголовье. Именно
мальчишеское, ибо пьеса отражала суровые военные времена и нежных девичьих
образов там не предусматривалось...
Наша нехитрая доморощенная пьеса развивалась
в железной исторической последовательности. Главными героями (резко
отрицательными, к сожалению, что несколько усложняло ее сценическое воплощение)
были: Магистр Тевтонского ордена, он же Пес-рыцарь, Наполеон и Гитлер. В каждом
из трех актов их закономерно ждало скорое и неотвратимое возмездие народных
масс, которые являлись, так сказать, олицетворением положительного
коллективного героя. В финале каждого акта — согласно режиссерскому замыслу —
героические массы должны были выстраиваться на авансцене и, потрясая
соответствующим эпохе оружием, хором скандировать:
— Не суйте свиного рыла в наш огород!
Военным консультантом постановки, как
написали бы теперь в сухих газетных отчетах, стал военрук — единственный на тот
момент мужчина нашей школы, сухорукий белобилетник. Не дожидаясь утверждения
претендентов на главные роли, вся школа превратилась в огромную оружейную мастерскую...
На роль Пса-рыцаря, против ожидания, довольно
легко согласился Витька Рохин. Рохля был самым сильным и крупнокалиберным
учеником в нашей школе. Правда, его физические размеры находились, мягко
выражаясь, в обратно пропорциональной зависимости к его умственным
способностям. Малейшее мозговое усилие сразу же наносило ущерб рослому
организму и надолго выводило его из строя.
Через некоторое время всплыла наружу и
причина его необъяснимого согласия: оказывается, наша добрая историчка
пообещала Витьке — неофициально, разумеется! — пятерку по истории в конце
четверти. За то, как она выразилась, что Витька практически углубится в
некоторые аспекты славного прошлого нашей Родины... Но никто не завидовал
Рохле: все понимали, что на эту роль он утвержден из чисто типажных
соображений, и все равно эта пятерка оказалась у него единственной за многие
годы обучения...
С оборудованием для Магистра Тевтонского
ордена, то есть Пса-рыцаря, то есть Витьки Рохина, никаких затруднений не
наблюдалось. У всех перед глазами еще стоял неоднократно смотренный фильм
«Александр Невский», и доброхотные костюмеры и реквизиторы точно знали, что
делать. На плащ Магистру пошла казенная простыня, латы склепали из старой сетки
от кровати, а на шлем — конечно же! — не пожалели оцинкованного ведра. В нем
оперативно прорезали отверстия для глаз и рта, а по бокам медной проволокой
прикрутили пару настоящих коровьих рогов. Костюм получился впечатляющий.
Огромный меч Витька выстругал сам из крепкой доски и обил белой жестью от
консервных банок...
К тому же и голос Рохли из-под ведра гудел
неразборчиво и угрожающе, как и подобало Псу-рыцарю. Почти единственной
сценической репликой Магистра была фраза на древнегерманском языке: «В порошок
сотру!» И под гулким ведром это конечное «у» раскатывалось долго и
разнообразно: «У-у-у!» Остальной текст заменяли всякие жесты, свойственные
захватчикам, и нечленораздельное рычание. Таким образом, за первый акт мы были
относительно спокойны. Но с ролями Наполеона и Гитлера возникали затруднения, я
бы сказал, идеологического порядка.
Как играть Гитлера — все знали, но никто не
хотел. Мы хорошо представляли себе, как он выглядит, по бесчисленным
карикатурам в журнале «Крокодил» и газете «Правда».
— Да что я вам — псих? Или чокнутый? —
резонно возражали мальчишки, которым предлагалось попробовать себя в этой
рискованной роли. — На фига мне фашистом делаться?! Я их вот как ненавижу,
гадов проклятых!
Но вот Наполеон... Играть его хотели все, но
никто не знал как... Не могли помочь нам и знаменитые лермонтовские строки из
школьной хрестоматии, характеризующие некоторые элементы его внешнего облика:
«На нем треугольная шляпа и серый походный сюртук...». Треугольная шляпа —
ладно, это почти понятно. Мы довольно быстро установили, что сюртук —
просто-напросто разновидность современного пиджака. Сойдет! Но вот что дальше?
Наши этнографические сведения оказались недостаточными. Наше воображение было
бессильно... Принципиальный вопрос покатился по школьным коридорам: какие штаны
носил Наполеон?!
