Лев Озеров. Стихотворения

 

В эту подборку вошли стихи о войне, о России, Ленинграде, Москве и других городах, о горах и море, природе, временах года, рассветах и закатах, о дождях и грозах, о деревьях, цветах и птицах...

 

* * *

Говорят погибшие. Без точек.

И без запятых. Почти без слов.

Из концлагерей. Из одиночек.

Из горящих на ветру домов.

 

Говорят погибшие. Тетради.

Письма. Завещанья. Дневники.

На кирпичной на шершавой глади

Росчерк торопящейся руки.

На промозглых нарах железякой,

На стене осколками стекла,

Струйкой крови на полу барака

Расписалась жизнь — инока была.

 

Говорят погибшие. Дыханье

В грудах пепла раздувает жар.

Маутхаузен. Орадур. Дахау.

Бухенвальд. Освенцим. Бабий Яр.

 

У меня мечта есть, у живого:

В эти мне отпущенные дни

Вымолвить хоть слово, хоть полслова,

Но из тех, что унесли они.

 

* * *

Дверь толкнет, отойдет в сторонку,

Поглядит с опаской в окно

Та, которая похоронку

Получила давным-давно,

Неожиданно вскинет плечи

И прильнет к нему — не оторвать...

Я мечтаю об этой встрече,

Год за годом гоню я вспять.

 

Все пойдет в обратном порядке:

Мертвый медленно встанет с земли,

И поднимет баранку скатки,

И отыщет ногу в пыли.

И уныло свернет цигарку,

И, склонившись над котелком,

Опрокинет со вздохом чарку,

И в деревню пойдет леском...

 

Говорят, что вымысел это,

Что ушедшее вспять — мертво.

Но желанное — сфера поэта,

Невозможное — вера его.

 

Бабий Яр

Я пришёл к тебе, Бабий Яр.

Если возраст у горя есть,

Значит, я немыслимо стар.

На столетья считать — не счесть.

 

Я стою на земле, моля:

Если я не сойду с ума,

То услышу тебя, земля, —

Говори сама.

 

Как гудит у тебя в груди.

Ничего я не разберу, —

То вода под землёй гудит

Или души легших в Яру.

 

Я у клёнов прошу: ответьте,

Вы свидетели — поделитесь.

Тишина.

Только ветер —

В листьях.

 

Я у неба прошу: расскажи,

Равнодушное до обидного…

Жизнь была, будет жизнь,

А на лице твоём ничего не видно.

Может, камни дадут ответ.

Нет…

 

Тихо.

В пыли слежавшейся август.

Кляча пасётся на жидкой травке.

Жуёт рыжую ветошь.

— Может, ты мне ответишь?

 

А кляча искоса глянула глазом,

Сверкнула белка голубой белизной.

И разом —

Сердце наполнилось тишиной,

И я почувствовал:

Сумерки входят в разум,

И Киев в то утро осеннее —

Передо мной…

 

*

Сегодня по Львовской идут и идут.

Мглисто.

Долго идут. Густо, один к одному.

По мостовой,

По красным кленовым листьям,

По сердцу идут моему.

 

Ручьи вливаются в реку.

Фашисты и полицаи

Стоят у каждого дома, у каждого палисада.

Назад повернуть — не думай,

В сторону не свернуть,

Фашистские автоматчики весь охраняют путь.

 

А день осенний солнцем насквозь просвечен,

Толпы текут — тёмные на свету.

Тихо дрожат тополей последние свечи,

И в воздухе:

— Где мы? Куда нас ведут?

— Куда нас ведут? Куда нас ведут сегодня?

— Куда? — вопрошают глаза в последней мольбе.

И процессия длинная и безысходная

Идёт на похороны к себе.

 

За улицей Мельника — кочки, заборы и пустошь.

И рыжая стенка еврейского кладбища. Стой...

Здесь плиты наставлены смертью хозяйственно густо,

И выход к Бабьему Яру,

Как смерть, простой.

 

Уже всё понятно. И яма открыта, как омут.

И даль озаряется светом последних минут.

У смерти есть тоже предбанник.

Фашисты по-деловому

Одежду с пришедших снимают и в кучи кладут.

 

И явь прерывается вдруг

Ещё большею явью:

Тысячи пристальных,

Жизнь обнимающих глаз,

Воздух вечерний,

И небо,

И землю буравя,

Видят всё то, что дано нам увидеть

Раз...

 

И выстрелы, выстрелы, звёзды внезапного света,

И брат обнимает последним объятьем сестру...

И юркий эсэсовец лейкой снимает всё это,

И залпы.

И тяжкие хрипы лежащих в Яру.

А люди подходят и падают в яму, как камни…

Дети на женщин и старики на ребят.

И, как пламя, рвущимися к небу руками

За воздух хватаются

И, обессилев, проклятья хрипят.

 

Девочка, снизу: — Не сыпьте землю в глаза мне…—

Мальчик: — Чулочки тоже снимать? —

И замер,

В последний раз обнимая мать.

