Анатолий Аврутин: стихотворения о России

 «…И выдох мой пускай зовется Русью,
  И пусть зовется Русью каждый взгляд...»

Недавно отмечали день рождения Анатолия Аврутина, родившегося 3 июля, в один день с Надеждой Мирошниченко. У них много общего, хорошие отношения, похожее трогательное отношение к теме России, родины, занимающей основное место в творчестве обоих поэтов, к теме русского народа, объединяющего другие... Стихотворение Аврутина «Вдали от России» определяет главную его тему: «Но крикнешь: «Россия…» И эхо ответит по-русски». В его стихах постоянное признание в любви к ней: «Россия… Родина… Рябина…», «Только тише… Родину разбудишь, поздно, позже мамы, прилегла». Историческое прошлое и судьба России, великие сражения, и победы, Великая Отечественная война и послевоенное время тоже находят отражение в его стихах. Его взаимоотношения с Россией складываются неоднозначно. С одной стороны, он не мыслит себя без неё: «Я и Русь», каждый его взгляд и выдох «пускай зовется Русью», «Одна поэту русскому дорога — Родиной измученной болеть». Одними из главных тем для поэта являются русская литература, русские писатели, русский язык: «Мне мама — русская словесность, Отец мне — русский мой язык». Он чаще других современных стихотворцев обращается к именам русских классиков, начиная от Пушкина и Лермонтова и кончая Пастернаком и Ахматовой, высказывая своё к ним отношение и отмечая значение их творчества для всего мира.

 

* * *

Россия… Родина… Рябина…

Распятье… Реченька… Роса…

О, как светло и не картинно

Парят над лугом голоса!

 

Парят… Схлестнулись в этом пенье,

Как в тёплой капельке со лба,

Судьба… Смятение… Спасенье…

Строка… Спасение… Судьба…

 

Родина

Родина — это когда бескрыл,

Но все равно летишь.

Родина — это святых могил

Предгрозовая тишь.

 

Родина, это когда бредешь,

К истине путь ища.

Родина — это когда хлебнешь

Маминого борща…

 

Родина — это любимых книг

Стершийся переплет.

Родина — это лебяжий крик,

Если подругу — влёт…

 

Родина —это смолистый дух

В бане, где благодать.

Родина —то, что не смеешь вслух

Родиною назвать…

 

К России

«Не целый мир, но целый ад

Тебе грозит ниспроверженьем».

Фёдор Тютчев, 1854 г.

 

Молю — не бей челом, великая Россия,

Пощады не проси — не даст пощады враг.

Пусть просят у тебя, на то ты и мессия,

Пусть вздрогнет шар земной, когда чеканишь шаг!

 

Пускай шумят вдали напрасные народы,

Пусть сумрачно несут в руках кровавый меч,

Восстань из немоты, как лев, как царь природы,

Тебе ли не суметь пределы уберечь?

 

И пусть они твердят, что кончилась Россия,

Пусть внутренняя чернь нацелится на трон,

Вновь встанут за тебя раздетые, босые,

Оставив для себя единственный патрон…

 

Пусть солнце о штыки дробится величаво,

Пускай трубит поход небесная труба,

Где храбрые идут — всегда идёт и слава,

Где пятятся назад — всегда ищи раба.

 

Так вспомни, наконец, про свой суровый норов!

Воскреснут, чтобы встать в геройский этот строй:

Кутузов и Барклай… И Жуков… И Суворов…

И Лермонтов-юнец, и Тютчев молодой.

 

Ты помни — с нами Бог! И этот глас небесный

Не даст хотя б на миг склонить тебе главы.

Десница тяжела, в груди отваге тесно,

И путь всего один — опять идти на Вы.

 

* * *

«В Россию можно только верить».

Федор Тютчев

 

Хмур проводник… В одеяле прореха…

Старой любви не зову.

Кто-то в истории, помнится, ехал

Из Петербурга в Москву.

 

Кучер был хмур… Дребезжала карета.

Лошади хмуро плелись.

Хмуро вплывало тягучее лето

В хмурую русскую высь…

 

Тысячи раз отрыдала валторна, —

Мир без концов и начал.

Помнится, памятник нерукотворный

Кто-то уже воздвигал.

 

Нету концов… Позабыты начала.

Прежний отвергнут кумир.

Вспомнишь с трудом две строки про мочало,

Что нам твердил «Мойдодыр»…

 

Вспомнишь… Под визг тормозов на уклоне

Вытащишь хлеб и вино.

Снова умом ты Россию не понял,

Снова лишь верить дано…

 

* * *

…И выдох мой пускай зовется Русью,

И пусть зовется Русью каждый взгляд.

Вберу я Русь в зрачки… И не согнусь я,

Когда враги согнуться повелят.

 

А Русь моя пускай зовется мною,

Я — щит ее, она мне — тоже щит.

Я заболею — скажется больною,

Я возлечу — пусть тоже возлетит.

 

И будем мы парить над миром тленным,

Парить в больной, раздумчивой тиши.

Совсем одни, одни во всей вселенной,

Лишь я и Русь… А больше — ни души…

 

* * *

Дышится, боженька, путь не кончается.

Тропка к дороженьке — Русь получается.

 

Мрачная-мрачная, стылая-стылая.

Часто — барачная, но не постылая.

 

Над закоулками поздно смеркается.

Гулкая-гулкая Русь получается.

 

Пусть одинокая, но ясноглазая.

Поле широкое… Даль с перелазами.

 

Вороги бесятся? Пусть им икается.

Где перекрестятся — Русь получается.

 

С птахою певчею, с песней забытою.

С дверью, доверчиво людям открытою.

 

Сколько ни мучили, всё не склоняется,

Всё краснозвучная Русь получается.

 

* * *

Россия граничит с Богом,

промолвил великий Рильке!

И право служить России —

не каждому заслужить.

Быть русским кому-то стыдно,

словесные ставят шпильки,

По ним — пусть гниёт Россия,

охотно помогут сгнить.

 

А тем, кто с Россией — больно,

что есть среди них такие!

Россия граничит с Богом,

любую снеся молву.

И русскому сердцу горько,

когда под обстрелом Киев,

Прицелишься в этот город,

снаряд попадёт в Москву.

 

Россия граничит с Богом…

Но кто-то войну накаркал,

И злоба, границ не зная,

всё мечется среди нас.

Я — маленький украинец,

когда под обстрелом Харьков,

Я — русский, где Украина

нещадно бомбит Донбасс.

 

Теперь избежать попробуй

хотя бы косого взгляда,

Все правые — виноваты,

хоть слышится через тьму —

«Россия граничит с Богом…»

О подвигах здесь не надо!

И текстов не нужно страшных —

страшнее, чем про «Му-му» …

 

* * *

Злые да похмельные,

Славные и гнусь.

Княжества удельные…

Получилась Русь.

 

Скифия, Хазария

Сгинули в туман.

Всё Иван да Марья,

Марья да Иван.

 

Сколько раз возропщено,

Поджигай, не трусь!

Стенька… Пугачёвщина…

Получилась Русь.

 

С праздниками, бедами…

С четырех сторон

Турки жгли со шведами,

Жёг Наполеон.

 

Погибали тыщами

С криком: «Я вернусь…»

С горем, с пепелищами

Получилась Русь.

 

Жили не играючи,

В муках и любви,

Кровь свою спасаючи

Спасом-на-Крови.

 

Пусть другие мечутся,

Дома пригожусь.

Не спасли Отечества,

Но осталась Русь!

 

* * *

Всё решено на небеси.

Столетья кратки, как мгновенья…

И вся история Руси —

Одно великое сраженье.

 

И пусть опять за веком век

Летит, всей сущности не зная,

Для поднебесья человек —

Всего лишь дырочка сквозная.

 

Подобна дырке от гвоздя,

Оставшейся в стене Вселенной,

Что не заметил, уходя,

Во тьме предшественник надменный.

 

Через неё сочится кровь —

Тысячелетьями сочится.

И в Древнем Риме воет вновь

Врага вскормившая волчица.

 

Хоть Древний Рим давно не Рим,

И мы давно уже не скифы —

Под бравый возглас «Повторим!»

Нам сладко вслушиваться в мифы.

 

А сущность в чём — поди, спроси…

Живём, гадая — или-или?

Всё решено на небеси,

Мы лишь решенья не спросили…

 

И гнёт к земле липучий страх

В минуту горькую иную —

Что будет, коль на небесах

Замажут дырочку сквозную?

 

* * *

Нежно, тепло, соболино,

Светятся возле плеча

Русского слова лучина,

Русского духа свеча.

 

Входят с рассветною ранью,

Так, что мгновений не жаль,

Русское это преданье,

Русских сказаний печаль.

 

Прочих стремлений превыше

Жажда — на лавку присев,

Русскую песню услышать,

Русский щемящий напев.

 

Не добредя до постели,

Песни наслушавшись всласть,

Где-то средь русской метели,

В русских просторах пропасть…

 

* * *

Русский — прилагательное, слышали?

То, что прилагается к добру,

К радуге над мокнущими крышами,

Без которой вздрогну и умру.

 

Русский — прилагательное… Тихое…

На вопрос ответствует: «Какой?»

И кружатся аист с аистихою,

И над Храмом лучик золотой.

 

Русский — прилагательное… Чуткое…

Что не знает каменных палат,

Но всегда соседствует с побудкою,

Если вдруг тревогу протрубят.

 

Русский — прилагательное… Странности

Всех грамматик мира одолев,

Русские давно привыкли к данности:

Кровь за кровь, но песню — нараспев.

 

Не дождавшись божьего пришествия,

Не страшась, что ворог зол и лют,

Эти «прилагательные» шествуют,

Женщин любят, плачут и поют…

 

Недругам — всегда падеж винительный,

И ломоть последний — для своих.

Ничего не знаю существительней

Этих «прилагательных» родных.

 

* * *

Когда-нибудь, из странствий дальних,

Откуда Родина видней,

Я поплыву стезёй печальной

К земле измученной моей.

 

И, может быть, бродя вдоль борта,

Надеясь — вот она, вдали,

Пошлю её забывших к чёрту,

Куда не ходят корабли.

 

И, может быть, забыв всё это,

Лишь прохрипев: «Отчизна… Русь…»,

По праву русского поэта

Я первым к Родине прижмусь.

 

* * *

Сплелось, перепуталось — кто разберёт,

Что это за таинство — русский народ?

Откуда берёт он вселенскую ширь?

Здесь русский — татарин, и русский — башкир.

 

А горец, жену оставляя и мать,

В бою будет русским себя называть.

И Родина вся у них — Вечная Русь,

И мать их напутствует: «Только не трусь!».

 

Напутствует воина старый отец:

«Нет в мире отважнее русских сердец!

Отважнее — нет, и доверчивей — нет,

И в этом секрет наших славных побед!».

 

…Где нынче хазары и те племена,

Что русскую землю терзали сполна?

Где половцы, где тот воинственный сброд,

Что вечно с мечами стоял у ворот?

 

Но, острым держа свой калёный булат,

Всегда был на битву готов Коловрат.

И, символом старых и новых побед,

Готов был схватиться с врагом Пересвет.

 

И пусть враждовали друг с другом порой

Князья… Брат на брата — вышагивал строй,

И русский же город порою горел

От русских шальных огнедышащих стрел.

 

И пусть кто-то верил, что здесь навсегда

Чужая орда, Золотая Орда…

Но вновь находился средь массы людской

То Дмитрий Пожарский, то Дмитрий Донской.

 

А всех лже-Димитриев выгнали прочь,

И пушки палили в победную ночь.

И Стенька — разбит и коварно пленён,

Не взял бы подмоги от вражьих племён.

 

Башку перед казнью склонив на плечо,

Не взял бы подмоги у них Пугачёв.

На плаху взошёл, после всех неудач,

И русским мечом мрачный русский палач

Отсёк ему русскую эту башку —

Случалось такое на русском веку.

 

Осмыслив, что русских нельзя покорить,

Примчались французы, чтоб русским «служить»,

Потом, ухмыляясь, пришла немчура…

Для вида по-русски кричали: «Ура!»

И, наполучав православных имён,

Всходили на русский заманчивый трон.

 

А дальше — известно… И брызгала вновь

За Русь непокорную русская кровь.

И колокол бил там, где, выстроясь в ряд,

Шли с русскими рядом башкир и бурят,

Вставали, обиды забыв поскорей,

Сапожник-еврей и художник-еврей.

Хоть вслед им грозили, срываясь на крик,

Кабатчик-еврей и еврей-ростовщик…

 

Ведь Родина общая — Вечная Русь.

И мать им велела: «Ты только не трусь!».

Напутствовал воина старый отец:

«Нет в мире отважнее русских сердец!».

И как не послушать героя-отца?

Вот так и живем… И вот так — без конца!

 

Я русский

 

1.

 

«Я горжусь, что я русский…»

Из газетного интервью

 

«Мне стыдно, что я русский».

Из другого интервью той же газете

 

Допоздна всё читаю под лампочкой тусклой,

Всё грущу от прочитанной галиматьи.

От «горжусь, что я русский»,

до «стыжусь, что я русский»

Только жирная лужа рекламной статьи.

 

Что ж, родительской кровью так просто гордиться —

Ни заслуги твоей, ни какой-то вины

В том, что выпало здесь тебе русским родиться,

А не в знойных просторах чужой стороны.

 

В том, что голубоглаз… И что любят девчата

Эту стать и шальные порывы твои.

Лишь Всевышний да тётка-судьба виноваты,

Что поют под окошком твоим соловьи.

 

Что прищур твоих глаз озорной и не узкий,

И не тёмен ты кожей… И духом горяч.

Что язык твой родной — не малайский, а русский…

Лучше ты над Отчизной своею поплачь.

 

Что предали её, а потом и продали,

И что всё началось не вчера, не сейчас…

Среди тех, кто накликал все эти печали,

Большинство — с той же русской упрямостью глаз.

 

А сегодня летят в тебя взгляды косые,

И навис над тобой мировой исполин…

Но когда у тебя за спиною Россия,

То ты — русский… А кровь оставляй для былин.

 

Кровь оставь для легенд и народных преданий,

Если в русскость порывы всех наций слиты.

Кто стыдится — не русский, будь он из Рязани,

Из Калуги, Воронежа иль Воркуты.

 

2.

В нерусских больше русскости порой,

Чем в русских — тех, что русскостью кичатся.

Они за Русь идут на смертный бой,

И только одного в бою боятся —

Что скажут: «Ты — не русский, ты — чужак,

Не может быть, чтоб ты — за Русь душою…».

Отвага никнет… Торжествует враг…

Обида покрывает души ржою…

 

И, может быть, ушёл бы батальон,

С позиций унося своё геройство,

Но помнит воин — если русский он,

У русскости есть подлинное свойство —

Рвануть рубаху и вперёд, на меч,

Ведь в памяти строка, как жилка, бьётся,

Что «если и придётся в землю лечь,

Так это ж только раз…». Увы, придётся…

 

А тот, в чьей власти выдать ордена,

Отложит папку, где лежат приказы:

«Погиб почти по-русски, сатана…

Трёх русских спас, пройдоха узкоглазый…».

 

Вдали от России

Вдали от России

непросто быть русским поэтом,

Непросто Россию

вдали от России беречь.

Быть крови нерусской…

И русским являться при этом,

Катая под горлом великую русскую речь.

 

Вдали от России

и птицы летят по-другому —

Еще одиноче безрадостно тающий клин…

Вдали от России

труднее дороженька к дому

Среди потемневших,

среди поседевших долин.

 

Вдали от России…

Да что там — вдали от России,

Когда ты душою порой вдалеке от себя…

Дожди моросили…

Дожди, вы у нас не спросили,

Как жить вдалеке от России, Россию любя?..

 

Вдали от России

круты и пологие спуски,

Глухи алтари,

сколь ни падай в смятении ниц.

Но крикни: «Россия» …

И эхо ответит по-русски,

Ведь русское эхо нерусских не знает границ…

 

* * *

По русскому полю, по русскому полю

Бродила гадалка, вещая недолю.

Где русская вьюга, там русская вьюга,

Там боль и беда подпирают друг друга.

Там, слыша стенанья, тускнеют зарницы,

Пред ворогом там не умеют клониться.

Там ворон кружит, а дряхлеющий сокол

О небе вздыхает, о небе высоком…

 

О, русское поле! Гадала гадалка,

Что выйдет мужик, и ни шатко-ни валко,

Отложит косу и поднимет булаву

За русское поле, за русскую славу.

И охнет…Но вздрогнут от этого вздоха

Лишь чахлые заросли чертополоха…

Лишь сокол дряхлеющий дернет крылами

Да ветер шепнет: «Не Москва ли за нами?..»

 

О, смутное время! Прогнали гадалку…

И в Храме нет места ее полушалку.