— Галифе! — убежденно втолковывал кто-то из
старшеклассников. — Ясное дело, — все генералы носили галифе. И лампасы
красные. Во! С ладонь шириной! — Лосины... — тихо подсказала нам приходящая в
школу раз в неделю незаметная учительница пения из эвакуированных. — Наполеон
носил лосины...
— Лосины?! — зачарованные звучным словом,
переспросили мы. — А что это такое — лосины?
— В общих чертах, — застенчиво объяснила
учительница музыки, близоруко щурясь и протирая очки, — это белые штаны в
обтяжку.
— Совсем-совсем в обтяжку? — недоверчиво выспрашивали
мы.
— Совсем-совсем. Модники того времени даже
натягивали лосины мокрыми, чтоб они плотнее облегали...
— Значит, в облипочку! — ахнула одна из
девочек. — Вот срамотища-то!
Первоначально роль Наполеона поручили
семикласснику Вовке Ивневу, по общему мнению — самому красивому мальчишке нашей
школы. Высокий, подтянутый, чернобровый, — его карманы вечно оттопыривались от
бесконечных девчачьих записочек с предложениями любви и дружбы. Девчонок не
останавливало даже его прозвище. Оно прилипло к Ивневу в шестом классе на уроке
зоологии. По просьбе учителя — престарелого Аристарха Аристарховича — Вовка
перечислял известные ему породы крупного рогатого скота.
— Холмогорская... — тянул он. —
Ярославская... Сентиментальная...
Аристарх Аристархович поднял брови.
— Вы, Ивнев, вероятно, имеете в виду
«симментальскую»? Сентиментализм, извините, уже не мое ведомство. Это из
области «Бедной Лизы»...
Класс бесстыдно грохнул. К Вовке так и
пристала новенькая свежая кличка: Сентиментал.
Актером Вовка Ивнев оказался никудышным. Он
бледнел на сцене, заикался и забывал слова. В довершение всего он никак не мог
повторить центральную в роли хвастливую полководческую фразу:
— Вперед, мои славные гренадеры! Я
победоносно поведу вас на Москву! На слове «гренадеры» он каждый раз сбивался,
путал слова, нес какую-то околесицу. В его произношении вместо простого и
четкого «гренадеры» слышались и горлодеры, и дромадеры, и даже гамадрилы, хотя
что такое эти самые дромадеры-гамадрилы значат, думаю, он и сам не мог бы
толком объяснить...
Главная режиссерша — наша литераторша
Валентина Петровна в свое время побывала в Москве на спектаклях МХАТа.
Прикоснувшись там непосредственно к системе Станиславского, она теперь
заламывала руки в немом отчаянье и стонала:
— Не так, Ивнев, не так! Опять не верю! Ну
что, скажи, мне с тобой делать?
— Наполеон был маленького роста! —
победоносно заорал я однажды, врываясь в зал, где репетировали злополучную
пьесу, и потрясая растрепанной книгой, словно волшебной палочкой выручалочкой.
— Вот! Читайте все!!!
Я разыскал свое сокровище в рассохшемся
сундуке на чердаке дедовского дома. Это был сборник анекдотов о всевозможных
исторических лицах, среди которых видное место по праву занимал и Наполеон
Бонапарт. За неимением других исторических анналов, мы погрузились в изучение
откопанного мною шедевра. Из него вытекало одно неоспоримое обстоятельство:
величайший из полководцев Франции был почти миниатюрного роста!
Все с надеждой посмотрели на меня: я и тогда
не отличался богатырским ростом, за что носил прозвище Шкалик. Иногда это и без
того обидное наименование в школе сокращали до совсем коротенького Шкала...
Я одним прыжком вскочил на сцену, поставил
ногу на табуретку, как на воображаемый барабан, и, выбросив вперед правую руку
широким жестом, без запинки и с блеском выдал фразу, на которой бесславно
кончилась актерская карьера Сентиментала:
— Вперед, мои славные гренадеры! Я
победоносно поведу вас на Москву!
Но эта блистательная актерская «проба» не
убедила неумолимую режиссершу Валентину Петровну. У режиссеров всегда имеются
свои необъяснимые прихоти. Она все еще «видела» в этой роли кого-то другого...
Ах, так! Роль Гитлера покамест оставалась
вакантной. Будущий спектакль находился под угрозой неминуемого срыва. Я решил
сыграть на извечных режиссерских трудностях. Я нутром чувствовал, что
настоящему мастеру дозволено все. И я пошел на все!