 

А там — мужчин закопали живыми в яму.

Но вдруг из земли показалась рука

И в седых завитках затылок...

Фашист ударил лопатой упрямо.

Земля стала мокрой,

Сравнялась, застыла...

 

*

Я пришёл к тебе, Бабий Яр.

Если возраст у горя есть,

Значит, я немыслимо стар,

На столетья считать — не счесть.

 

Небеса стоят как стена,

Начинающаяся с земли.

На земле стоит тишина —

Здесь, где братья мои легли.

 

Здесь не хочет расти трава.

А песок, как покойник, бел.

Ветер свистнет едва-едва:

Это брат мой там захрипел.

 

Так легко в этот Яр упасть,

Стоит мне на песок ступить, —

И земля приоткроет пасть,

Старый дед мой попросить пить.

 

Мой племянник захочет встать,

Он разбудит сестру и мать.

Им захочется руку выпростать,

Хоть минуту у жизни выпросить.

 

И пружинит земля подо мной:

То ли горбится, то ли корчится.

За молитвенной тишиной

Слышу детское:

— Хлебца хочется.

 

Где ты, маленький, покажись,

Я оглох от боли тупой.

Я по капле отдам тебе жизнь, —

Я ведь тоже мог быть с тобой.

 

Обнялись бы в последнем сне

И упали вместе на дно.

Ведь до гроба мучиться мне,

Что не умерли смертью одной.

 

Я закрыл на минуту глаза

И прислушался, и тогда

Мне послышались голоса:

— Ты куда захотел? Туда?!

 

Гневно дёрнулась борода,

Раздалось из ямы пустой:

— Нет, не надо сюда.

— Ты стоишь? Не идёшь?

Постой!

 

У тебя ли не жизнь впереди?

Ты и наше должен дожить.

Ты отходчив — не отходи.

Ты забывчив — не смей забыть!

 

И ребёнок сказал: — Не забудь. —

И сказала мать: — Не прости. —

И закрылась земная грудь.

Я стоял не в Яру — на пути.

 

Он к возмездью ведёт — тот путь,

По которому мне идти.

Не забудь…

Не прости…

1944—1945

 

Снова у Бабьего Яра

Змеистый ров. Седой чертополох.

Я от обилья тишины оглох,

и от обилья света я ослеп.

В спокойствии не нахожу покоя.

Вода отравлена и горек хлеб, —

и не постигну: что ж это такое?

 

Взывают молча мёртвые к живым.

Друзья, так неужели мы простили

и позабыли истины простые,

уже не нужные — навеки — им?

Детей сюда ведите. Скользким краем

заросшей ямы пусть пройдут опять…

Мы забываем? — Нет, не забываем!

Мы не имеем права забывать.

 

* * *

Колокол Бухенвальда

ударяет в мою грудь.

Узники Бухенвальда

выходят в последний путь.

 

Медлительно, словно лава,

стремительно, точно пуля.

Узники Бухенвальда

проходят, спины сутуля,

Стуча каблуками о камень

все дерзостней, все сильней,

Проходят в ворота лагеря,

в бессонницу жизни моей.

 

Проходят они молчаливо,

но слышится: не забудь!

Колокол Бухенвальда

ударяет в мою грудь.

 

* * *

Мы родились. У колыбели

Гудела первая война.

Едва мы вырасти успели, —

Опять война, еще одна.

 

О той мы знаем по рассказам.

А ныне — ты боец, иди, —

Всю силу воли, весь свой разум

Отдай отчизне — победи!

 

Мы наш, мы новый мир творили,

Росли и строили, когда

В предгрозовом удушье стыли

Европы трудные года.

 

Не только в пору прилежанья

И честной жажды быть собой, —

Тревожный выход к возмужанью

Нам открывался через бой.

 

И пережившим годы эти,

Прошедшим море по волнам, —

Нам удивятся наши дети,

А внуки не поверят нам.

 

Но если вдруг перенесутся

Из будущего в наши дни,

В эпоху войн и революций, —

Как позавидуют они!

1941

 

* * *

Здесь находилась деревня Субботино.

Надпись на дереве

 

А вы не знаете, что листья говорят,

Как люди, — про любовь, про смерть, про рай и ад?

А вы не слышите, что говорят они

Сплошь голосами тех, кто жил в былые дни

В деревне той, что нынче сожжена,

И нет имен, а были имена.

И говорит Иван с Аленой, а с Марией Фрол,

И слышен разговора их глагол,

Но слов не разобрать — какой-то шелест, шум,

Особенно в ночи приходит столько дум

О тех, кто здесь полег... Мне говорит листва

Невнятным языком понятные слова.

Шумок листвы на голом месте том,

Где жизнь была, семья была, был дом...

 

Правый берег

Пахнет домом и соломой,

Дальней стороной знакомой,

Близким морем,

Горьким горем,

Гарью невесомой.

 

Ты далеко, ой, далеко,

Приднепровская осока.

Черноморская путина…

Мы с тобою, Украина,

Ты не одинока.