Кружит воронье, а напыщенный кочет

О чем-то в лесу одиноко хохочет.

Аль силы не стало? Аль где эта сила,

Что некогда ворога лихо косила,

Что ввысь возносила небесные Храмы?..

Куда ни взгляни — только шрамы да ямы.

 

Лишь пёс одичавший взирает матёро,

И нету для русского духа простора.

В траву одиноко роняют березы

Сквозь русское зарево русские слезы…

 

* * *

Нам велел господарь

Не жалеть на противника порох.

Да и собственной крови

Велел не жалеть нам, как встарь.

И хрипело в груди,

Пот кипел в цепенеющих порах,

И махал нам рукой,

И смеялся во след господарь.

 

Мы кричали и шли,

Мы утробное что-то кричали.

И в кровавую жижу

Уже превращалась роса.

Мы — живучей врага,

Мы — живучей отточенной стали…

Прикипали к шеломам

Вспотевшие враз волоса.

 

Эта жуткая сечь…

Скособоченных лиц пучеглазье…

Этот, насквозь пронзенный,

Роняющий кишки живот…

Не слыхав про экстаз,

Мы метались в кровавом экстазе,

Меч вонзая в убитых —

А вдруг, полежав, оживет?

 

Каждый тихо молил —

Не по нем чтобы ладили тризну,

Каждый страстно хотел

Кровь врага, как вино, изолкать,

Перед смертью вдыхая

Серебряный воздух Отчизны,

Чтоб вражина не смел

Тот серебряный воздух вдыхать.

 

Отступала дружина,

Чтоб лишние силы не тратить.

Отступая, кричали любимым своим:

«Я вернусь…»

Враг врывался и жёг,

Местных девок спеша обрюхатить.

И в колодцах топил

Осиянную светлую Русь…

 

И родился народ…

Из Орды и не паханных пашен,

Из вражды и проклятий,

Из тысяч смертей в недород…

Мы им— головы с плеч,

Они женщин брюхатили наших,

Перемешаны крови…

Но все же родился народ.

 

Как его разделить,

Хоть уже наплодилось умельцев,

Только ужасы помнить,

Не помня связующих вех?

Тут поди отличи

Поджигателей от погорельцев,

Коль одно пепелище,

Одно пепелище на всех…

 

Эмигрант

«Родину помню… Давно не люблю…»

Григорий Оклендский

 

Ручка, блокнот… Открестился легко,

Вычеркнул всё, что, казалось бы, свято.

Помнится мама… Забыл молоко —

Напрочь… Которым был вскормлен когда-то.

 

Где-то валяется школьный дневник,

На антресолях, средь хлама и пыли.

Помнится школа… Забыл ученик,

Как и чему его в школе учили.

 

Что ему здесь?.. За три моря уплыл,

Там он — плевок, что в помойке затерян.

Чем наделили — давно позабыл,

И ничего возвращать не намерен.

 

Но перед смертью, в своём далеке,

В даль поглядев, что затянута дымом,

Что-то на русском шепнёт языке,

На ненавистном ему… На родимом...

 

* * *

Вячеславу Лютому

 

Ничто не бывает печальней,

Чем Родина в сизом дыму,

Чем свет над излучиной дальней,

Колышущий зябкую тьму.

 

Ничто не бывает созвучней

Неспешному ходу времен,

Чем крик журавлиный, разлучный,

Буравящий даль испокон.

 

И сам ты на сирой аллее,

Такою ненастной порой,

Вдруг станешь светлей и добрее

Средь этой тоски золотой.

 

Поймешь — все концы и начала

Смешались средь поздних разлук.

И что-то в тебе зазвучало,

Когда уже кончился звук…

 

* * *

И опять — не молвил, не изрёк —

Пробубнил и записал коряво…

Но без вещих, изреченных строк

Государством сделалась Держава.

 

И бессильной сделалась рукой

Некогда могучая десница,

И тоской подернулись сплошной

Лики, превратившиеся в лица.

 

Начались иные времена…

Узкоплечий, разверни рамена?..

Стала узкоплечею страна,

Опершись на сбитое колено.

 

Все пошло на новый передел…

В кутерьме припомнится ль, что снова

Кто-то строчку молвить не успел,

Не изрёк натруженного слова?..

 

Когда на свете не было Москвы…

«На земле была одна столица…»

Георгий Адамович

 

Когда на свете не было Москвы,

Творили и Овидий, и Гораций,

Был Древний Рим могуч без декораций,

Хоть были в Риме улочки кривы.

 

Их сжёг потом неистовый Нерон,

Чтоб в небо вознеслось и стало дымом

Всё то, что называлась Вечным Римом…

Стихом был император увлечён.

 

Да, увлечён… Хоть строки сквозь века

До нас и не дошли, став только тленом,

Он занимался делом вдохновенным —

Как приговор была его строка.

 

Хоть не сносить вовеки головы

Поэту, будь он трижды всемогущим…

Но распускались розовые кущи,

Когда на свете не было Москвы.

 

И Ной стремил убогий свой ковчег

К затопленным вершинам Арарата,

И был Арцах здесь царствием когда-то…

И скифы совершали свой набег.

 

И грызлись с гладиаторами львы,

И восставал Спартак во время оно,

И высились гробницы фараона,

Когда на свете не было Москвы.

 

Но мир уже предчувствовал тогда,

На византии всячески распорот,

Что нужен на земле Великий Город:

Все остальные — просто города…

 

Что нужен город с царственным Кремлём,

С Царь-пушкою, с Василием Блаженным,

Где б русский стих звучал, благословенный,

И барышни всё думали о нём.

 

Там Пугачёв лишился головы,

Там «Чёрный воронок» мрачнил рассветы…

Но не было б ни мира, ни планеты,

Когда б на свете не было Москвы.

 

* * *

«…что русский исход тяжелей, чем еврейский исход…»

Надежда Мирошниченко

 

А время кричало в пустом и безветренном поле,

Что русский исход тяжелей, чем еврейский исход.

И аист кружил… Он в полете не думал о воле —

Не думает вовсе о воле свободный народ!..

 

И что-то мешало идти и не думать о бренном,

И что-то велело укрыться в свое забытьё.

А это Россия торопко струилась по венам,

В висках выбивая росистое имя свое.

 

И что-то гудело в далекой, не хоженой чаще,

Да так, что казалось — вот-вот и уже бурелом…

Но аист летящий, но аист о чем-то кричащий,

Взрезал беспросветность своим осторожным крылом.

 

И вроде светлело… Все больше являлось народу —

Следили за птицей, чубы к поднебесью задрав.

И вброд перешли они стылую черную воду,

Что в скользких обломках несла очертанья держав.

 

И даль содрогнулась… И что-то вдали заалело.

И плечи не гнулись под вечное: «Мать-перемать…»

А тело болело… Да в венах Россия гудела,

И в тромб собиралась, готовая сердце взорвать…

 

* * *

Мы вновь остались с Родиной одни…

Пожалуй, нет решительнее часа,

Чем этот… Монотонно и безгласо

Дрожат-мерцают вещие огни.

 

Они — страшны в мерцании, — зовут

Туда, где снова сечь на поле хлебном,

Туда, где ни моленьем, ни молебном

Не изменить напрасный ход минут.

 

Куда ты, конный?.. Господи, не злись

За то, что ошалел сегодня конный.

Ему скакать сквозь сумрак многотонный,

Растаптывая головы и слизь.

 

Ему спиною пулю целовать,

Ему сползать с коня, шинель роняя…

И будет дотлевать страна родная,

И будет умирать от жажды рать.

 

Всего глоток, чтоб вялая рука

Вновь обратилась в мощную десницу,

Чтоб, ворогу ломая поясницу,

Встал Пересвет… Но нет ему глотка…

 

Бессилен он… Напрасно не кляни,

Потомок мой, проигранную сечу.

Всё — божья воля… Богу не перечу…

Но мы остались с Родиной одни…

 

Она мне и палач, и свет в окне,

Я — часть ее искромсанного тела.

И нету в мире лучшего удела,

Чем с Родиной страдать наедине.

 

* * *

Станиславу Куняеву

 

По пыльной Отчизне, где стылые дуют ветра,

Где вечно забыты суровой судьбины уроки,

Бредём и бредём мы… И кто-то нам шепчет: «Пора!

Пора просыпаться… Земные кончаются сроки…»

 

Алёнушка-мати! Россия… Унижен и мал

Здесь каждый, кто смеет отравной воды не напиться.

Иванушка-братец, напившись, козлёночком стал,

А сколько отравы в других затаилось копытцах?

 

Здесь сипло и нудно скрежещет забытый ветряк

И лица в окошечках, будто бы лики с иконы —

Морщиночки-русла от слёз не просохнут никак,

И взгляд исподлобья, испуганный, но просветлённый.

 

Здесь чудится медленным птицы беспечный полёт,

Светило в протоку стекает тягуче и рдяно.

Поётся и плачется целую ночь напролёт,

И запах медвяный… Над росами запах медвяный.

 

Дорога раскисла, но нужно идти до конца.

Дойти…  Захлебнуться… И снова начать с середины.

Кончается осень… Кружат золотые сердца…

И лёт лебединый…

Над Родиной лёт лебединый…

 

* * *

Взъерошенный ветер к осине приник…

Одна вековая усталость,

Где русские души, где русский язык,

Где русская кровь проливалась.

 

На бой не взывают ни горн, ни труба,

Вдали не рыдает гармошка…

Лишь тополь печаль вытирает со лба

Да птицы воркуют сторожко.

 

Вражина коварен и так многолик!..

Но воинство насмерть сражалось,

Где русские души, где русский язык,

Где русская кровь проливалась.

 

О, смерд, погибающий в час роковой —

Ему ни креста, ни могилы.

Зарублен, он вновь становился землей,

И голубь взлетал сизокрылый,

 

Когда он предсмертный выдавливал рык,

И падал… Всё с пеплом мешалось,

Где русские души, где русский язык,

Где русская кровь проливалась.

 

Заброшено поле… Не скачет гонец.

Давно покосились ворота.

Неужто всё в прошлом?.. Неужто конец?..

Неужто не вышло полета —

 

Туда, где лебяжий предутренний крик,

Где спеет рассветная алость,

Где русские души, где русский язык,

Где русская кровь проливалась?..

 

* * *

Здесь нет ничего, что б к вершинам вело:

Овраги да спуски.

От черного пота влажнеет чело —

Как это по-русски!

 

А тайную тропку в разливе болот

Попробуй найди-ка!

Ладонью смахну набегающий пот,

Гляжу — земляника.

 

И ягоды соком кровянят ладонь,

Где линии узки.

Сорвал две пригоршни? А больше не тронь!

Как это по-русски!

 

Прижмешься к шершавой сосновой коре,

Заплачешь, тверёзый.

С твоими сливаясь, ползут на заре

Сосновые слёзы.

 

Топор натрудился?.. И вновь тишина,

Лишь птица вспорхнула.

Душа растревожена... Вечно одна

Средь вечного гула.

 

А жизнь пронесется, моли не моли,

Устав от нагрузки.

Пустынно душе в одинокой дали...

Как это по-русски!

 

* * *

Холодно… Сумрачно… Выглянешь,

а за окном — непогодина.

Свищет сквозь ветви смолёные

ветер… Черно от ворон.

Души, как псы одичалые.

Холодно… Сумрачно… Родина…

В свете четыре сторонушки —

ты-то в какой из сторон?

 

И ожидая Пришествия,

и не страшась Вознесения,

Помню, звенят в поднебесии

от просветленья ключи.

Вечер. Осенние сумерки.

И настроенье осеннее.

Не докричаться до истины,

так что кричи—не кричи…

 

То узелочек завяжется,

то узелочек развяжется…

Что с тобой, тихая Родина,

место невзгод и потерь?

То, что понять не дано тебе —

Всё непонятнее кажется,

Всё отдаленно-далекое —

вовсе далёко теперь.

 

Вовсе замолкли в отчаянье

все петухи предрассветные.

Где соловьи? — А повывелись…

Летом — жарища и смрад.

Ночи твои одинокие,

Утра твои беспросветные,

Ворог попал в тебя, Родина,

хоть и стрелял наугад.

 

Скрипнет журавль колодезный —

и цепенеет от ужаса.

Горек туман над лощиною,

лодка гниет на мели.

Каждый — в своем одиночестве.

Листья осенние кружатся,

И разлетаются в стороны,

Не долетев до земли…

 

* * *

Неказистая Родина

Чем-то похожа на вскрик,

На глумленье травы

Над тяжёлым ноздристым асфальтом,

На весну без цветенья,

На стопку нечитанных книг,

На простуженный бас,

Что поёт петушащимся альтом…

 

Неказистая Родина

Тихо рыдает в рукав,

Ни о чём не прося,

Успевая присесть на дорогу.

И, в прощальных объятьях

Подушки и травы измяв,

Всё темнеет лицом,

Всё уходит в своё понемногу…

 

Неказистая Родина…

Хлипенький старый мосток,

Вечный запах дымка

Над заглохшим давно паровозом…

Как же всё изменилось!

А я вот такую сберёг,

Поклоняясь открытости глаз

И шумливым берёзам.

Неказистая Родина…

 

* * *

Ты все смотришь с какой-то немой укоризной

И тяжелые слезы струятся из глаз…

И какой здесь Есенин поможет, Отчизна,

Если век отрезвляющих слов не припас?

 

Если чахнут без влаги сухие побеги,

Если аист бредет по не выросшей ржи?

И какие здесь наших времен печенеги,

И какие хазары, Отчизна, скажи?

 

Отчего здесь все горше извечное лихо,

Отчего здесь историю лучше не трожь?..

Вслед за аистом скорбно бредет аистиха

По не выросшей ржи…И не колется рожь…

 

Здесь всегда на «авось», здесь все можно без правил,

Здесь районный начальник всегда бестолков…

Это кто в деревнях лишь старушек оставил,

В небеса отболевших забрав стариков?

 

Та старуха печально глядит из-под шторы,

И не молвит нигде о сыновней вине.

Это кто о несчастье ведет разговоры

И от этого весел и счастлив вполне?

 

Это где нынче в Храмах безлюдно и тихо

И все каркают вороны, будто к беде?

Но по черному полю бредет аистиха…

Но танцуют березки по пояс в воде…

 

* * *

Женщина с почти безумным взглядом

Босиком шагала по грязи.

Вот она прошла со мною рядом,

Прошептала: «Господи, спаси!..»

 

Вдоль кармана плащик был распорот —

Полинялый, вытянут слегка.

Неторопко капала за ворот

Мартовская талая пурга.

 

А она брела, простоволоса,

Ей одной изведанным путем,

Мимо побуревшего откоса,

Где стоял я с горечью вдвоем.

 

И заметив взгляд мой с укоризной,

На вопрос: «Ты кто?.. Куда сейчас?..»

Нехотя ответила: «Отчизна…»

И пурга мгновенно началась.

 

* * *

Женщина в белом… Худая… Уродина…

Взгляд вороватый погас.

— Кто ты такая?.. Как звать тебя?

Родина — понял по холоду глаз.

 

Эх, над тобою дороженька Млечная,

Звезды слепы и рябы.

Сколько ты раз подставляла, сердечная,

Сына под ярость судьбы!

 

Сколько его уводила от вечного,

Всё повторяя: «Поверь!..»

Полунагого, больного, увечного

Ты не признаешь теперь.

 

Всё испытал, все дороженьки пройдены…

Кружится ржавая медь…

Только и может, что песню о Родине

Родине глухо пропеть…

 

* * *

Ни ветерка… Молчит кукушка…

Простор безмолвствует, крича:

«Отчизна — это Русь и Пушкин…

Да белый ангел у плеча».

 

И чудится, что ангел белый

Перо над крышей обронил.

Пушинки кружатся несмело…

Пу-шин-ки… Пушкин подарил…

 

Пушиночка скользнет по брови,

И дальше —тихо, не шурша.

И станет менее суровой

Давно остывшая душа.

 

И все, что сплыло без возврата,

Уже не страшно, не черно.

И нет сестры, и нету брата,

А есть дыхание одно.

 

* * *

Мы с Родиною ехали сначала

В одном составе… В горле горький ком.

Состав ушёл. С ним Родина умчала —

Я просто выбегал за кипятком.

 

Я вслед кричал, махал рукой составу,

Орал, что стрелку кто-то перевёл.

Локомотив вдали гудел картаво,

Вплетая в дым трёхцветный ореол.

 

Я знал, что рельсы в бок поедут скоро,

И что вагоны рухнут под откос,

И только фото бравого майора

Взметнётся выше вспыхнувших берёз.

 

Мы с ним в купе о многом говорили,

Он водку пил, а я холодный чай.