— А Гитлер, по-вашему, что? Гигант, да? —
несколько издалека дипломатично начал я. — Так себе, малявка!
— Вот и играй себе Гитлера, Шкалик! — под
общий хохот мстительно заявил Вовка Ивнев. Все-таки что ни говорите, а он не
мог простить мне своего провала!
— Ладно! Я сыграю вам Гитлера, — холодным
тоном согласился я. — Но при одном условии...
— Каком же это? — подозрительно спросила
встревоженная Валентина Петровна.
— При условии... — торжествующе, задыхаясь,
выпалил я, — я же сыграю и Наполеона! Мое нахальство сразило всех, в том числе
и главную режиссершу. К тому же у нее не было выхода. И конкурентоспособных
претендентов на столь разноплановые роли не находилось тоже. Я победил!
— Ну а как же с белыми штанами в облипочку? —
ядовито кинул посрамленный Сентиментал. — Или будешь играть Бонапарта в
штанишках на лямочках?! Да, ничего не скажешь: это был серьезный контрудар!
Наши постановочные затруднения с белыми штанами в обтяжку быстро стали известны
всей школе. Все, конечно, сочувствовали нашему творческому коллективу, но
помочь... Помочь ничем не могли... И вдруг — о, это спасительное «вдруг»! —
ослепительная мысль прорезала безнадежный сумрак наших мальчишеских мозгов:
кальсоны! Ну да! Нам нужны добротные кальсоны! Начались энергичные поиски
подходящих кальсон. Все-таки не следует забывать, что время было военное...
Нас выручила одна девочка, сначала пожелавшая
остаться неизвестной. Как-то вечером, после репетиции, когда в школе уже не
осталось ни единой души, кроме театральных энтузиастов, она отозвала меня в
интимный уголок под лестницей. Там, в этом известном святилище тайн и секретов,
по необъяснимой причине смущаясь и краснея, она протянула мне завернутый в
бумагу пакет.
— Бери... — чуть запинаясь, прошептала она
тоном, от которого у меня почему-то запершило в горле. — Это тебе... Для сцены.
О это неуемное и — надеюсь — бескорыстное
служение искусству! Дрожащими руками я развернул пакет, в нетерпении порвав
бумагу.
— Лосины?! — ахнул я, не веря собственным
глазам. Увы, это были не лосины. Это были колоссального размера кальсоны. Перед
их размерами меркли шаровары Тараса Бульбы. Из полотна, пошедшего на это
грандиозное сооружение, можно было бы выкроить паруса для полной оснастки
сорокапушечного трехпалубного фрегата...
Я горько вздохнул. Но искусство требовало
жертв. И я был готов принести эту жертву. Однако в целях сохранения объективной
исторической правды и для моего естественного вживания в образ Наполеона
кальсоны необходимо было свести к минимуму...
На следующий день, размахивая исподними, как
боевым знаменем, я диктовал свои условия. Я немедленно ввел в пьесу
наполеоновского маршала из сборника анекдотов только ради одной эффектной
сцены.
— Позвольте, сир, — почтительно басил мой
долговязый одноклассник Мишка Беркман, — я достану. Я же выше вас!
— Не выше, а длиннее! — мрачно и язвительно
обрывал я его под единодушное одобрение болельщиков на репетициях.
Историческая острота пользовалась неизменным
успехом и обрела вторую жизнь в школе и ее ближайших окрестностях...
Моя смелость получила награду. Впервые я
оказался в центре женского внимания. Даже девочки из старших классов прибегали
взглянуть на чудака, который собирается выйти на сцену — подумать только! — в
одних кальсонах. Но я вышел!
В день премьеры с самого утра вокруг меня
хлопотала целая пошивочная мастерская: девочки завертывали мои ноги в белые
штаны в «облипочку» и прямо на мне заметывали швы, то и дело возмутительно
прыская. К сожалению, белых ниток не достали. Так что мои лосины не были шиты
белыми нитками: на них красовались крупные черные стежки.
Первый акт, к которому я не имел
непосредственного отношения, накалил зрительские страсти. В начале второго акта
я бестрепетно вышел на сцену, поставил ногу на бутафорский барабан и сумрачно
скрестил руки на груди. У зрителей не вырвалось ни единого смешка. Произошло
чудо! Зал замер, потрясенный моим великолепным обликом. На треуголке, склеенной
из бумаги и выкрашенной китайской тушью, красовалась трехцветная кокарда. На
сером пиджачке с чужого плеча сияли пуговицы, обернутые фольгой от конфет.
