Певец Русского Севера Борис Шергин

«Сказывать и писать о Русском Севере я считаю своей миссией»

Б. В .Шергин

На Белом море издревле жили потомки новгородцев — поморы. Характер и культура поморов ковались борьбой за жизнь на суровых берегах моря Мерзлого и каменно-неплодных земель. Борис Шергин жил рядом с именитыми плотниками, капитанами, лоцманами, зверобоями-промышленниками, присматривался к их обычаям, прислушивался к разговорам.

Борис Викторович Шергин родился 28 июля 1893 года в Архангельске, в семье коренных поморов, рыбаков и корабелов. Род Шергиных — очень древний и известный в истории Севера, большинство его представителей были священниками. Отец писателя, Виктор Шергин, был именитым корабельным мастером и мореходом, а кроме того — необычайно талантливым рассказчиком. «Виденное и пережитое, слышанное и читанное отец умел пересказать так, что оно навсегда осталось в памяти у нас, его детей», — вспоминал Борис Шергин. Мать, Анна Ивановна, коренная архангелогородка, тоже была одарённой сказительницей — «при случае и в будни что-нибудь вспомнит, как жемчуг, у неё слово катилося из уст».

В доме с маленькими комнатками-каютами, где на полках стояли сделанные отцом деревянные модели парусников, Боря детально вырисовывал увиденные в порту рыбацкие, торговые, военные суда. Становясь постарше, Шергин срисовывал орнаменты, заставки старинных книг, учился писать иконы в поморском стиле, расписывал утварь поморской вязью.

В гостеприимном и уютном доме Шергиных в зимнюю пору, когда Белое море было сковано льдом, собиралась по вечерам «дружина отцова», как называл её писатель, — именитые поморские мореходы и корабелы. «Соберутся вместе, пригубят «чашу моря соловецкого» и тогда пойдут речи златоструйные, златословесные. О, какой пир был бы для художника, для поэта глядеть на этих людей и слышать их речи», — вспоминал Борис Шергин. Именно в родительской семье будущий писатель и сказитель собрал свой главный творческий багаж — былины, старины, новеллы, песни и скоморошины Русского Севера. Как писал он сам, «впоследствии в море — на кораблях, на пароходах, на лесопильных заводах я лишь пополнял этот основной свой фамильно-сказительный фонд».

Ещё будучи учеником Архангельской мужской губернской гимназии (1903–1912), юный Борис Шергин завёл себе специальные тетради, куда записывал всё, что слышал от отца и его друзей, — северные народные сказки, былины, песни, предания. Со временем тетради превратились в толстые книги, которые стали стимулом и первоосновой его творчества. А те рассказы Борис Шергин помнил наизусть всю жизнь, рассказывая или распевая, будто в невидимую книгу смотрел.

Окончив гимназию, Шергин отправился в Москву и поступил в знаменитое Строгановское художественно-промышленное училище.

Овладевая профессией художника, он не мог преодолеть влечение к северному слову. Молодой архангелогородец в Москве выступает на утренниках словесности со сказками Двинской земли. Так его профессиональная жизнь устремляется по руслам двух искусств, которые временами будут сливаться: три его книги оформлены им собственноручно. Но ни живопись, ни каллиграфия, ни даже иконы (которых он напишет множество) так и не стали главными в его жизни. Накопленный к двадцати годам «преизрядный запас слова» просился на бумагу.

В Москве в 1915 году состоялась его судьбоносная встреча с пинежской былинщицей Марией Дмитриевной Кривополеновой.

Неграмотная русская крестьянка, увидев в Третьяковской галерее «Богатырей» Васнецова, «тут же к каждому из них спела соответствующую былину», чем восхитила Шергина. О её выступлении он написал статью «Отходящая красота», которая стала его первой публикацией. На тот момент ему было 19 лет. Выступая рядом с Кривополеновой со своим репертуаром в Обществе любителей российской словесности, Борис знакомится с Юрием Соколовым — известным фольклористом, покоренный его певческим мастерством. После этого, по признанию самого Шергина, он начал серьёзно заниматься фольклором.

В 1916 году по заданию Академии наук он принял участие в экспедициях по Архангельской и смежным губерниям для исследования местных говоров и записи произведений фольклора.

В 1917 году, окончив училище, Шергин вернулся в Архангельск, работал в Обществе изучения Русского Севера, заведовал художественной частью ремесленной мастерской, внёс вклад в возрождение холмогорской техники резьбы по кости, занимался археографической работой — собирал старинные книги, древние лоции, записные тетради шкиперов, песенники. Земляки привозили ему «стогодовалые» книги с Севера и из Сибири.

В 1919 году его жизнь круто изменилась: во время принудительных работ на оккупированном американцами Севере он попал под вагонетку и лишился правой ноги и пальцев на левой, после чего всю оставшуюся жизнь ходил с протезом. Эта беда произошла незадолго до его свадьбы. Из-за инвалидности Шергин посчитал себя не вправе связывать жизнь с невестой и разорвал помолвку, оставшись холостяком. Однако телесная немощь не сломила духа сказителя.