Он фото показал дочурки Лили,

И медсестру припомнил невзначай…

 

Попутчики, конечно, сожалели,

Что их сосед от поезда отстал.

Но мчал состав… Соседи пили, ели…

А я им вслед надрывисто орал.

 

Напрасный крик… Куда теперь — не знаю.

Трёхцветный дым за лесом изнемог.

Но я всё так же кружкою махаю,

На рельсы вылив ржавый кипяток.

 

* * *

«А я любил советскую страну…»

Геннадий Красников

 

Скорей не потому, а вопреки,

Что над страной моей погасло солнце,

Я вас люблю, родные старики,

Матросова люблю и краснодонцев.

 

О, сколько было строек и атак

В моей стране, исчезнувшей!.. Однако

Ее люблю, не глядя на ГУЛАГ

И несмотря на травлю Пастернака.

 

Теперь она отчетливей видна,

Там дух иной и истинность — иная,

Где радио хрипело допоздна,

Что широка страна моя родная.

 

Мне до сих пор ночами напролет,

Из памяти виденья доставая,

Русланова про «Валенки» поет

И три танкиста гонят самураев…

 

Там Сталинград еще не Волгоград,

Там «Тихий Дон», там песенное слово.

И в ноябре, как водится, парад —

Под первый снег… В каникулы… Седьмого…

 

Мне в детские видения слова

Впечатались, чтоб нынче повториться:

«Столица нашей Родины — Москва…»

Я там же… Не Москва моя столица…

 

Смахну слезу… На несколько минут

Прижмусь щекой к отцовскому портрету.

Седьмое ноября… У нас — салют…

Во славу той страны, которой нету.

 

* * *

То — неволя, и это — неволя,

И такие пошли времена,

Что стоишь средь пустынного поля

И гадаешь — а где же страна?

 

Отлетела… Уплыла… Умчалась,

С бездной бросив один на один.

Только в тихой молитве осталась,

Только в огненной дрожи рябин.

 

Небо съёжилось… Ветер несвежий

Подгоняет прогорклую пыль.

Губы шепчут: «Да где же я?.. Где же?..»,

А вокруг только дёрн да ковыль…

 

* * *

Спасти небесную Россию

От одноимецы земной,

Где тоже льют дожди косые

И воздух в сумраке грибной.

 

И так же можно выйти в сени,

Достать из бочки огурец…

Там так же помнят, что Есенин—

Не для парада — для сердец…

 

И все же вся она другая —

Без той высокой чистоты,

Что в душах светлое являет,

Творя иконы и холсты.

 

Она еще патриархальней,

Чем та, что горьковской сродни —

Грязнее дном, судьбой печальней,

Страшней призывом: «Очерни!..»

 

Она давно привыкла к смуте,

К тому, что порют за пустяк —

При лже-Димитрии, Малюте,

При Годунове… Но ведь как?..

 

Из русских русскость вышибая,

Наотмашь, истово, взахлёб,

По-русски песни распевает,

Совсем по-русски крестит лоб.

 

И про «авось» воскликнет спьяну,

И выпьет «горькую» до дна…

Но та, что в небе — осиянна,

А эта—злобна и мрачна…

 

* * *

Черные отсветы черных прозрений,

Памяти черной прилипчивый страх.

Нету пронзительней, нету блаженней

Отсветов черных на черных губах.

 

Пусть же судьба именуется роком

Или же рок именуют судьбой —

Черные отсветы в небе высоком

Алыми кажутся в час роковой.

 

Сполохи сгинут… Останутся тени…

Но и над ними закончится свет.

Нету пронзительней, нету блаженней

Отсветов черных, сошедших на нет.

 

Сирая Родина! Божие светы!..

Над пепелищем поник чернобыл.

Сколько их, канувших, что не отпеты —

Люди забыли и Бог позабыл!

 

Небо расколото… Ясень расколот —

Недосмотрели Матфей и Иов.

Боже, какой это мертвенный холод —

Змейкой крадущийся вдоль позвонков.

 

Так, покалечено-неизлечимо

Нам и нести этот холод в спине.

Сирая Родина шествует мимо,

И оттого-то дороже вдвойне.

 

И оттого-то, меж тягостных строчек,

Чувствуешь, корчась, как все же велик

Каждый проселочек, каждый листочек,

Каждый невзрачный болотный кулик.

 

* * *

Пусть река широка, но душа всё же шире и звонче.

Здесь смеются задорно, а если рыдают — взахлёб.

Здесь дорога бежит от погони уставшею гончей,

А убогие хаты похожи на тени трущоб.

 

Здесь косматый старик, поразмявший усталые кости,

Так взмахнёт топором — только щепки летят на ветру.

Здесь погост не растёт — нету новых могил на погосте —

Опустело селенье с безносым домком на юру.

 

Ну а птицы кричат… Ну а птицы кричат ошалело.

Глухари-то не глухи… Вот люди — почти глухари.

Только пепел остался, когда всё в душе отгорело,

Он и в сердце стучится, и мечется где-то внутри.

 

А захочешь кричать — поперхнёшься… И не закричится,

Только хлопнет калитка давно поржавевшим замком.

Поднебесная нежить, влажна, потечёт по ресницам,

Да под горло подкатит, спирая дыхание, ком…

 

То Отчизна моя мне до боли стесняет дыханье,

То Отечества дым, стоит чуть задышать невпопад,

Забирается в кровь, от меня добиваясь молчанья,

Чтобы вдруг не спросил: «Кто же в той нищете виноват?»

 

Всё бегут по Руси от раздолья уставшие реки,

Да извечную тайну хранит говорливая тишь.

И подумаешь вдруг: «Это ж сколько всего в человеке!..»

И зачем-то на память кленовый листок сохранишь.

 

И зачем-то погладишь шершавые руки осины,

И зачем-то запустишь в полнеба заливистый свист.

Осенившись крестом, на родимое глянешь повинно,

Удивившись, что крест над церквушкой небесно-лучист.

 

Вдруг поймёшь — сентябрит…Нынче рано краснеют рябины.

Птичий клин в поднебесье… И путь его страшно далёк.

Опустели сады. И леса сиротливо-пустынны,

Но к весне под корой встрепенётся живительный сок.

 

* * *

Холодно…

Сумрачно…

Выглянешь,

а за окном — непогодина.

Свищет сквозь ветви смолёные ветер…

Черно от ворон.

Души, как псы одичалые.

Холодно…

Сумрачно…

Родина…

В свете четыре сторонушки —

ты-то в какой из сторон?

 

И ожидая Пришествия,

и не страшась Вознесения,

Помню, звенят в поднебесии

от просветленья ключи.

Вечер. Осенние сумерки.

И настроенье осеннее.

Не докричаться до истины,

так что кричи — не кричи…

 

То узелочек завяжется,

то узелочек развяжется…

Что с тобой, тихая Родина,

место невзгод и потерь?

То, что понять не дано тебе —

Всё непонятнее кажется,

Всё отдалённо-далёкое — вовсе далёко теперь.

 

Вовсе замолкли в отчаянье

все петухи предрассветные.

Где соловьи? — А повывелись…

Летом — жарища и смрад.

Ночи твои одинокие,

Утра твои беспросветные…

Ворог попал в тебя, Родина,

хоть и стрелял наугад.

 

Скрипнет журавль колодезный —

и цепенеет от ужаса.

Горек туман над лощиною, лодка гниёт на мели.

Каждый — в своём одиночестве.

Листья осенние кружатся

И разлетаются в стороны, не долетев до земли.

 

* * *

День солнечно светел, но есть увяданья печать

В чуть никнущих кронах, где в гнёзда свилась укоризна.

Неужто Отчизна дана, чтоб над нею стонать,

Неужто без стонов Отчизна — уже не Отчизна?

 

Зелёные вспышки пронзают полночную хмарь,

В моей Беларуси о ней говорят «блiскавiцы».

И что-то тревожит, как предка тревожило встарь,

И выглядит дивно, хоть нечему, вроде, дивиться.

 

Всё спутало время… У времени странный отчёт —

Его понимают лишь старцы да малые дети:

Грачи прилетели… А им уже скоро в отлёт…

Ребёнок родился, чтоб юность свою не заметить.

 

Вот так и ведётся… Так истинно… Так испокон.

Я тихую тайну в душе заскорузлой лелею,

Чтоб голос Отчизны услышать сквозь сумрак времён,

И, охнув, уйти навсегда, незамеченным ею…

 

* * *

Не брести, а скакать

по холмам помертвелой Отчизны,

На мгновенье споткнуться,

ругнуть поржавелую гать,

Закричать: «Ого-го-о…»,

зарыдать о растраченной жизни…

Подхватиться и снова

куда-то скакать и скакать.

 

Только стайка ворон

да вожак ее странно-хохлатый

Будут видеть, как мчишься,

как воздух колеблет вихры…

Да забытый ветряк,

будто воин, закованный в латы,

Тихо скрипнет крылом…

И опять замолчит до поры.

 

Только черная рожь

да какая-то женщина в белом,

Что остались одни

одиноко под небом стоять,

Могут встретить коня

вот с таким седоком неумелым —

Он кричит против ветра,

но мчится опять и опять.

 

Завтра солнце взойдет,

из-за тучи восторженно брызнет.

И никто не припомнит, ловя озорные лучи,

Как нелепый седок

среди ночи скакал по Отчизне,

И рыдал…

И метался…

И сгинул в беззвездной ночи.

 

Бурлаки

«Всё бурлаки идут бечевой…»

Н. Некрасов

 

И фонарщиков нынче не стало,

И старьёвщика ты не найдёшь…

И таксист, от поездок усталый,

На извозчика мало похож.

 

Но в толпе безразличных и всяких,

Пожелавших лишь славы и благ,

Всё идут бечевою бурлаки,

И на прочих не смотрят никак.

 

Всё идут себе… Тянут-потянут…

Полмгновения передохнут,

Чью-то матушку тихо помянут…

Не нужны ни охрана, ни кнут…

 

Добровольно… Сквозь мель, буераки,

Лишь душевным порывам верны,

Тянут каждое дело бурлаки,

Старых волжских бурлаков сыны.

 

Им страна отвечает усмешкой —

Мол, иные пошли времена.

А они только: «Взяли… Не мешкай…».

И плевать, что смеётся страна.

 

За Отчизну готовые к драке

От рожденья до смертных минут,

Всё идут бечевою бурлаки,

Всё Державу свою волокут…

 

Предшественники

Вы, наверно, о нас?.. Мы степенной походкой пройдем

Мимо вспомненных дат, мимо праха великих сражений.

Может, шли мы неверно объявленным «верным путем»,

Но мы видели свет… И казался нам сумрачным гений…

 

Пусть зловещие орды всё мнили пойти на восток,

Мы мгновенно разбить их наивно и яростно мнили.

Был их замысел — низок, полет наших мыслей — высок,

И врагов обращал он в ничтожное месиво гнили.

 

Мы домой возвращались, не очень-то зная — куда,

Где был дом — пепелище, а женщин — болезные вдовы.

Мы скрипели зубами… А силы сбирала Орда —

Дым Отечества нашего был им, как запах медовый.

 

И Орда одолела… Не нас — тех, кто следом пришел,

Тех, кто вытравил память из шариков гемоглобина.

Им чванливо велели, и ноги поставив на стол,

Потешались: «Плевать им, что харкает кровью рябина…»

 

И они растоптали — и знамя, и наших вождей,

И державных поэтов, и эти багряные грозди.

Это было о нас: «Гвозди б делать из этих людей!..»

А у них в дефиците и люди, и души, и гвозди…

 

Ну, так в чем нас винить? Мы свое отстрадали и так.

Нету праздников наших… Зато процветает химера.

Мы пока что молчим… Но очнется матрос Железняк,

И еще громыхнет вороненая сталь револьвера…

 

Немое кино

«Варяг». Лаун-теннис. Немое кино.

Шаляпин. Меха для великой княгини.

Сочельник. В соборе народу полно.

В трактире «Бордо» подают к осетрине.

 

Участок. Напыщенный городовой.

Есенин. Немое кино. Футуристы.

Свинцовый закат над свинцовой Невой.

Бордель. Гимназисточки. Кучер плечистый.

 

Распутин. «Аврора». Немое кино.

Горячая мимика Веры Холодной.

Троцкисты. Кронштадт. От бушлатов черно.

М. Горький насупленный, в шляпе немодной…

 

Ну, кто теперь помнит про крейсер «Варяг»,

Про Веры Холодной наивный страсти,

Когда и «Аврору»-то вспомнить — внапряг

И «мыло» киношное очи не застит?

 

Но где-то, задвинуты в угол, лежат

Немого кино скоротечные ленты.

Им снится тапёра восторженный взгляд,

Рыданья и долгие аплодисменты.

 

И молча кричат их герои о том,

Что жизнь — непонятная все-таки штука —

Ну, как же такое случилось потом,

Что все онемело от этого звука?

 

Парад 1939 года

22 сентября 1939 года в Бресте состоялось совместное прохождение немецких частей под командованием генерала Г. Гудериана и частей Красной Армии, которыми командовал комбриг Семён Кривошеин, впоследствии генерал-лейтенант, Герой Советского Союза. «Парад» был посвящен передаче города советской стороне.

 

Сентябрьский Брест ликованьем овеян,

Немножечко страшен, немножечко пьян.

Трибуна… Нахмурен Семён Кривошеин,

Нахмурен напыщенный Гудериан.

 

О чём говорят они — так, для порядка?

Жмут руки и вежливо честь отдают…

Ещё они встретятся в танковых схватках,

И очень нескоро победный салют.

 

Ещё и не знает комбриг Кривошеин

Ближайших сородичей скорой судьбы.

А танки идут… И, грозою навеян,

Жжёт ветер осенний наивные лбы.

 

А немец стоит на трибуне-времянке,

И думает, щуря нордический глаз,

Как будут гореть эти русские танки,

Когда он отдаст настоящий приказ…

 

Когда он пристрелит еврея-комкора,

Посмевшего руку арийцу пожать…

Два года еще до большого позора,

И три — пока немцы покатятся вспять.

 

Когда будет небо, победно и рдяно,

На землю стекать, как хмельное вино,

Горящими танками Гудериана

И в полночь беззвёздную озарено.

 

Пока же парад… Воевать ещё рано.

И снова комбриг, понимая обман,

Жмёт руку чванливого Гудериана

И честь отдаёт ему Гудериан.

 

Монолог из неизвестности⁠

Я на фронт уходил —

Земляникой дышали поляны.

Думал, что ворочусь

Через месяц, ну пусть

Через год.

Как же имя моё?

Сколько лет я лежу

Безымянный,

В головах у меня

Лишь одна земляника растёт.

 

Помню, в праздник носил

Я пиджак в голубую полоску.

Чтобы в нём пофорсить,

Я уже никогда не приду.

Мне бы только узнать —

Принялась ли у дома берёзка,

Я её посадил, уходя,

В сорок первом году.

 

Как я жил на земле?

Был наивен, а, в общем,

Обычен.

Я любил соловья,

И любил, когда вишни цвели.

Ты на холмик присядь,

Набери-ка в ладонь

Земляничин,

И попробуй на вкус

Эти алые слёзы земли.

 

Над пригорком моим

Тихо сосны гудят вековые,

А в сторонке легла

Непролазная чёрная гать.

Мне бы только узнать,

За кого вышла замуж Мария,

Ведь не век же одной,

Ведь не век же одной вековать.

 

Мама, если жива,

В праздник тихо отходит в сторонку.

А гвоздики несут

Тем, кто лёг под шершавый гранит.

На меня не пришла,

На меня не пришла

Похоронка.

Значит, в то, что вернусь,

Мама может надежду хранить.

 

Если домик наш цел,

Он, наверно, совсем покосился.

В нём хозяина нет,

Только в этом моя ли вина?

Мне бы только узнать,

Кто из наших домой воротился,

И в каком же году

Всё ж закончилась

Эта война?..

 

Кутузов

Год сорок первый… Битва под Москвой…

О Господи, что делал бы Кутузов,

Будь он на немцев, а не на французов,

Сквозь годы брошен Богом и судьбой?

 

Неужто б тоже, армию храня,

Он сдал Москву, «спаленную пожаром»?..

Кто б слушать стал, что это все недаром?

Вождь бы сказал: «Ви прэдалы мэня…»

 

А это значит скорый трибунал…

Разжалован, а после и расстрелян,

Он просто б послужил «высоким целям» —

Кто сдал Москву, Берлина бы не взял.

 

Его б уже не помнили давно —

Что одноглаз, что стар, что эполеты…

Бородино?.. Так это всё поэты,

Что в сорок первом то Бородино?

 

Есть сила слова… Лермонтов…

Полна История придуманных идиллий.