Талию мою опоясывал тонкий белый шелковый шарф. А начищенные дегтем кирзовые
сапоги внушительных размеров, имевшие задачей изображать лакированные ботфорты
и лихо скрипевшие при каждом шаге, контрастировали с умопомрачительной белизной
лосин...
Преподавательница музыки грянула на пианино
подобающее торжественности момента что-то вроде «Шумел-ревел пожар московский».
Я вытянул в первые ряды правую руку и звенящим голосом взаправдашнего
полководца провозгласил:
— Вперед, мои славные гренадеры! Я
победоносно поведу вас на Москву!
Зал не дышал. А когда, потерпевший поражение
в русских снегах, согбенный и уничтоженный, я удалялся за кулисы, волоча ноги и
цепляя краем треуголки доски сцены, зал взорвался аплодисментами...
Конечно, где-то в глубине души я осознавал,
что я не Качалов и игра моя, видимо, еще далека от совершенства. Но
аплодисменты, их нарастающий рев — о это сладкое бремя мгновенной славы! —
говорили обратное. Я выходил раскланиваться еще и еще, до тех пор, пока у меня
не устала сгибаться поясница...
По сравнению с тяжкой ролью Наполеона, роль
главы третьего рейха была мне — тьфу! — проще пареной репы. Задолго до Аркадия
Райкина я прибегнул к искусству почти мгновенной трансформации. Пока девочки —
в буквальном смысле стоя на коленях — распарывали швы моих лосин (без
посторонней помощи я не смог бы из них выбраться!), я торопливо приклеивал себе
столярным клеем черную косую челку из шерсти козы и ненавистные всему миру усики.
Фуражка с высокой тульей и нарукавная повязка с омерзительной свастикой на
черной косоворотке, заменявшей мундир, довершили мой сценический образ.
Уже хлебнувший кружащего голову хмеля
театральной популярности, я в третьем акте превзошел самого себя. В сцене с
захваченными русскими партизанами (была в пьесе и такая сцена!) Гитлер метался,
выл, оскаливал зубы и чуть ли не с пеной у рта визгливо кричал: «Ферфлюхте
руссише швайне» и «Эршиссунг!» Военный консультант (переводя дух, я замечал его
краешком глаза в первом ряду) после каждой моей удачной реплики выразительно и
гулко хлопал себя здоровой рукой по колену: вот, мол, дает! Остальные лица
плыли передо мной, как в тумане.
Когда же я предвосхищал свой окончательный
триумф, произошло непредвиденное. По узкому проходу между стульями,
подкидываясь на костылях при каждом шаге и звеня медалями, по направлению к
сцене двинулся один из приглашенных взрослых. Это был известный всему городку
возчик Парфеныч, инвалид Великой Отечественной войны, в связи с тяжелыми
ранениями и без ноги списанный в чистую. Надеясь, что непосредственный участник
боев с фашизмом лично торопится пожать мне руку за мой героический труд, я
сделал шаг к нему навстречу. Но он с ненавистью глянул на меня и откачнулся.
— Ух ты, гитлеровская морда! — хрипло взревел
он. — Получай, фашист вонючий! — И он изо всех сил плюнул, целясь в мои излишне
натуралистические усики...
Меня спасла только малорослость, прикрытая
козырьком огромной фуражки. Плевок смачно шлепнулся на поверхность козырька...
Но этот гражданский акт, как ни странно, увенчал всешкольное признание моего
таланта! И именно этим плевком, идущим, что ни говорите, прямо из глубины
сердца, потрясенного моим искусством, я до сих пор горжусь больше всего!
Никогда, никогда больше в своей жизни я не подымался до таких высот подлинного
реализма! Никогда, никогда больше в
своей — совсем не актерской! — жизни я не испытал прилива такого несказанного
творческого вдохновения! Конечно, я не Качалов и не Смоктуновский. Но я уверен,
что даже им, этим признанным корифеям театральных подмостков, ни разу на своем
веку не приходилось сталкиваться с такой исчерпывающей рецензией на свой труд,
с оценкой выше, чем плевок одноногого театрала Парфеныча...
Комментариев нет
Отправить комментарий