В 1922 году Шергин переехал в Москву, стал сотрудником Института детского чтения Наркомпроса. Жил бедно, в полуподвале на Маросейке, где ему было суждено прожить 26 лет. Работа в Институте детского чтения и сделала из Шергина писателя: в его обязанности входили ежедневные выступления со своими северными рассказами в школах, библиотеках, клубах Москвы. По этой причине он решил систематизировать часть своего репертуара в виде небольших книг.

Так в 1924 году вышла его первая книга — «У Архангельского города, у корабельного пристанища».

В этом сборнике, оформленном самим писателем по образцу старинных «лицевых» книг, он изложил поморские старины, рассказанные матерью.

Шесть лет спустя появился на свет «Шиш московский» — сборник сказок про славного мужичка, «скоморошья эпопея о проказах над богатыми и сильными», которая принесла автору широкую известность.

После выхода этой книги Шергин стал членом Союза писателей, делегатом Первого Всесоюзного съезда советских писателей (1934).

В 1936 году выходят «Архангельские новеллы» — сборник произведений писателя, который воскрешал в этих многократно перелицованных самим народом сюжетах то самое, за что их ценила староархангельская аудитория, — нравы Двинской земли. В сказках, балладах, скоморошинах, где действовали купеческие дети, «прынцы», лисы-исповедницы, резвые ершишки, слышался гомон ярмарочной, площадной толпы. Звучали сочные диалоги: там и тут, разомкнув малиновые уста, лихо бранились писаные кустодиевские красавицы (в новеллах тонко-ироничного Шергина что ни героиня — «толста, красна, красива», «Девка как Волга: бела-румяна, грудь высока, косы долги, а сама полна, мягка, ступит — дак половица гнется, по шкапам посуда говорит»).

Создавая «Архангельские новеллы», одновременно писатель публиковал в журналах историко-биографические поморские рассказы, собирал народные толки о вождях революции и замечательных людях страны, записывал легендарно-сказочные их биографии, естественно возникавшие «параллельно книжным, исторически точным». В значительной мере из этих произведений составлялась книга «У песенных рек» (1939), принадлежащая к числу наиболее выдающихся созданий Шергина.

Детально выписанная панорама Двинской земли, ее просторов, богатств, сочеталась в книге с проникновенным очерком уклада поморской жизни, с портретами товарищей детских лет, мурманских юнг-«зуйков», с волнующими рассказами о героическом труде поморов и поморок. Однако книга «Поморщина-корабельщина» (1947) подверглась сокрушительному разгрому критиков, его обвинили в консерватизме, воспевании дореволюционного уклада, «грубой стилизации и извращении народной поэзии».

Перед ним закрылись двери издательств, потянулись годы изоляции от читателей и слушателей, безденежья и нищеты. Именно в это время у Шергина стало резко ухудшаться здоровье и прогрессировать слепота. В своих дневниках писатель проясняет тайну всего московского периода.

Только этим потаённым страницам он мог доверить свои размышления о Боге, о русских святых, о православии, о том, как он «заблуждающийся, претыкающий, недоумевающий, незнающий, несведущий, слепотствующий» черпает силы в молитве. Именно вера давала ему пронзительные «минуты ясности и истинности сознания». «…С точки зрения «мира сего», я из тех людей, каких называют «несчастными». Еле брожу, еле вижу… Но я думаю: как много кругом несчастья. Как много бедствующих, болящих… С плачущими, алчущими, изгнанными, скорбящими… Куда почетнее шествовать путь жития своего, нежели попрыгивать со счастливчиками», — писал он.

Период забвения закончился в 1957 году, когда благодаря настойчивости писателя Алексея Югова и редактора Владимира Сякина в «Детгизе» был опубликован сборник «Поморские были и сказания» с иллюстрациями знаменитого графика В. Фаворского.

В 1959 году вышел один из самых объёмных сборников — «Океан — море русское», вызвавший множество восторженных отзывов.

Заслуженное признание пришло к Шергину после высокой оценки его творчества в статье Леонида Леонова, который писал, что старинная народно-поэтическая речь «звучит свежо и звонко, как живое, только что излетевшее из уст слово». В 1967 году появилось самое полное прижизненное издание — «Запечатленная слава».

На склоне лет Шергин почти ослеп, различая лишь свет и мрак. Живя в полуподвале в центре Москвы, он «видел» мир слухом. Очень любил Шергин, когда к нему приходили молодые люди, готовые неспешно слушать его рассказы о поморской старине. Среди них был писатель и художник Юрий Коваль, оставивший лучшие портреты Бориса Викторовича — и в красках, и в словах.

Умер Борис Викторович Шергин 30 октября 1973 года в Москве. Писатель был похоронен на Кузьминском кладбище.

Сегодня кажется очевидным, что режиссёры-мультипликаторы просто не могли пройти мимо сказок Шергина. По его произведениям и сказаниям Степана Писахова были сняты мультфильмы «Не любо — не слушай», «Волшебное кольцо», «Перепилиха», «Архангельские новеллы» и «Поморская быль», в 1988 году собранные в часовой фильм «Смех и горе у Белого моря». Несомненной удачей стало приглашение на роль рассказчика легендарного Евгения Леонова. Всего по сказкам и былинам Бориса Шергина было снято 15 мультфильмов — мало кто из классиков удостаивался такой чести и благодарности потомков.

Кудесник русского слова, мастер пера и кисти Борис Шергин оставил богатое наследие. Его творчество продолжает жить на страницах книг и художественных полотнах.