И люди помнят — мы их победили,

В день пораженья… В день Бородина…

 

* * *

В годы войны на территории Белоруссии фашисты создали 14 лагерей, в которых полностью забирали кровь у детей, переливая ее своим раненым. Тела детишек сжигали.

 

— Я з Крыніц… Жыва пакуль*…

Зваць Алеся.

— З Докшыц я… А ты адкуль**?

— Я з Палесся…

Кровь возьмут до капли, всю,

Без разбору.

Было б восемь Михасю,

Шесть — Рыгору.

 

А Алесе скоро семь…

Время мчится.

Было б лучше им совсем

Не родиться.

 

Горе-горюшко родне…

Крови алость,

Что немецкой солдатне

Доставалась.

 

В госпитальной чистоте

Бывшей школы

Перелили в вены те

Кровь Миколы.

 

Заживляла след от пуль

Кровь Алеси,

Что шептала:

—Ты адкуль?

Я — з Палесся…

 

И фашист, набравшись сил,

Встав с кровати,

Нет, не «мутер»* * * говорил,

Плакал: «Маці…»

 

И не мог никак понять,

Хромоножка,

Почему назвать кровать

Тянет «ложак»* * **?

 

Ведь не знал он этих слов…

Как, откуда

У немецких докторов

Вышло чудо?

 

Не понять ему — бандит —

В мракобесье:

Кровь Миколы говорит,

Кровь Алеси…

______

*Пакуль (бел.) — пока

** Адкуль (бел.) — откуда

* * *Мутер (нем.) — мама

* * **Ложак (бел.) — кровать

 

Голодуха

Голодуха,

голодуха…

И скули тут не скули —

Ноги мокнут,

В крынке — сухо.

Батьку немцы увели.

Голодуха…

 

Мамке хворой

Хоть бы корочки сухой.

Чёрный ворон,

чёрный ворон

Нынче кружит над избой.

Да гляди — падёт Красуха:

Сена нету, на беду.

Ты бредёшь по голодухе,

Как по треснувшему льду.

 

Голодуха,

голодуха…

Околел сверчок — молчит.

Мёрзлой хлебною краюхой

Месяц светится в ночи.

А заснёшь — худой, несытый, —

Батька дома,

Полон дом.

 

И коленкою разбитой

Детство всходит над селом.

Голодуха…

Лютый ворог

В дом войдёт, — того гляди! —

Чёрный ворон,

чёрный ворон

С автоматом на груди…

 

Грушевка

Стирали на Грушевке бабы,

Подолы чуток подоткнув.

Водою осенней, озяблой,

Смывали с одёжки войну.

 

Из грубой дощатой колонки,

Устроенной возле моста,

Прерывистой ниточкой тонкой

В корыта струилась вода.

 

От взглядов работу не пряча

И лишь проклиная её,

Стирали обноски ребячьи

Да мелкое что-то своё.

 

И дружно глазами тоскуя,

Глядели сквозь влажную даль

На ту, что рубаху мужскую

В тугую крутила спираль.

 

* * *

В сорок пятом

Сапожнику трудно жилось.

Много в доме голодных

И мало работы —

Рваный детский сандалик

Зашить наискось

Да подклеить разбитые

Женские боты.

 

А мужское

Чинил он бесплатно,

«За так»,

Если редкий клиент

На верстак его старый

Ставил пахнущий порохом

Грубый башмак

Иль кирзовый сапог,

Не имеющий пары…

 

* * *

Курит женщина в коридоре,

И не «Космос», а «Беломор».

С ребятишками сын мой спорит —

Ах, какой это страшный спор!

 

Сын, сынулечка, желторотик,

Как жестоки твои слова:

«Что за цифры видны у тети

Из-под смятого рукава?...»

 

Разве можно об этом громко?

Видишь — плечи уже дрожат.

Отойди, отойди в сторонку,

Подрастешь — растолкую, брат…

 

Курит женщина, слезы прячет,

И никак не поймет пострел —

Кто же, страшный, решать задачи

На руке у нее посмел?

 

* * *

Бредет навстречу дряхленький Мирон,

Еще с войны контуженный, живучий.

Извечный завсегдатай похорон

Других солдат, что в мир уходят лучший…

 

Он сдал в музей медаль и ордена,

Он потерял жену, а с ней — рассудок.

И встречного: «Закончилась война?..» —

Пытает он в любое время суток.

 

«Да-да, Мирон, закончилась…Прости,

Что мы тебе об этом не сказали…»

Он расцветает… И звенят в горсти

Монеты на бутылку от печали.

 

Бутылка так… На первом же углу

Он встречного о том же спросит снова:

«Закончилась?..» Морщинки по челу

От радости бегут не так сурово.

 

Проклятый век… Шальные времена…

В соседней Украине гибнут дети.

А здесь Мирон: «Закончилась война?..»

И я не знаю, что ему ответить…

 

* * *

Солнышко высокое,

Слышен птичий альт.

Дед идёт и цокает

Палкой об асфальт.

 

Сто путей исхожено,

Был и сыт, и наг…

Вся судьбина вложена

В каждый этот шаг.

 

Шаг… Война проклятая

Силы отняла.

Шаг… Письмишко смятое —

Мама умерла.

 

Шаг… На стройке вкалывал.

Шаг… Попутал бес —

Восемь лет без малого

Лес валил он, лес…

 

Шаг… Вернулся, встретила

Верная жена.

Шаг… Сынишку третьего

Родила она.

 

Шаг… Сыны проворные.

Выросли… Женил…

Шаг… В годину чёрную

Марью схоронил.

 

Шаг…И где вы, деточки?

Что же, им видней…

Шаг… На чёрной веточке

Серый воробей.

 

Злыдень двинул обушком,

Упорхнул, но хром.

Дедушке с воробышком

Хорошо вдвоём.

 

Постоит, поокает,

На душе светлей.

Дед идёт и цокает

Палочкой своей.

 

* * *

Служил у белых… Умница… Хирург.

А в сорок первом, с заградным отрядом,

Под Ленинградом пал за Петербург,

Всё ж для него не ставший Ленинградом.

 

А сын дожил… По Невскому бредёт

В ободранном пальто и старых бурках.

И Ленинградом Петербург зовёт —

Не говорите с ним о Петербурге!

 

Он с новым Петербургом не знаком,

Он про Финляндский… Броневик: «Эх, людцы!..»

И Медный всадник с тем броневиком

Который год никак не разминутся.

 

Так и текут — мир этот в мир иной —

Одна печаль, но разные дороги.

И чудятся над вздыбленной Невой

Два города… Два мира… Две тревоги…

 

* * *

Стоптаны ноженьки, плакать не велено,

Братец наставил рога…

Всей и надежды, что печка Емелина,

Крякнув, пойдёт на врага.

 

Что, разозлившись, ногами затопает,

Жарко золою пахнёт,

Горе затопчет, а после Европою

Снова привычно пойдёт.

 

Там на рейхстаге Емеля распишется,

Вспомнив, что он — исполин.

Сплюнет… И вытащит красную книжицу

Вдруг из широких штанин.

 

Спрячет в карман, перед Богом покается,

Влезет на печку назад.

И ничего-то у нас не меняется

Столько столетий подряд.

 

* * *

Как беззащитен человек в России!

Пойдет старушка на концерт Россини,

На рок-концерт сбегутся пацаны…

Откроет с газом кран старик на кухне…

И вдруг сверкнёт… А после глухо ухнет…

И в луже кровь вскипает у стены.

 

А кто стрелял? Тех нету и в помине…

Бессильный жест покажут Украине —

Без вас, мол, здесь опять не обошлось.

И в лживых сводках вам расскажут снова —

Взорвался дом от газа бытового…

И вновь надежда только на «авось…»

 

Всё на «авось»… Вошли парадным маршем,

Мгновенно становясь кровавым фаршем —

Их ждали, зная — на «авось» пойдут.

И на «авось» списав людскую убыль,

Послали пацанов на Мариуполь,

Что превращён в один сплошной редут.

 

Там Ванечка Лукин погиб… Сын Бори…*

Поэт он был… С реальностью в раздоре,

Он сам пошёл … И снайпером убит…

Он бы сейчас сказал, когда б спросили:

«Россию защищайте от России,

Пока своих детей не защитит!»

 

А людям что? Опять чужие смерти

Забудутся … Вы, главное, поверьте,

Что всех врагов мы в силах одолеть,

Что умирать своих нигде не бросим…

Пройдет весна… Настанет скоро осень…

А там концерт… Где весело… И смерть…

 

*Иван Лукин, сын известного поэта Бориса Лукина

 

* * *

Неужели нам вновь пригибаться завещано,

Вспомнив строки, что в память вошли навсегда:

«А ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины?..»

Ну а дальше по тексту, совсем, как тогда…

 

Неужели же снова дороженька узкая

Приведёт к полотну посреди суеты,

Чтоб шептать: «По бокам-то всё косточки русские…»

Про Некрасова, Ванечка, знаешь ли ты?

 

Что ты скажешь, когда перелеском, пригорками

С автоматом зимою пойдешь сквозь снега?

А «Катюшу» ты слышал?.. А слышал про Тёркина?

А ты знал, что «до смерти четыре шага»?

 

Пожалею тебя — не спрошу про Русланову,

И какие тут «Валенки»? Валенок нет!

Вам придётся всё это осваивать заново,

Только вот не пришлют вам из тыла кисет.

 

Вновь оставит снаряд в колоколенке трещину,

Вновь обрушится небо, живое губя…

Это, Ванечка, Русь… И какая-то женщина

Всё равно, глядя вслед, перекрестит тебя.

 

* * *

Памяти молодого писателя Ивана Лукина,

геройски погибшего в боях под Мариуполем,

сына известного московского поэта

и моего давнего друга Бориса Лукина

 

Грызём конфеты… Борис прислал.

От сладкого сердцу горько.

Посылка целая, вес не мал,

А в глотку не лезут, Борька…

 

Конечно, в Минске конфет полно —

Не лучше в Москве, простите!

«Ты Ваньку нашего знал давно,

Хоть этим, да помяните…»

 

Он был морпехом… И всё строчил

Полсуток из пулемёта,

Когда строчить не осталось сил,

И рота давно не рота…

 

Строчил… И было почти не жаль

Тех строк, что в душе пропали.

Строчил… Вот так закалялась сталь

На бешеной «Азовстали!»

 

Не встанет, не позвонит: «Привет!»

«Я — воин» — не скажет гордо.

Остались орден да горсть конфет,

Что так обжигают горло.

 

Наёмник

Всё молчишь ты, всё мычишь, веранду крася,

Всё-то хмуришься, обиды не тая.

Без ноги домой пришёл «наёмник» Вася —

За наёмничество строгая статья.

 

Ехал к маме, а зовут в прокуратуру.

Ну а там тебе, какой, Васяня, смех?

В миг атаки наступил на мину-дуру,

Ей не важно — ты за этих иль за тех…

 

Всё равно — ты лишь наёмник для закона.

И не важно, почему остался цел,

Почему ты из последнего патрона

Перед пленом застрелиться не успел.

 

Почему ты и в бреду стонал по-русски,

А мальчишку-украинца не добил —

Только вышиб автомат в проёме узком

Да взбешённо прокричал ему: «Дебил…»

 

По какой такой неведомой причине,

Когда бил тебя в плену чубатый бес,

Не стонал от страха: «Слава Украине!»,

А чуть слышно прошептал: «Христос воскрес!»

 

«Следаку» ты скажешь, что поехал сдуру,

И теперь ты одноногий инвалид…

Крась пока что… Поутру — в прокуратуру.

Да с ногой, что, хоть оторвана, болит…

 

* * *

Удивляться глупо —

Времечко лихое.

«Три машины трупов —

Горе-то какое!»

 

Вой полузвериный

Смерти потакает:

«Трупов три машины!!!

Радость-то какая!!!»

 

В смертном поединке

Запах крови — зелье.

У одних — поминки,

У других — веселье.

 

Не придут мужчины,

Жён не поцелуют…

Трупов три машины

В небесах буксуют.

 

Им куда дорога —

К аду или к раю?

И привратник строго

Говорит: «Не знаю…»

 

* * *

Тётя Наташа плачет и злится —

В Харьков племяннице не дозвониться.

Пусть и в подвале — были бы живы!..

В трубке гудки, как глухие разрывы.

Верит Наташа, что натиск неистов —

В клочья бандеровских укронацистов!

 

Львовская тетушка загоревала —

«У Харкові дівчинка наша пропала,

Не дозвонитеся…Звісток не маэмо…

Ми москоляків перемагаемо…»

Ноют у тётушки старые ноги,

Трудно дотопать им до «перемоги».

 

Враз растрезвонились два телефона,

Страшно в округе от этого звона.

А телефоны — только вещдоки,

Для их владелицы кончились сроки.

Зря из России и зря с Украины

Тётки звонят… Не ищите дивчины.

И не подскажут гневливые боги,

Что ни победы здесь, ни «перемоги» …

 

* * *

День отгорит.

Сомнение пройдёт.

Иным аршином жизнь тебя измерит.

Вновь кто-то — исповедуясь — солжёт,

И кровной клятве кто-то не поверит.

 

Иной простор…

Иные времена…

Надушенных платков теперь не дарят.

Здесь каждый знал, что отчая страна

В лицо — солжёт, но в спину — не ударит.

 

А что же ныне?

Как ни повернись,

А всё равно удар получишь в спину.

Жизнь Родины?..

Где Родина, где жизнь? —

Понять хотя бы в смертную годину.

 

И ту годину — нет, не торопя,

Себе б сказать, хоть свет давно не светел:

«Пусть Родина ударила тебя,

Но ты ударом в спину не ответил…»

 

Сбежавшим…

Куда ж вы уносите подлую сыть,

Лжецы и витии?

А как же Россия, позвольте спросить,

А как же Россия?

 

Ужели не здесь наживали бока,

А жадные руки

Готовились Родине сделать «Пока…»

Куда же вы, суки?

 

С заморских широт разеваете рты,

Писаки борзые.

Вы больше с Россией не смейте на «ты»,

Ведь это Россия!

 

Она и восславит, она проклянёт,

Простит, ненавидя,

Отправит изменника в звёздный полёт,

Измены не видя…

 

Но сколь ни горлань ты, что Родины нет,

По струнам ни тренькай,

Никто ведь не скажет, что ты — Пересвет,

Не стать тебе Стенькой!

 

Строчите… Пусть чёрными петлями строк

Задавит вам выи…

Всех выше на свете Россия и Бог,

Лишь Бог и Россия.

 

* * *

Чуть курчавится дым от воткнутой в салат папиросы,

Не идет разговор… И не пьется… И мысли не в лад.

Все ответы даны… Остаются все те же вопросы:

«Что же делать теперь?..» И, конечно же: «Кто виноват?»

 

Да, характер таков у смурного от жизни народа,

Всё: «Авось, перебьемся… Авось, доживем до поры…»

Будут мёд добывать, а себе не останется меда,

Воздвигают палаты, а хаты кривы и стары.

 

Угорая в чаду, что дарит позабытая вьюшка,

Всё боятся чего-то и вечен тот давящий страх.

Но наутро из хаты — чуть свет! — выбегает девчушка,

И сама, как росинка, и солнце несет в волосах.

 

И ее узнают и деревья, и рыбы, и птахи,

И листок золоченый всё тщится в ладошку слететь…

Крикнет: «Папа, гляди!..» И отцы забывают про страхи,

И шеломистый купол на Храме спешит золотеть.

 

Засочится смола вдоль недавно ошкуренных бревен,

Мужики пожалеют, что вечером слабо пилось…

— Кто виновен? — спроси. И ответят: «Никто не виновен…»

— А что делать-то нужно? — Так выживем, людцы… Авось…»

 

* * *

Догорала заря…Сивер выл над змеистым обрывом,

Умерла земляника во чреве забытых полян…

А он шел, напевая… Он был озорным и счастливым…

— Как же звать тебя, милай?.. И вторило эхо: «Иван…»

 

Он шагал через луг…Чертыхаясь — несжатой полоской,

Ну а дальше, разувшись, по руслу засохшей реки.

— И куда ты, Иване? —Туда, где красою неброской

Очарован, стекает косматый туман со стрехи…

 

—Так чего тут искать? Это ж в каждой деревне такое,

Это ж выбери тропку и просто бреди наугад.

И увидишь туман, что с утра зародясь в травостое,

Чуть позднее стекает со стрех цепенеющих хат…

 

Эх, какая земля! Как здесь всё вековечно и странно!

Здесь густая живица в момент заживляет ладонь.

Здесь токует глухарь… И родится Иван от Ивана —

Подрастет и вражине промолвит: «Отчизну не тронь!»

 

Нараспашку душа… Да и двери не заперты на ночь.

Золотистая капля опять замерла на весу…

—Ты откуда, Иван? —Так автобус сломался, Иваныч,

Обещал ведь Ванюшке гостинца… В авоське несу…

 

В начале было слово…

 

1

Вновь пламень и пепел… Не выйти из сечи,

Где вражий клинок тебе целит в живот.

Но отзвуки русской спасительной речи

Доходят до сердца с загробных высот.

 

Напрасное время…Тоска и усталость,

И некому нас от беды уберечь.

Почти ничего-то у нас не осталось —

Одна лишь великая русская речь.

 

По-русски хрипящие, снова и снова

Встают, чтобы с Пушкиным рядом стоять.

И тупятся сабли о русское слово,

И враг по своим начинает стрелять.

 

Пусть вороны гибель им злобно пророчат!

По-русски умея сносить неуют,

По-русски рыдают, по-русски хохочут,

По-русски победные песни поют…

 

Потомки опричнины и Пугачёва

Взошли из земли, чтобы в землю и лечь.

Лишь только бы слышалось русское слово!

А дальше?.. А дальше хоть голову с плеч…

 

2

Всем ведомо — в начале было слово,

И лишь потом вселенский гул возник.

Но слово то — всему первооснова:

И замыслу, что дерзок и велик,

И царскому высокому указу,

И записям немого чернеца,

Что начертал единственную фразу,

Не описав сраженья до конца…

 

В том слове русском, слове исполинском,

Смешалось всё — молитвы горький ком,

Истошный стон на поле Бородинском,

Истошный вой на озере Чудском…

То слово и казнило, и прощало,

С ним лёд под крестоносцами трещал.

И было в слове — Родины начало,

А Родина — начало всех начал.

 

Вобрало слово первое признанье,

Последний гвоздь из смертного креста…

«Не укради!..» — начертано в «Писанье…»

И «Не убий!..» — ответствуют уста…

Всё молвлено… И всё вокруг не ново.

Как в чёрный омут канули века.

Но если есть и Родина, и Слово,

То есть и дом… И память… И строка…

 

* * *

Что не по-русски — всё реченья,

Лишь в русском слове слышу речь,

Когда в небесном облаченье

Оно спешит предостеречь

От небреженья суесловий,

Где, за предел сходя, поймешь,

Что языки, как группы крови,

Их чуть смешаешь — и умрешь.

 

* * *

Этот рокот вселенский.

Мрачны небеса.

На душе пустота… Только снова

Белоснежным крылом

ослепляет глаза

Птица русского слова.

 

А казалось — Батыи

Всех черных эпох

Закопытили ширь, затоптали.

Знали, слово — основа,

за слово —— под вздох,

Пусть подохнут в печали…

 

Только в келье строчил

Неизвестный монах

Книгу жизни, что зла и сурова.

Не за харч, не за славу…

Чтоб взмыла сквозь страх

Птица русского слова.

 

Тяжелы были мысли…

И жить — тяжело.

Жалкий лучик пустив сквозь бойницы,

Солнце тысячи раз за деревья зашло…

Он писал, яснонолицый…

 

Выцветали чернила,

Болело в груди.

Кровью харкал…Знал — нету другого.

И молился, и Бога просил — огради

Птицу русского слова…

 

Горизонт непонятным

Свеченьем объят.

На Руси, под гортанные крики,

Нынче русские русским по-русски велят

Знать другие языки…

 

Русское слово

Не умею сказать по-французски

Ни «природа», ни «блузка», ни «лес»…

У француженок яркие блузки,

Видел всяких —и в блузках, и без…

 

Всё блуждается в том, полудетском

Восприятьи… Что Бог триедин

Не умею сказать на немецком,

Хоть мы некогда брали Берлин.

 

Не умеешь… Не знаешь… Не видишь…

О, словесности водораздел!

Ни иврит мне неведом, ни идиш,

И английского не одолел.

 

Всё на русском… Конечно же, плохо

Помнить лишь «камарад» и «капут»!

Но, когда озверела эпоха,

Только крикни: «Ура!» … И поймут…

 

* * *

Шепоткам назло, глазам колючим,

Недругам, что ждут невдалеке,

Я пишу на русском, на могучем,

На роднящем души языке.

 

Я пишу… И слышится далече,

Сквозь глухую летопись времен,

Исполинский рокот русской сечи,

Звонниц серебристый перезвон.

 

И живот в бою отдав за друга,

Друг уходит в лучшие миры…

И по-русски просит пить пичуга,

И стучат по-русски топоры.

 

И рожден родного слова ради,

Будет чист прозренья чудный миг,

Как слезинка кроткого дитяти,

Что стекла на белый воротник…

 

* * *

На образы речь в Беларуси богата,

Не каждый приехавший сразу поймёт.

Пусть «матчына мова»(1), но «бацькава хата»(2),

Попробуй — не вымолвить наоборот.

 

Кукушка пророчит в России и в Польше,

Но всё же в июньскую эту пору

Зязюля(3) мне лет напророчила больше

Лукавой кукушки в Смоленском бору.

 

Не в бане, а ў лазні у сябра(4) попарюсь,

И выйду на берег, от пара хмельной.

Увижу вдали не белеющий парус,

А трепетный ветразь(5) над синей волной.

 

Наколем поленьев, наполнившись верой,

Что легче хозяевам будет потом.

Дровишки сложу, намахавшись сякерай(6),

Пока мой приятель махал топором.

 

Картошка вскипит. Крикнут: «Бульба(7) остынет…»

Гарэлкі(8) хлебнёшь с ароматамі трав,

С улыбкой хозяйку назвав гаспадыняй(9),

А следом её прыгажуняй(10) назвав.

 

Дзівоту пабачыш(11) …Успев удивиться,

Что вдруг не осталось непонятых слов.

Лишь аисты в небе летят вереницей,

Чародка ляціць белакрылых буслоў(12)

_________________

1 материнская речь

2 отцовский дом

3 кукушка

4 в бане у друга

5 парус

6 картошка

7 топором

8 водка

9 хозяйкой

10 красавицей

11 дивное увидишь

12 летит череда белокрылых аистов

 

* * *

Сын русского слова, внук русской словесности,

Мне русская мука — молочная мать…

Зубами скриплю, угасая в безвестности,

Словами давлюсь, не умея смолчать.

Где нету моста, прошагаю по жёрдочке,

Где птицы умолкнут, там я запою…

Словцо нацарапав на треснувшей форточке,

Гвоздём начинаю поэму свою.

 

По-русски сомненьями тягостно мучиться,

От русской печали хватив «первача».

…И кто там бредёт, будто хворая утица,

Крыло, что сломали, едва волоча?

А кто там поёт, как свирель одинокая,

По-русски тоску вознося в небеса,

То «акая», то умилительно «окая»,

Немного по-скифски прищурив глаза?

 

А это Отчизною мучиться велено

Тому, кто по-русски поёт о Руси.

И русская музыка, русским навеяна,

Всё стонет, веля — ни о чём не проси!

И я не прошу… Ничего, что попрошено,

Ни счастья не даст, ни спасёт в свой черёд.

В сугроб упаду… И пусть русской порошею

Безвестный мой след навсегда заметёт…

 

* * *

Писать стихи,

пить водку,

верить в Бога…

И Родиной измученной болеть…

Одна поэту русскому дорога —

Чуток сверкнуть

и рано отгореть.

 

А отгоришь,

не понят и не признан,

Останутся худые башмаки,

Пустой стакан,

забытая Отчизна,

Божественность

нечитанной строки…

 

* * *

«Поэт в России…» Даже не смешно,

Когда заспорят — больше ль, чем поэт он?

Поэту и России всё равно:

Погасят свет — свети сердечным светом.

 

Признание? Неужто в этом суть?

Дороги не пройдя, свой путь итожим…

Равновеликим Родине побудь,

Тогда поймёшь — велик ты иль ничтожен?

 

* * *

Поэт в России — больше, чем поэт…

Евг. Евтушенко

 

Забудется всё, что и не было главным,

Останется самый главнейший секрет,

Что русский поэт должен быть православным,

А, если не так — он не русский поэт.

 

И пусть повторяют: «Всё в мире от Бога,

А Бог, у поверивших в Бога, один…»

На свете религий достаточно много,

Для русских поэтов Господь триедин.

 

И пишут, перо заключив в троеперстье,

Чтоб светлой молитвою строчка лилась,

Чтоб слово звучало там, будто предвестье:

«Не смей… Не солги… Не испачкайся в грязь…»

 

А «больше иль меньше…» — забудем об этом,

Поэтов средь «больше, чем…» вряд ли найдёшь.

Пусть русский поэт будет русским поэтом,

А всё остальное — лукавство и ложь.

 

* * *

«…Но жизненные органы задеты…

Да и раненья слишком глубоки…»

Своею кровью русские поэты

Оправдывали праведность строки.

 

А как еще?.. Шептались бы: «Повеса,

Строчил стишки… Не майтесь ерундой…» —

Когда бы Пушкин застрелил Дантеса

У Черной речки, в полдень роковой.

 

И, правда, как?.. Всё было бы иначе…

Попробуйте представить «на чуть-чуть»,

Что Лермонтов всадил свинец горячий

В мартыновскую подленькую грудь.

 

И дамы восклицали бы: «О, Боже…

Да он — убийца… Слава-то не та…»

Но ведь поэт убийцей быть не может,

Как не бывает грязью чистота.

 

Любима жизнь… И женщина любима…

В строке спасенья ищет человек…

И Лермонтов опять стреляет мимо…

И снова Пушкин падает на снег…

 

* * *

Из темных недр Истории самой

Три века на меня глядят, три века.

Век пушкинский… Дуэльный… Золотой…

Где слово недоступней человека.

 

Казнен Рылеев… Лермонтов убит…

Но злата строк и кровь не осквернила.

Державный Блок… Поэт, а не пиит…

Есенинская солнечная сила.

 

Ни злата не принес, ни серебра

Поэтам век Серебряный, грозовый.

«Достать чернил…» Ну, нет… Уже с пера

Стекала кровь… Невенчанные вдовы

 

Стрелялись на могилах… Шли в ГУЛАГ,

В очередях мечтали о веревке.

В бараке — раскулаченный кулак, —

Под нос мурлыкал песню о Каховке.

 

А следом зазвучало: «Жди меня…»

«И я вернусь…» — несбыточно и сладко.

Среди портянок сохла у огня

Любимых строк помятая тетрадка.

 

Стяг над рейхстагом… В том, что пришлецы

Разбиты были — в этом нет секретов! —

Не только мощь огня, но и столбцы

Державных строк державнейших поэтов.

 

И вот он, наступивший новый век…

Поэт в России меньше брадобрея,

Ничтожней, чем калека из калек,

Да вот живет, «не плача, не жалея…»

 

Твердит свое, неслышный до поры,

Строчит в блокнот, всё ведая и зная…

А Родина летит в тартарары,

Спасителя опять не замечая…

 

* * *

Нет Пушкиных… И Лермонтовых нет.

И нового Есенина не видно.

Без них совсем скудеет белый свет,

И за юнцов бесчувственных обидно.

 

А появись Есенин — что тогда?

В каком бы распроклятом «Англетере»

Его нашла бы чёрная беда

С кровавыми следами на портьере?

 

Неужто же, снедаемый тоской,

Задрав штаны, июлем невесёлым,

Бежал бы он кабацкою Москвой

За современным псевдо-комсомолом?

 

Куда бы он на розовом коне

Теперь скакал, искал какого рая?

Какой бы он наивной Шаганэ

Рассказывал, что здесь — та Русь святая?

 

А что Онегин?.. Где б он был теперь,

Чем врачевал души сквозные раны?

Клеветники России рвутся в дверь…

Перевелись и Ольги, и Татьяны…

 

На что б направил Пушкин дивный дар,

Кому перчатку бросил бы от злости,

Когда держава вся — сплошной анчар,

Где люди — только Каменные гости?

 

Пусть Лермонтову многое дано,

Что б написал он, ведая про это,

Когда вся Русь — одно Бородино,

И каждая строка — на смерть поэта?

 

Такое время, где не по пути

Стиху и лжи, сражению и птице…

Дано творцу лишь вспыхнуть и уйти,

Чтобы Творцом воскресшим воротиться.

 

* * *

Есенина мёртвым нашли в «Англетере»,

И Ганин с Клычковым пошли под расстрел.

Где мой Гумилёв? К «исключительной мере»

Он приговорён…Неподкупен прицел!

 

Корнилов с Васильевым сброшены в яму,

У каждого пуля в затылок вошла.

Чьё тело вморожено в лёд? Мандельштама!

Там в смертную глыбу смерзались тела.

 

Вовек не уйти им от доли таковской:

Поэт? Знать, родился мучения для…

Кричу…Но стреляется вновь Маяковский…

Кричу… У Марины на шее петля.

 

Наивная мелочь — травить Пастернака,

Ведь он не расстрелян, не сброшен в овраг…

Пускай в Переделкине сдохнет от рака,

И без трибунала понятно, что враг…

 

Вот так и шагают они по планете —

Чьих не конфискованных строк — на века.

А что властелины? Их в каждом Поэте

Пугает со свежим дыханьем строка.

 

Уже ведь давно не слагаются оды,

Давно испарился державинский дух…

Коль так — то зачем те поэты народу?

Пусть дохнут в темницах своих развалюх!

 

А пикнут, всё можно припомнить. И снова,

Среди неотложных общественных дел,

Поставить к стене… Пусть и не Гумилёва —

Поныне ещё неподкупен прицел.

 

В заплечных делах нету новых секретов,

Бессрочен Указ, хоть столетия мчат:

Травить и расстреливать — только Поэтов,

А все остальные пусть что-то строчат.

 

* * *

Если вдруг на чужбину

заставит собраться беда,

Запихну в чемодан,

к паре галстуков, туфлям и пледу,

Томик Блока, Ахматову…

Вспомню у двери: «Ах, да…

Надо ж Библию взять…»

Захвачу и поеду, поеду.

 

Если скажут в вагоне,

что больно объемист багаж

И что нужно уменьшить

поклажу нехитрую эту,

Завяжу в узелок

пестрый галстук, простой карандаш,

Томик Блока и Библию —

что еще нужно поэту?

 

Ну а если и снова

заметят, что лишнего взял:

«Книги лучше оставить…

На этом закончим беседу…»

Молча выйду из поезда,

молча вернусь на вокзал,

Сяду с Блоком и Библией…

И никуда не поеду.

 

* * *

Да, мы такие…Нечего пенять.

Уходят божества, минуют сроки.

Но вновь: «Умом Россию не понять…»,

Но вновь: «Белеет парус одинокий…»

 

С какой бы скорбной думой на челе

Мы ни брели сквозь ужас и забвенье,

Опять: «Свеча горела на столе…»,

Опять: «Я помню чудное мгновенье…»

 

И сам, итожа в свой последний час

Короткий путь служения земного,

Прошепчешь, чуть дыша: «Я встретил Вас…»,

«Я встретил Вас…»

И больше ни полслова.

 

* * *

Рудин, Чацкий, Рахметов, Базаров —

Русской классики облик и глас…

Сколько было словесных пожаров,

Сколько диспутов было о вас!

 

Утопилась в грозу Катерина,

И Каренина шла к полотну…

Всё в минувшем давно, всё едино,

Всё смешалось в картинку одну.

 

У истории столько изломов,

Столько ужасов, столько пропаж!

Покатил в экипаже Обломов…

Как хоть выглядел тот экипаж?

 

Вновь Печорин одёрнул тужурку,

И Онегин бредёт средь молвы.

У Ростовых танцуют мазурку…

Позабыты мазурки, увы…

 

Всё в минувшем давно, всё далёко,

Век железный отправил на слом

Даже чёрную музыку Блока,

Что курсистки вдыхали в альбом.

 

Не познавшие литературы,

Без души, накуражившись всласть,

Дети века летят с верхотуры,

Не мечтая в романы попасть.

 

* * *

Враги устроят самосуд,

Сплетут интриги.

Но от отчаянья спасут

Вино и книги.

 

Враги об этом и о том,

Лужёны глотки.

Есть у меня любимый том

И рюмка водки.

 

В мечтаньях Лермонтов порой

Приходит в полночь.

«Нет, я не Байрон, я другой…»*—

Как божья помощь.

 

Черты тревожного лица

Во мгле неярки.

Он прочитает «Беглеца»,**

Содвинем чарки.

 

Прошепчет тихо: «Перестань…»

Да что мне эти,

Когда есть «Демон» и «Тамань»

На белом свете.

 

Что мне интриги, наконец,

В подлунном мире,

Когда домой спешит «Беглец»,

Рыдает Мцыри!

 

Поэту только и к лицу,

В смертельном гуле,

Швырнуть перчатку подлецу,

Шагнуть под пулю…

16.08.2025

______________

* Строчка из стихотворения М.Ю. Лермонтова

** Одна из Кавказских поэм М.Ю. Лермонтова

 

* * *

...Наш примус всё чадил устало,

Скрипели ставни… Сыпал снег.

Мне мама Пушкина читала,

Твердя: «Хороший человек!»

 

Забившись в уголок дивана,

Я слушал — кроха в два вершка, —

Про царство славного Салтана

И Золотого Петушка…

 

В ногах скрутилось одеяло,

Часы с кукушкой били шесть.

Мне мама Пушкина читала —

Тогда не так хотелось есть.

 

Забыв, что поздно и беззвездно,

Что сказка — это не всерьез,

Мы знали — папа будет поздно,

Но он нам Пушкина принес.

 

И унывать нам не пристало

Из-за того, что суп не густ.

Мне мама Пушкина читала —

Я помню новой книжки хруст…

 

Давно мой папа на погосте,

Я ж повторяю на бегу

Строку из «Каменного гостя»

Да из «Онегина» строку.

 

Дряхлеет мама… Знаю, знаю —

Ей слышать годы не велят.

Но я ей Пушкина читаю

И вижу — золотится взгляд…

 

* * *

Кто — временщик иль Павел

Царством правил?

Размыты даты, спутались года.

Но всякий царь, шута встречая лаской,

Стихам внимал с тревогой и опаской

И не любил поэтов никогда.

 

Ещё порой, спеша польстить народу,

Мог государь принять любезно оду

И автору поместье даровать.

Но твёрдо знал монарх, всходя на царство, —

Поэзия есть высшее бунтарство

И всех поэтов надобно сослать…

 

Кого же свет хвалил и так, и этак,

Тот никогда и быть не мог в поэтах,

Пусть был он государю трижды мил.

И чтобы ни творила воля злая —

Не Пушкин жил в эпоху Николая,

А Николай при Пушкине царил.

 

Пусть книги жгли, дробили тишь кандалы,

Готовились наёмные кинжалы

И палачи показывали прыть.

Пусть убивали из бессильной мести —

Живёт строка, хоть автор неизвестен…

Безвестье тоже надо заслужить.

 

А что шуты? — У них судьба иная.

Шуту смешно, когда тебя пинают.

Поэта бьют, а он — «ха-ха», «хи-хи»…

Во все века во всех концах планеты

Дворцам нужны шуты, а не поэты,

И если за стихи казнят при этом,

То это настоящие стихи.

 

* * *

Судьба — родиться Гончаровой:

Мечтой… Шалуньей… Натали…

Кокеткою высокобровой…

Заставить Пушкина молить

Отдать ему любовь и руку…

И в браке Пушкиною стать,

Уже предчувствуя разлуку

И смерти раннюю печать,

Что брошена на лик поэта…

И овдоветь… И стать Ланской…

Но, главное, — пройти сквозь это

По злобной памяти людской,

Такой безжалостно-суровой,

Перед которой прах — не прах.

И всё ж остаться Гончаровой.

Одной… Единственной…В веках…

 

В каждом веке есть год роковой...

В каждом веке есть год роковой,

Так ведется от времени Она.

Гибель Пушкина…

Тридцать седьмой…

Жди униженно и обреченно,

Что случится морозной зимой.

Мандельштам…

Вся Россия, как зона.

Нет и не было жизни иной —

Новый век…

Новый тридцать седьмой…

 

* * *

Снилось мне,

что Рубцов предлагает сдружиться домами,

Потому что друзья согревают,

от горя храня:

«Был бы ты в тот момент…

и, как друг, просто встал между нами…

Может, я бы остыл…

И она б не убила меня…».

 

Он, конечно же, прав…

Но как быть? Между нами эпоха.

Я бы встал между ними,

но время, увы, развело.

Я б дыханье вдохнул

в друга после последнего вздоха,

Я бы солнца плеснул,

чтоб в зрачки воротилось светло.

 

Я бы женщине той,

что ещё улыбается мило

С той журнальной страницы,

где ценится новая ложь,

Хмуро глянув, сказал:

«Вы немного остыньте, Людмила,

Научитесь прощать…

Он же гений! А вас не поймёшь…».

 

Может, вправду тогда,

чуть остынув, она б отступила?

Может, вправду и он

в ситуации той протрезвел.

И вернулась к нему

та волшебная силушка-сила,

За которую прежде

поэтов вели на расстрел...

 

Что эпохе пенять?

Нынче гениев нет и в помине.

И домами поэты

не очень-то любят дружить.

Просто мрак за окном…

Просто чайник всё стынет и стынет…

Просто тоньше и тоньше

сознания бледная нить…

 

* * *

Пусть скачет жених — не доскачет!

Чеченская пуля верна.

Александр Блок, 1910 г.

 

Четвёртый час…

Едва чадит жасмин.

Бессонница…

Рассвета поволока.

И чудится, что в мире ты один,

Кто этакой порой читает Блока.

 

Причём тут Блок?

Талантливый пиит,

Скончался молодым…

В своей постели.

Тем лучше — как Есенин, не убит,

Как Мандельштам, в ГУЛАГе не расстрелян.

 

У нас проблемы новые, свои,

И с блоковскими сходятся едва ли —

Кто пробовал то «золото аи»,

Кто незнакомкам розы шлёт в бокале?

 

Блок это Блок!..

Прозрение не лжёт,

Какие бы ветра вокруг ни дули.

Прошло столетье…

Вновь десятый год…

Не доскакал жених…

Чечня…

И пуля…

 

* * *

Серебряный ветер врывается в дом из-под шторы,

Чумная газета от ветра пускается в пляс.

И чудится Гоголь… И долгие страшные споры,

Что вел с непослушным Андрием чубатый Тарас.

 

И что-то несется сквозь ночь… На тебя… Издалёка…

И тайно вершится не божий, не праведный суд.

И чудятся скифы… И черная музыка Блока…

Кончаются звуки… А скифы идут и идут.

 

Полночи без сна… И едва ли усну до зари я…

Приходят виденья, чтоб снова уйти в никуда.

И слышно, как бьется пробитое сердце Андрия,

И слышно, как скачет по отчим просторам Орда.

 

На мокнущих стеклах полуночных фар перебранка,

И тени мелькают — от форточки наискосок.

А где-то, как некогда, тихо играет тальянка,

И в душу врывается старый, забытый вальсок…

 

Полоска рассвета, как след от веревки на вые…

Задернется штора… Отныне со мной навсегда

Года роковые, года вы мои ножевые,

Почти не живые, мои ножевые года.

 

Всё смолкнет внезапно…

Поверишь, что лопнули струны.

Спохватишься — где он, главу не склонивший редут?

Иное столетье… И это не скифы, а гунны,

Зловещие гунны в тяжелых доспехах идут…

 

* * *

«И предо мною люди в белом

Поставят бледную свечу».

Александр Блок

 

Снега или снеги? Теней вереницы…

Неузнанной птицы медлительный лёт…

В такие часы — лишь рыдать да молиться,

Но губы не шепчут, слеза не течет.

 

Неровная стёжка… То кочка, то яма.

И томик под мышкою… В бренности дней

Я тоже придумал Прекрасную Даму —

Еще не известно, какая чудней.

 

Как долго до этого строчки молчали,

Душа обмелела до самого дна…

Я тоже послал бы ей розу в бокале,

Но роза моя ей совсем не нужна.

 

Бокал разобью… Отложу полотенце,

Не помня — родился какого числа?..

Я тоже бы принял чужого младенца,

Когда бы младенца она принесла.

 

А приняв бы — понял, что время не лечит,

Изранит, а после — кричи не кричи,

Хоть кто-то всё носит мне бледные свечи,

А после до хрипа рыдает в ночи…

 

* * *

Снова мокрый декабрь… Очертанья не резки…

Тьма во тьму переходит, что хуже всего.

Я не знаю, курил или нет Достоевский,

Но вон тот, с сигаретой, похож на него.

 

Так же худ… И замызганный плащ долгополый,

Не к сезону одетый, изрядно помят.

Он в трамвай дребезжащий шагнет возле школы,

На прохожих метнув с сумасшедшинкой взгляд.

 

Что с того? Те же тени на стеклах оконных,

Та же морось… И те же шаги за спиной.

Но теперь на «униженных» и «оскорбленных»*

Все прохожие делятся в дымке сквозной…

 

*«Униженные и оскорбленные» — роман Ф. М. Достоевского

 

* * *

«Фёдор Михайлович, что вы забыли в Москве?..»

Николай Переяслов

 

Лев Николаевич, страшно вас нынче читать —

Где те характеры, где те мечты и порывы?

Так же чужую жену соблазняют опять,

Но, в основном, соблазнённые живы и лживы…

 

Где же, Борис Леонидыч, та горечь разлук,

Где над февральской чернильницей горькие плачи?

Те же скрещения ног и скрещения рук,

А со скрещением судеб выходит иначе.

 

Вас я, Марина Ивановна, не понимал,

Хоть был раздавлен мрачнеющим ритмом тяжёлым.

Но ведь стихам драгоценным черёд не настал…

Винам — настал… Ординарным, прокисшим, дешёвым.

 

Анна Андреевна, как вы сейчас далеки!

Реквием смолк… Над державой ветра и метели.

Мир обезумел… И чудится — с левой руки

Все мы перчатку на правую руку надели.

 

Маяковский

«Я люблю смотреть, как умирают дети…»

Владимир Маяковский

 

Он не по предавшим — по оробелым

Жаждал палить, чтобы пули погуще:

«В гущу бегущим бей, парабеллум!» *

Громко кричал «паспортину» несущий.

 

«Старь — убивать!» — восклицал он в запале,

Пепельниц из черепов понаделать…

Следом и впрямь черепа затрещали…

Был же талант… Но куда это делось?

 

Если не только Мольера с Расином

Сжечь порывался он, глотку срывая.

Если «отца обольем керосином» …

Что здесь наивная «Белая стая»? **

 

Пусть умирают какие-то дети!

Главное — чтобы шагали не правой.

А за посмертное —Лиля*** в ответе.

Ей и достанется мерзостной славы,

 

Пусть он любимой несет две морковки,

Пусть о любви ей твердит неумело,

Пусть он великий… Несчастный… Неловкий…

Мне же всё слышится: «Бей, парабеллум!..»

_______________

* строка из поэмы Маяковского «150 000 000»

** сборник Анны Ахматовой

*** Лиля Брик, возлюбленная Маяковского

 

* * *

Может быть, года тому виною —

Кто-то помнит слово или взгляд,

Только мне запомнилось иное —

Как по строчкам пальчики скользят.

 

Как глядела, чуточку с прищуром,

Женщина… В зрачках — и боль, и страх.

Как изящный ногтик с маникюром

Отчеркнул две строчки на полях…

 

Я вчера нашел тот старый томик

На забытой полке, среди книг.

Те года, любовь, безлюдье в доме,

Женщина — припомнились на миг.

 

Я ей локон гладил осторожно,

А она шептала горячей:

«Здесь же Анна Снегина… Как можно

Предаваться нежностям при ней?..»

 

Старый томик… Судьбы, лица, строки.

С этим всем попробуй-ка уснуть…

Полумрак… Есенинские строки,

Ногтиком отчеркнутая суть…

 

Кавказские поэты

Магомеду Ахмедову

 

То в солнечном, то в мрачном переводе

Твоих поэтов слышал я, Кавказ.

Утомлены, одеты не по моде,

Они вели о Родине рассказ.

 

Без ложных фраз, порою длинновато,

Порою потрясающе-маня,

Их строки обжигали… И куда-то

Вдруг уносили, пришлого, меня…

 

Я их вдыхал… Я видел эти горы,

Я понимал гортанные слова.

Я шёл на бой… На смертный, на который

Зовет нас совесть, а не голова.

 

И я кричал… Я тоже в пропасть падал,

Я умирал в бою при Ахульго,

Я был орлом, не клюнувшим на падаль,

И не страшился больше ничего.

 

Всего лишь строки, в мужество одеты,

Мне отпускали смертные грехи…

Я вас люблю, кавказские поэты,

И, может быть, не только за стихи.

 

За гордое уменье непокорно

Парить среди седеющих вершин,

За чистоты целительные зёрна,

За языка не треснувший кувшин…

 

Перевожу… Стихи — подарок царский!

Их горький смысл стараюсь уберечь,

И вдруг вставляю слово по-аварски

В родную, Русью пахнущую, речь.

 

* * *

Переводя поэтов Дагестана,

Я многое узнал про Шамиля.

Он был имам… Под знаменем Корана

Он правил… Был суров… Но и земля

В краю орлов его боготворила,

Великим величал любой мюрид.

Играла в нём та внутрення сила,

Которую народ боготворит.

 

Он был неуловим, когда в сраженье

Разбито было воинство его.

И, обратив в победу пораженье,

Исчез, как тень, в пещерах Ахульго…

 

А, впрочем, я сегодня не об этом.

Суровейший имам, вступив во власть,

Под страхом смерти запретил поэтам

Писать стихи… Совсем, как пить и красть.

 

— Но как же так? — поэты завопили, —

Угодно Богу наше ремесло.

Аллах писал стихи… Пусть спят в могиле

Писавшие, любым врагам назло.

Но мы-то, мы… За что нам эти страхи?

Такой закон — не божеский закон.

И с думою высокой об Аллахе,

Отправились к имаму на поклон.

 

Он выслушал… Вгляделся в эти лица,

И повелел, подняв тяжёлый взор:

«Ну что же… Тот, кто смерти не боится,

Пусть пишет всем смертям наперекор.

А остальным не сметь… Казню за это…»

И смолкли борзописцы… Так имам

Враз отделил творцов от не поэтов…

Вот так бы нам… Вот так бы нынче нам…

 

Памяти друзей-писателей

Куды ты, Мікола?.. Ур ес гнум*, Ганад?...

Куда ты, Серёжа?..

И пальцы стучат по стеклу невпопад,

И холодно коже.

 

Куда вы, Людмила Васильевна-свет?..

Куда ты, Володя?..

А жизнь так безудержно сходит на нет,

И жутко в природе.

 

А к небу поднимешь заплаканный взгляд —

В порыве едином

Невинные души летят и летят

Густеющим клином.

 

Писать от руки? Это нынче старо,

Эпоха неверья.

Вы — птицы… Так сбросьте хотя бы перо…

— Все сброшены перья…

 

Не много напишется — пальцы дрожат,

И шепчешь: «О Боже!

Куды ты, Мікола?.. Ур ес гнум, Ганад?..

Куда ты, Серёжа?..”

_____________

* Ур ес гнум (армянски) — куда ты?

 

Поэт

И наг, и нищ, оплёван и оболган,

Кнутом истерзан, пытан, снова нищ,

Не разбираясь в праведности толком,

Достав звезду из драных голинищ,

 

Он всё бредёт… Беснуются пучины,

Подземный гул шатает небосвод,

Навзрыд рыдают сильные мужчины,

А он бредёт… Он тыщи лет бредёт.

 

Он — висельник, когда казнят за веру,

Безбожник, коль безбожников казнят.

Чужой он и Христу, и Люциферу,

И с ним о них давно не говорят.

 

Презренный мир, подвластный злу и блуду,

Ему клыкасто скалится в лицо.

Но он-то знает — этих позабудут,

И от эпохи всей в конце концов

 

Останется лишь он один — бредущий,

Оплёванный, с рубцами от бича.

Его объявят гением в грядущем,

Своих пророков истово топча.

 

И будет он в портретах размильонен,

Всем ликом приукрашенным твердя,

Что-де мечтал всю жизнь, поэт и воин,

О самовластье этого вождя…

 

Портреты лгут… Недаром по портрету

Душевных бурь вовеки не прочтёшь.

Он вновь бредёт, как в пруд, ступая в Лету,

И кадыком отталкивая нож.

 

Он вновь бредёт, века переступая,

Ни в грош не ставя праведность и страх.

И сквозь отрепья шрамы проступают,

И только вечность светится в очах…

 

Судьба поэта

Жена заплачет… Родина взгрустнет…

И рамку поместят в родной газете.

И всё… Финита… Что творил — не в счет,

За творчество ты больше не в ответе.

 

Отведав славы, тоже в свой черед,

Твой ученик уйдет к небесной цели.

Жена заплачет… Родина взгрустнет…

А некрологи — скажут — устарели…

 

Его сменивший сумрачный пиит

Безвестным бросит мир сей сиротливый.

Не будет слез… Отчизна промолчит…

Жена взгрустнет… И выбросит архивы…

 

Осколки разбитого века (Поэма)

 

Прелюд

Груды сугробов, как груди метелицы…

Давится птаха мечтой о тепле.

Стелется вьюга, и простыни стелятся…

Весело с женщиной навеселе.

 

В рюмке захватанной свет преломляется,

В кровь обратясь на столовом ноже.

У Пастернака — «Когда разгуляется…»

А у меня разгулялось уже.

 

Дива, костяшками пальцев хрустящая,

Льющая спирт в подогретый портвейн.

Злая, кокетливая, пропащая,

С синими жилками вместо вен.

 

Как ты к стеклу бледным лбом прижимаешься,

Время трепещет в биенье виска.

Жизнь не клянешь, в совершенном не каешься,

Только в глазищах — такая тоска!

 

Э-э-х-хх… И зачем я здесь?

(Блузка расстегнута).

Разве же думалось?

(Сброшен халат).

Вечер чернеет за стылыми стеклами,

Белые туфельки на пол летят…

 

Ну, неулыба моя непонятная,

Стал ли тебе я понятней теперь?

То, что невнятно — такое ж невнятное,

То же туманное тычется в дверь…

 

По-пастернаковски не получается,

И не про нас эта «Зимняя ночь»…

Стоит ли каяться, если икается,

Плачем давиться, коль плакать невмочь?

 

Странно молчит эта женщина зимняя,

Съежилась грудь, как сугроб по весне.

В частом дыхании с привкусом инея —

Горькие грезы о сладком вине.

 

О непонятном разумному разуму,

И о мгновеньях, повернутых вспять.

Да, неулыба… Такие мы разные…

Так что не стоит опять начинать.

 

Просто, случайно с тобою присели мы

В сквере на лавочку сумрачным днем.

И завертелось… И все это «се ля ви» —

То, что мы дышим и то, что живем.

 

То, что весна впереди кареглазая —

Вновь рассопливится худенький март…

Я одинок, будто шприц одноразовый,

Или картежник, лишившийся карт.

 

Мне ни к чему эти вздохи и лекции,

Если взорвусь — будет «мать-перемать»…

Я не гожусь для повторной инъекции,

Карты вернут мне — продуюсь опять.

 

Нн-да… Пастернак… Только плакать не хочется,

Нету чернил… Надоедлив февраль.

Я — не пророк, да и ты — не пророчица,

А через слезы — расплывчатей даль.

 

Чувства, как люди — такие же тленные,

Проще без них — отвернись, устои.

Но эти очи твои песнопенные…

Но эти горние очи твои…

 

Внутренний голос:

Да, с женщины поэму начинать

Заманчиво, конечно, и забавно.

Но бытие… Но ужаса печать…

Но поединок с вечностью неравный.

 

Неужто все серьезное — потом,

Страсть бытия есть страстность поцелуя?

Вы счастливы? Но в горле горький ком…

Вы любите? Планета не ликует.

 

И если вправду Ева из ребра,

Миг превращенья был совсем не добрым.

И нас по ребрам бьют, увы, не зря —

Вздохни… Почувствуй сломанные ребра…

 

Перевертыши

… О, есть выраженья, звучащие странно —

С конца и с начала читаешь одно.

Безвластье пророчит «Анархоохрана»,

Предвестие черное — «Онкоокно»…

 

Мистический смысл несут палиндромы.

Державин твердил: «Я иду, судия!»

«Чту путч» — это, правда же, очень знакомо?

«Минск с ним» — Беларусь, ты со мной и моя!

 

«А крик, как кирка» — душу резко встревожит,

Сексоты почудятся в «роздан надзор».

Услышишь: «Гробы в Выборг» —

кто, толстокожий,

Тот клич, будто черное знамя, простер?

 

Но… «жарит тираж» — снова истину «жарят»?

И шепчет с презреньем какой «девовед»:

«Утроба аборту»? — творение твари,

Как «ужас сажу» — предвозвестие бед.

 

«Дуртруд» — о бесплатном призваньи поэта,

«А рому — умора» — не выпить, тоска.

«Гром — морг» — над толпой

безрассудной воздето,

Вновь «тина манит» и «наган» у виска.

 

«Кабак» — он всегда кабаком остается,

«Рвал лавр» — о славе, но только ль о ней?

На «шабаш» «заказ» осторожно дается —

«Жар краж», «долог голод» —

нет истин страшней!

 

«Я нем, лазер резал меня» — это ново,

«Комод, как домок» — с коммунальной поры.

И «SOS» не спасает, бессильное слово,

Где «ропот — топор», там в ходу топоры.

 

А «хама замах» — он типичен для хама,

«Я око покоя» — какой тут покой?

Где «топот», «потоп» — там извечная драма,

«Я — алая…» — кровь над Отчизной святой…

 

Внутренний голос:

Простая тетрадка. Немного потерта.

Теперь-то серьезно, а прежде — шутя,

В нее палиндромы я вписывал, гордый,

Что строки читают, глазами водя

От буквы последней, налево, как в «Торе»,

Где ветхая мудрость встает сквозь века.

Туда и обратно, вперед и в повторе,

Таинственна суть, но всегда глубока.

Не все там цензурно — так можно поэту! —

Беру и листаю тетрадочку эту.

 

* * *

…А вода адова —

водила вниз инвалидов,

вогнала в каучук кучу аквалангов.

Театр тает,

(на вас саван) —

а муза — раба разума.

Мастер орет сам:

«Болвана — в лоб!

толпой о плот!

Ешь не меньше!

И пороть торопи!»

(А лег на ангела…)

Пал мороз узором лап.

Мыло — голым,

Ворам — шок кошмаров,

Икару — дураки…

 

Марина

 

1

Загадка Марины, загадка Марины…

Над черным безмолвием крик пуповинный,

Пронзивший сумятицу боли и мрака,

Где стонет — с хребтом перебитым — собака,

Где красное зарево дышит восходом,

Где красное марево бредит заводом.

Загадка Марины, загадка Марины…

Страданья нельзя исчислять с середины.

Тут все мы — невинны, тут все мы — повинны,

Что тень набежала на профиль Марины.

И воют шакалы, и лают собаки,

И мы вопием о спасенье во мраке.

И мы вопием… Но никто не услышит.

Лишь ветер тяжелые звезды колышет,

Лишь ноют сосцы у беременной суки,

Лишь кончились все музыкальные звуки.

Загадка Марины…

 

2

«Марина Цветаева

соблазнила своего сына...»

(из телебеседы Р. Виктюка

с А. Карауловым)

…………………..

Думали — человек!

И умереть заставили.

Марина Цветаева

 

Когда — к рассвету — на Марину

Любимый сын ее возлег,

Он был не сын ей, не мужчина,

Он был ей — царь, он был ей — Бог.

 

Уже тогда ей было страшно,

Что только вырастет — убьют...

А утром белый лист бумажный

Являлся к ней на высший Суд.

 

И в мире не было мужчины,

Чтобы мечтам ее — ровня...

А плоть — истошно, пуповинно —

Терзала: «Вылюби меня!..»

 

И он любил... Прощали боги,

Прощался с Федрой Ипполит.

И на елабужской дороге

Стонал юродивый: «Болит...»

 

И сам вязался в петлю пояс,

Хотя не нужен был пока...

Еще Пшавелы горний голос

Она взметала в облака.

 

Еще в войну струилась Лета,

И с сыном возлежала мать.

Но лучше б нам не знать про это,

Ей Богу, лучше бы не знать...

 

3

Как я по Вашим узким пальчикам

Водила сонною щекой,

Как Вы меня дразнили мальчиком,

Как я Вам нравилась такой.

Марина Цветаева

 

Ты — моя Цветаева,

Я — твоя Парнок.

Сказочка растаяла

Лужицей у ног.

Как же так, Маринушка,

Где твое дитя?

Дочь, не сиротинушку,

Да в приют, шутя…

 

Там она от голода…

Гробик невелик…

Зелено — не молодо,

Вместо слова — зык.

Горюшко приютное

Сбудется потом.

С Сонькой шалопутною

Ты сидишь вдвоем.

 

Литвещуньи… Креслице.

Вы на нем… И вот —

Ты у Соньки «крестница»,

Сигаретки ждет…

Бросит рифму звонкую,

Скривится, смешна.

Сигаретка тонкая

На двоих одна.

 

Вся Москва перебрана —

Лирике назло.

Век уже серебряный

Дышит тяжело.

Скоро он закончится,

Скоро твой Сергей

Двинет с Добровольческой:

«Тьфу… Полуеврей…»

 

Но с глазами ярыми,

Искр — миллион, —

Будет комиссарами

Завербован он.

И, войдя в доверие,

Всех своих — во тьму…

Не моли у Берии

Милости ему…

 

Но пока «Дубинушка»

Лишь звучит лютей.

Впереди, Маринушка,

Сонька Голлидей.

После: «Обессонена…» —

Скажешь о себе.

Прошлое уронено,

Страхом — по судьбе.

 

И, поэмы луская,

Забываешь счет.

Муза послерусская

Чехию поет.

Средь вселенской замяти

Нет поэту мест.

Не идет из памяти

«Вольный» твой «проезд».1

 

Вот подонкам праздник-то!

Совесть не болит?

Это, чтоб лабазники!!!

Да тебя!!! На щит!!!

Это после лабухи

Твою Альку — в грязь.

… Не тогда ль к Елабуге

Тропка повилась?

 

… Время жить неброскою —

Сын растет… И вот

Будет с МУРом тезкою,

Может, пронесет?..

Вырастет, прославится,

Переменчив — в мать…

Никакой красавице

Сына не отдать!

 

Но ведь грех… Не надо бы

Смешивать-то кровь…

Сонька ладно, «надоба»…

Плоти прекословь.

Задохнется улочка,

Койка заскрипит…

Не простит сынулечка,

Сгинет — не простит…

 

Внутренний голос:

Еще главы не завершил,

Уж голову снести готовы:

«Не трогайте святых могил!

Он замахнулся на основы!..»

 

Поэт лишь зеркало… Ему

Пенять, — Крылов сказал бы, — неча…

А вот орущих — не пойму,

Давно ль иными были речи?

 

Медоточивые слова

Не расточайте, то — Марина.

Она и в низости — права,

И среди близких — сиротина.

 

Она сама определит,

Кому читать ее не надо…

Но сердце все-таки болит

И тайно жаждет звездопада…

 

Отсветы

Видимо, в каждом веке

Свой сумасшедший год.

Николай Кудашев

 

1. Матросы

Как зрачки ваши странно раскосы…

Вы матросы, братва? Мы — матросы.

Под тельняшками души озябли,

Крупногрудые, как дирижабли.

 

Из сиротушек мы да из татей,

Нет нас яростней и полосатей.

В черных форменках плечи литые,

В черных маузерах — жизни чужие.

 

Пусть анархия правит мирами —

Хватит жить в этом царственном сраме!

Ишь, как в страхе расширили зенки,

Тех — на штык, а вот этих — у стенки…

 

Жги поместья, гадь в царские вазы!

Мы всевластны и яростноглазы.

И вы нам не твердите о сути —

Мы сегодня и суть вам, и судьи.

 

Мир нам видится в мареве алом,

Наш «Максим» не бывает усталым.

Кровь бунтарская неукротима.

Час придет… И нас всех — из «Максима»…

 

2. Крах

Клочья… Крючья… Костыли…

Коромысла… Крынки…

Как?.. Кого?.. Колоть? — Коли!..

Красные косынки.

 

Крах… Кромешность… Крюк кривой.

Краснотал кровавый.

Крики… Конники… Какой

Комиссар кудрявый!

 

Казни… Камеры кишат,

Камергерам — крышка.

Ключ клыкастый… Каземат…

Крысий кал… Картишки.

 

Крик команды… Как, кадет,

Край крутой канавы?

Кисло?.. Курева кисет,

Конвоир картавый.

 

Контрики!!! Кончать? — Кончай

Казнокрада, кореш!

Колом, крякая, качай,

Когда колом колешь…

 

Кто кого? Какая кровь

Красной крови краше?

Косоглазие костров,

Конвоиров кашель.

 

Красноблузая, качай

Красное кадило!

Красный камень, красный край

Красных командиров…

 

3. Январь 1924

Изобретали все, кто мог,

Рецепт бальзама.

Потом выскабливали мозг —

Тот самый, самый…

 

Скоблили тщательно, вдруг  т а м

Пришло согласье.

Пусть тело сохранит бальзам,

Но мозг — опасен!

 

А вдруг когда-нибудь, в веках,

Не по марксизму,

Научатся вдыхать во прах

Дыханье жизни?

 

И встанет он, свой нрав крутой

На них обрушив.

Он нужен мертвый, а живой —

Зачем он нужен?..

 

4. Ярость

Мы, жлые, жлость вживляли

В зобу, жеваньем сжатом,

И животы вжрывали

Вжбесившимся гранатам.

 

И шамкали шаманы,

И шкрябали шампуры,

И шлюхи по шалманам

Плели про шуры-муры.

 

Картавая курсистка

Грассировала Гейне.

В шприцах по группам риска

Роился триппер ейный…

 

Собачилась, сипела

Свергаемая свора.

Свирепость самострела,

Серебряность собора…

 

Даешь!!! Какая лира?

Какие там оттенки?

Попа и ювелира —

Всех разом — к стенке, к стенке!

 

Чтоб вырвать это жало,

Смести дворцы и троны.

Затупятся кинжалы,

Закончатся патроны.

 

Зубами и ногтями

Вгрызаться станем в тело

Вон той — Прекрасной Даме —

Она не нас хотела…

 

Даешь!!! Весь род бесовский

Разбитой мордой — в жижу.

… Пока что Маяковский

Пусть ездит по Парижу.

 

Внутренний голос:

Маяковский Пушкину все мечтал

представиться,

Позволенья спрашивал, разрешите, мол…

После Вознесенский,

жаждавший прославиться,

С тем же к Маяковскому в строчках

подошел.

 

Мне, что ль, к Вознесенскому —

позволенья спрашивать,

Представляться,

плакаться,

каяться,

робеть?..

Если не понравятся —

строчечки выкашивать,

Умоляя в «Юности» как-то порадеть…

 

Врете… Маяковского

нет почти в учебниках,

У Андрей Андреича — похоронный стих…

Где вы,

Ходасевич,

Балтрушайтис,

Хлебников?

Вот бы познакомиться с кем-нибудь из них!

 

Где тот век серебряный —

высланный, искромсанный,

Матросней оплеванный,

сдавший пьедестал?

В детстве я по радио слушал Поля Робсона,

А о Северянине вовсе не слыхал…

 

Чем же вы, матросики,

до Кронштадта думали?

И какая музыка вас вела вперед?

Поздно вы опомнились,

в лица пушки дунули:

«Нас бросала молодость на кронштадтский

лед…»3

 

Будут вас расстреливать с расстоянья близкого,

И ваш подвиг Родина не поймет никак.

… «Нас бросала молодость…» —

позднего Багрицкого,

Строчки —

позавидует ранний Пастернак…

 

Брагин-87

И под ее атласной кожей

Течет отравленная кровь.

Николай Гумилев

 

Я был на брагинской земле

В день самой первой Годовщины.

Мне водки предложил мужчина

С неровным шрамом на челе.

Мы выпили…. Он был шофер,

Он грузы вывозил из Зоны,

И мрачный отсвет похоронный

Над ним сомненье распростер.

 

Да, сомневался он во всем —

В газетных выкладках, в райкоме,

И точно знал — неладно в доме,

Хоть и твердят, что цел твой дом.

Но как же цел, коль все болит,

Когда, печально и повинно,

Его — с рентгенами — машина

Вот так, на площади, стоит?

 

Ее б в могильник, ведь металл

Не вынес стронциева яда.

Но нет могильника…

— Не надо

Шуметь, — райкомовец сказал.

— А, впрочем, может он и прав?

Я — человек, она из стали,

Где ей до нас!..

Но вот медали

Вручали, праведность поправ.

 

Тут женщина одна была.

Евгения… На комбинате

Директором… В небесном платье,

Умна, задорна, весела.

О, Господи! Досталось ей,

Когда обрушились рентгены

На этот лес, на эти стены,

На эту дымчатость полей.

 

Что вынесла она в ту ночь,

Когда по областной указке

Велели срочно шить повязки —

Полсотни тысяч… Как тут смочь?

Она с девчатами смогла.

Повязки эти, между прочим,

Не пригодились… Только очень

Потом унижена была.

 

Супруг забыл про свой райком,

Где сейф оставил с партбилетом,

И убежал… Тем знойным летом

Сбежали многие потом.

И не вдова, и не жена,

Она за все хватаясь, билась…

И тут в районе, будто милость,

Вручать решили ордена.

 

Смолчала: «Что ж… Такой беды…»,

Когда подслушала невольно:

«А с этой грамоты довольно,

У ней ведь дома нелады…»

Вот так… А орден получил

Какой-то ражий мужичина.

Он все нам разъяснял причины

Аварии… Но воду пил

Лишь из бутылки, что всегда

Носил в коричневом портфеле.

Он складно врал… Но мы глядели,

Как смачно булькает вода…

 

Внутренний голос:

Ну вот, приятель, удивил,

Что ордена не по заслугам…

Пройдись хоть севером, хоть югом —

Везде такое… Бог простил!

 

Поэты лгут и проза лжет —

Мол, были, видели, теряли…

Все ради премий и медалей —

С медалью слава и почет…

 

Нет, близко я не подходил.

С холма, где десять километров

До блока… Но не против ветра,

Смотрел — как будто радий пил.

 

Мне показали, где Рыжков,

Страны любимец, Предсовмина,

К народу вышел из машины,

Словцо сказал и был таков.

 

Отъехал, чуть притормозил…

Стекло спустив до серединки,

В окошко вышвырнул ботинки,

В которых к людям выходил…

 

Серость

Все это было. Путь один

У черни нынешней и прежней.

Иван Савин

 

Воскресенье… «Марш свободы»…

Воспаленная толпа.

Эх, сюда бы, через годы,

Да Гапончика-попа!

Он ужо б толкнул речуху,

Он ужо повел бы в бой,

Он ужо бы первый чухал

Через дворик проходной…

 

Нет Гапона… Про «Расею»

Тут не модно говорить.

На ветру уныло реет,

Их подчеркивая прыть

(Там поэт, до премий ласый,

И политик, что иссяк), —

Бело-красный (сало-мясо),

Бело-красно-белый стяг…

 

Нет, не реет он — «лунае»…

Он святыня… Но ой-ли?

С этим флагом полицаи

В гетто минское пришли.

Погуляли… И он самый

Веселил им взор и слух…

Не хватило целой Ямы

Для младенцев и старух.

 

Незалежнасць… Хутор белый…

Жаждут эти господа,

Чтоб Гулегина не пела

Дома арий никогда.

Что с того, что небывалый

Голос к Вечности летит?

Серость серостью назвала —

Серость сроду не простит.4

 

Серость… Лужа без начала,

Что толпу зовет во тьму.

И не нужен ей Качалов,

Минский — тоже ни к чему.

Дали б только доллар длинный,

(Хоть без свастики, но мил…)

Если помните, Скорина,

Изгнан, в Чехии творил.

 

Если помните, Гусовский

В Рим добрался, где латынь.

Дома? Дома род бесовский —

Серо-серая серынь…

В лжи потоке серопенном

Серых книг — девятый вал…

Им ли надо, чтоб Блаженный

Дома что-то издавал?

 

Хоть в России (стих-то русский),

Хоть в Израиле (еврей…)

Бесталанные моллюски

Жаждут власти поскорей.

Что потом им эта масса?

Масса власти — первый враг.

Опадает (сало-мясо)

Бело-красно-белый стяг…

 

Внутренний голос:

Вождей назовут главарями,

И бунтом — восстанье, когда

Вожди побежденные сами

Признаются: «Заговор!.. Да!..»

 

И будет штандарт развиваться

Под вопли: «Цари!.. Володарь!..»

И будет вождем называться

Дружков перебивший, главарь…

 

Грушевский поселок

 

Переезд

Грушевский поселок.

Будка. Переезд.

Машинист веселый

Бутерброды ест.

 

Тонкий ломтик сала

Так и лезет в рот.

Самому-то мало,

Нет, меня зовет.

 

Крохкую горбушку

Делит на двоих.

— Батя твой в веснушках?

Наш? Из деповских?

 

Как же, как же, знаю,

Ты уж, брат, поверь.

На еще — (ломает) —

 

Добры інжынер.

Паважай чыгунку,

Чуеш? Паважай!

Бачыш, вось у клунку

Яблыкі... Трымай...

Ды расці здаровы...

 

Оглушив окрест,

Тронул маневровый.

Будка... Переезд.

 

Не мощен проселок.

Ямы там и тут.

Грушевский поселок,

Яблони цветут.

 

Улица

Я рос

Вовсе не на улице Мари-Роз.

И даже не на улице Роз в Сочи.

И жилось нам, по правде сказать, не очень

На ветрами продутой, голодной Грушевке,

Где бабы считали последние грошики,

Чтобы купить бидон керосина…

У тетки Марьи была кроме сына

Еще и пятнадцатилетняя дочка.

А мне было восемь… Влюбился… Точка.

Девчонку звали красиво — Роза.

Она к нам влетала, звеня, с мороза,

С набитым туго школьным портфелем,

Хоть Марьей был ей к нам вход не велен.

Ей мать кричала: «Нашла дружка ты! —

А ну-ка, дочка, давай до хаты!..»

И я ее целовал глазами.

Все остальное поймете сами…

Как ни вертите, и мне привелось

Вырасти все же на улице Роз.

 

Дворник

Возьмет метлу.

На доски сбросит

Передник, что давно протерт.

Идет, как будто травы косит,

А он лишь улицу метет.

 

Наш дядя Гриша, дворник старый,

Сметает осень с мостовой,

И терпко пахнут тротуары

Недавно скошенной травой.

 

Шмага

Скверик возле «Авангарда»,

В одиночку — не ходи.

Не по злобе, а с азарта

Остановят по пути.

Скажут, что пора проверить

Цифру важную одну.

Значит, будешь спичкой мерить

Этот скверик в ширину…

 

Верховодит в сквере Шмага —

С ним сверяют каждый шаг.

Воплощение отваги

И контрольных лютый враг.

Только скажет Шмаге Света:

«У-уу… С утра… Опять решать…»

И не станет в классах света,

И контрольной не бывать…

 

Он с мячом летит к воротам,

С ним играть — и это честь.

Он обводит всех со счетом:

«Раз… Два… Три… Четыре… Шесть…»

И разит мячом, как шпагой,

Весь в удар влагая пыл.

Мы Пеле прозвали Шмагой —

Шмага лучше обводил…

 

Грушевка. 50-е

Человечишка, с виду добрый,

Повторял, аж дрожал кадык:

— Если бьют тебя, друг, под ребра —

Бей под дых!

 

И показывал кулачишком,

От лихих отойдя парней,

Как сподручней, да чтоб без лишку,

Сбить соперника... Р-раз, и бей...

 

И плевал, и ругался сочно,

Наставлял: «Замахнись, и н-н-ну...»

Кулачок его худосочный

Опускался лишь на жену.

 

Это знали по всей округе,

Знали бабы и пацаны,

Знали, что он с Марфушкой крутит

И что плотник он — нет цены.

 

И вся Грушевка хохотала,

К свету вылезя из трущоб,

Когда плотнику плотный малый

Съездил в зубы, спросив: «Еще?..»

 

Не ответил он с поворота,

Только жалок стал, Бог ты мой!

Только пятился: «Что ты?.. Что ты?..»,

Шапкой вытерся и — домой.

 

Бабы гыкали: «Пусть... За дело...

У жены ж синячище — во!»

Лишь Марфуша одна ревела

И не видела ничего.

 

Шапка

«Это ж Грушевка… Изобьют…

Не ходите… Да вот мой дом…»

И хоть семь одного не ждут,

Ждали семеро за углом.

 

Чем-то под ноги.

Шапку — в снег.

Не по шву расползлось пальто.

«Только раз попадешься с ней…

Ну, проваливай, а не то…»

 

Колыхалась ночная даль.

Мокрый снег по лицу хлестал.

Было зябко… И шапки жаль,

Что товарищ на вечер дал.

 

Свадьба

Двор шумел, от восторга хлопал —

Здоровилу в охапку сгреб

Первый грушевский недотепа

По прозванию Жорка-жлоб.

 

Разгулявшись, хмелела свадьба

И, к оркестрику подойдя,

Попросил он: «А мне сыграть бы,

Больно нравится, слышишь, дя?..»

 

И скривив иронично губы,

Помня Жорин литой кулак,

Бросил главный: «Возьми-ка бубен,

Но тряси им не очень так…»

 

Было бубен не больно слышно

Сквозь шальной перезвон гитар,

Был там Жора десятым лишним…

Все плясали — и млад, и стар.

 

Распалялся и расходился

Двор, веселием оглушен.

…Главный жестом распорядился,

Чтоб «врубили» магнитофон.

 

Все равно, мол, хмелеют люди,

Все равно, мол, не различат —

То ли мы распинаться будем,

То ли записи зазвучат.

 

И набросил пиджак на плечи…

Оркестрантам кричали: «Класс!..»

Только Жора один весь вечер

Тихий бубен счастливо тряс.

 

Гулянка

И снова гулянка у дяди Егоши —

Опять он с утра покупал самогон.

Настасью позвал…

Та твердит: «Он хороший…

Неважно, что вдовый… Что хилым рожден».

 

Сама же полгода назад овдовела,

Еще на погосте и крест не просел.

«Егоша спивается? Ей что за дело?

Неужто в дому нет несделанных дел?

 

На кой ей кривая Егошина хата?

Гляди, сохранила походку и стать.

Вот, бабское племя! Раз нет мужика-то,

К любому бесстыже полезет в кровать…»

 

Людская молва… Все -- не так, все — негоже…

Молва умножается новой молвой…

А в старой хатенке Настасья с Егошей

Хлебнут по рюмашке, потом — по второй.

 

И рядышком сядут на ветхом диване,

Поплачут, друг к дружке прижавшись плечом:

Егоша — о Марье,

она — об Иване,

И дружненько,

в голос,

Совсем ни о чем.

 

Как много лет назад…

Проулок с трехпалостью ставен —

(Где ставни увидишь теперь?)

Малец, выбегая, оставил

Незапертой шаткую дверь.

 

И видно в открытом проеме,

Как чайником дышит плита,

Как скудно и суетно в доме,

Где спаленка не заперта.

 

На стенке, обшарпанной, дальней,

Синеет, вбирающий гарь,

Обрывок картинки журнальной,

Подложенной под календарь.

 

И женщина в тумбочке ищет

Черпак, что висел на стене,

Какую-то жалкую пищу

Готовя на жалком огне.

 

Оглянется… Взгляд перехватит,

Ругнет непослушных детей,

Поправит несвежий халатик,

И двери закроет плотней…

 

Лениво залает собака,

Комар запищит у виска,

И снова — от мрака до мрака —

По стеклам сбегает тоска.

 

Стеклотара — 88

Грушевка сдает посуду,

Протрезвевшая с утра.

От вина — мешки по пуду,

Пять бутылок —- «от ситра»…

 

А приемщик, тары-бары,

Смотрит косо, гнет свое.

Говорит, что стеклотара

В перестройку не сырье.

 

Что зазря он тут потеет,

Что на складе — грязь и пыль.

Но берет за пять копеек

Со щербинкою бутыль.

 

А народец чуть не плачет —

Мало скомканных деньжат.

А народец руки прячет —

Пусть не видят, что дрожат…

 

Бородатый дядя Гена,

Подтолкнув ногою мех,

Врет хитро, самозабвенно,

Хочет быть умнее всех:

 

— Я слеповат на одно ухо,

И к тому ж моя старуха

Глуховата на один глаз…

Людцы, пропустите нас!

 

А напротив, в магазине,

Выражая правый гнев,

Продавщица, тетя Зина,

Повторяет нараспев:

 

— Что? «Агдам»?.. Не дам,

Пачакайце трошку.

Впрочем, выдаст и «Агдам»,

Если сунешь трешку.

 

Тетя Зина строит дачу

За недоданную сдачу.

 

Но народу мало дела,

Чьи на даче кирпичи.

— Зин, чавой ты похудела?

Ишь ты, груди, как мячи…

 

— Тьфу на вас, с пьяных глаз

Брешете дурное…

 

…У Ильи ноги — раз,

Два — под сердцем ноет.

От темна до темна

Жмет под сердцем война.

 

А Матвей здоровей,

С дюжими руками.

Выжимает Матвей

Трехпудовый камень.

 

Но не смог, но не смог

Удержать бабенку.

Сделал все, видит Бог,

Отошел в сторонку.

 

Пусть с Надюхой Иван,

Если он милее…

А Иван, тот не пьян,

Пьет, но не хмелеет.

 

Только зол, вечно зол,

И не любит слабых.

Сдуру бабу увел,

А на кой та баба?..

 

Взял бы Машку женой,

Ведь хотела ж Машка…

Обходил стороной,

Вот и дал промашку.

 

И Мария давно

Нет, не из веселых.

Покупает вино

Грушевский поселок.

 

.   .   .   .   .   .   .   .   .   . 

Эй, гляди, кто не пьян,

И гляди, кто пьяный —

Прорезают туман

Сизые турманы.

 

Ввысь, где ширь голубей,

Выше туч усталых,

Свистом враз голубей

Поднимает малый.

 

Переливистый свист,

Старая кепчонка.

Ну, артист… Эх, артист,

Грушевский мальчонка.

 

Худ… Под «бокс» голова

Стрижена… И точно —

По немецкому «два»

Получил нарочно.

 

Громыхают шаги

По железной крыше.

Мать кричит: «Помоги!»

Только он не слышит.

 

Трын-трава! Все дрова

Он под вечер сложит.

Мамка, ты не права —

Вон чего он может!

 

Мало ль что там твердят

Школьные бумаги.

Ведь летят!

Ведь летят!

Ведь летят, чертяги!

 

И забыв боль обид

И что век не долог,

Долго в небо глядит

Грушевский поселок.

 

Внутренний голос:

Звук — бытие, теряющее тяжесть…

Болел, сражался, чувствовал… И вдруг

Все стало в тягость, даже сердце — в тягость,

Остался звук… Остался только звук.

 

На рубеже сомнений и пророчеств,

Когда и преисподняя видна,

Мы предстаем без платья и без отчеств —

Поступки только… Только имена.

 

И цели нет, она под дымкой сгинет —

Когда разрыв, не видно… Пелена…

За дымкой что? Античная богиня?..

Воронка, смрадным ужасом полна?..

 

Полутона?.. Нет, черное на белом,

Иль белое на черном — как кому…

Жизнь — лишь черта, проведенная мелом,

Что делит дом, коль мира нет в дому.

 

Что за чертой? Зачем мне знать? Не надо!

Пророча сам, пророков не терплю…

Ночами слышно — яблоки из сада

Простукивают землю… По рублю

Их завтра бабки продадут на рынке,

И тот, кто купит их без лишних слов,

Попробует не яблоки — икринки

Созвездья Рыб эпохи Гончих Псов.

 

Запретный плод опять надкусит Ева,

Вновь согрешит… Вновь их с Адамом — в ад.

Но это тема старого напева.

А ребра?.. Ребра все-таки болят.

 

Ева — Внутреннему голосу:

После этого даль фиолетова,

После этого звонче трава,

После этого… Мне после этого

Жутко хочется на острова.

 

Чтобы смело бродить без исподнего,

Чтоб роса омывала лобок,

Чтобы искорки гнева Господнего

Ощущала я пальцами ног.

 

Чтобы встретить его, неодетого,

С дерзким взглядом, подобным лучу.

После этого… Все после этого…

Фиолетовой дали хочу…

 

Эпитафия-эпилог

Наш век — дитя…

В сраженьях и в страстях,

В дыму печей, кормящихся телами,

С авариями в лгущих новостях,

И с «Искрой», разгоревшейся во пламень…

 

С Пирл-Харбором… С полетом на Луну,

Кромешным взрывом в спящем Нагасаки,

С Бимоном, улетающим в длину,

И тифом в вымирающем бараке.

 

С Цусимой… Финской… Соросом… Чечней…

С кровавыми руками «миротворцев»,

С Гагариным… Холодною войной…

Сквозь слой озона ёжащимся Солнцем…

 

О, как же все мгновенно протекло!

Век дирижаблей, ставший веком крови!

Поэзия уже не ремесло —

В боевиках не надо суесловий.

 

Какой там Блок? —

Есть лишь четвертый блок

В дырявом капюшоне саркофага…

«Быть иль не быть?» —

неужто кто-то мог

Так мучиться?.. Несчастная бумага!

 

Несчастное гусиное перо! —

Сомненьями не мучаются зомби.

Что есть культура, если не террор,

Коль высший разум —

в пластиковой бомбе?

 

Двадцатый век…

Дитя — двадцатый век…

Опять мортиры время зарядило.

О, сколько еще сможет человек!

О, сколько у него еще тротила…

1975 — октябрь 2000

 

1 «Вольный проезд» — антисемитский рассказ М. Цветаевой

2 Н. Кудашев — русский поэт-эмигрант, князь

3 Строчка из стихотворения Э. Багрицкого

4 Статья солистки белорусской оперы Марии Гулегиной «Серость» была опубликована в одной из республиканских газет. После публикации актриса была изгнана из театра, уехала из страны.

 

Читайте также

Анатолий Аврутин

Анатолий Аврутин. Стихотворения

Анатолий Аврутин. Стихотворения о любви