 

Если ляжешь в зелень луга,

На сухую землю юга,

Ты услышишь: Днепр рокочет,

Запевает ранний кочет,

Слышен голос друга.

 

То черешней день вчерашний

Провисает, а над пашней

В синеве бездонно-чистой

Кармелюк встает плечистый,

Словно буря, страшный.

 

Молчаливый брат, мы вместе

Плакали о милых женах,

Шли одной дорогой мести

Мимо наших сел сожженных,

Нет, — не счесть их.

 

Славный ветер с Украины,

Мягкие наплывы глины,

Сад на круче, тучи, тучи,

Улетающие сучья,

Полые низины.

 

Отзовись, Пуща-Водица,

Коростеньская криница,

Дай напиться, дай пригубить

Ледяной прозрачной глуби,

Дай мне причаститься!

 

Ты далеко, ой, далеко,

Приднепровская осока,

Черноморская путина…

Мы с тобою, Украина,

Ты не одинока.

1941

 

Новотарасовка

Сердце раскалывалось — не раскололось.

Окаменело при виде этого:

От всей деревни

Остался колодец.

Он тихо стоял, молчал

И не сетовал.

 

Над ним журавль —

Пальцем указывал.

И тоже молчал.

Но по этой указке

На запад, на запад

Сквозь рощи вязовые

Шли пехотинцы в зелёных касках.

1942

 

Ветер

Вы не знаете, что это значит —

Сумасшедшего ветра галоп.

Провода не дрожат уже — плачут,

Деревянным становится лоб

И чужим. Это крепкий напиток,

Это ветер, перстом ледяным

Поднимающий веки убитых,

Опускающий веки живым.

1942

 

* * *

Пахло хлебом и теплом в избе, —

Нет избы. Котёнок на трубе, —

Нет трубы. Испепелённый пень, —

Нету пня. Осиротелый день.

 

Кованый сундук молчал в углу, —

Нету. Ветер разметал золу.

Глянцевитый черепок в песке.

 

Только ты — отдушиной в тоске,

Только ты — лучом из темноты,

Песня человеческая, — ты.

 

Ты заплачь! Зачем стыдиться слёз!

Пусть слезу оледенит мороз,

Чтоб она, упавшая из глаз,

Стала резкой, острой, как алмаз.

 

Но алмазу долго надо ждать,

Чтоб таким, как сердце, твёрдым стать.

1942

 

Из письма

Не верь угрюмой точности, не надо.

Здесь лето растеклось во все концы.

Здесь — зеленя.

И так трещат цикады!

Здесь до того цвиринькают птенцы,

Что уместись весь этот мир в конверте,

Прислал бы я тебе — люби, дыши.

…И ты поверь, что — в ста шагах от смерти

Благословляют жизнь от всей души.

1943

 

Время

Характер наш легко понять —

И в лётном почерке Гастелло,

И в том, как провожает мать

Меньшого на святое дело.

И в том, как быстро он мужает,

Как он застенчив, но уже

Душа Гастелло оживает

В его пылающей душе.

1943

 

* * *

Тополь в дымке голубой.

Явор — в дымке мглистой.

Лошадь трогает губой

Сорванные листья.

 

С них воздушною волной

Сдут медовый запах.

Всё пронизано войной,

Сдвинутой на запад:

 

Обгорелые сады,

Сосен отсвет медный.

Здесь везде её следы, —

А всего заметней

 

В сизой рощице берёз,

Срезанной обстрелом;

В низком небе, полном слёз,

От натуги белом;

 

В клочьях выжженной травы

У канавы хмурой

И в наклоне головы

Лошади понурой.

 

Здесь везде следы войны:

В пепле запустенья,

В сменах полной тишины

Громом наступленья.

1943

 

* * *

Мы с тобою не были обвенчаны,

И друзья не поздравляли нас.

Про тебя не сплетничали женщины

Так, как это водится подчас.

 

За столом не чокались бокалами.

Ночь бомбардировок… Где огни?..

Гулкими и грязными вокзалами,

Горем обернулись эти дни.

 

И теплушку тряскую военную

Грохот дальнобойный сотрясал.

Здесь тебе сказал я сокровенное,

Самое сердечное сказал.

 

Не кольцо на палец ты примерила,

Затянула поясной ремень.

Я сказал тебе, — и ты поверила.

Что же я сказал тебе в тот день?

1943

 

* * *

В этой оттепели есть

Сердцу очень близкое,

О весне идущей весть —

С каждым днем всё искренней.

 

А зима бежит к весне

Ручейками по полю.

Ввысь к седой голубизне

Вымахнули тополи.

 

Вечерами не спеша

Вальдшнеп тянет, хоркая.

Чувствую: моя душа —

Словно флаг над горкою,

 

Взятой с боем только что.

По земле распаханной

Я иду, моё пальто —

Всем ветрам распахнуто.

 

Беспредельная земля!

Так свободно дышится.

Что бы ни услышал я —

О победе слышится.

1945

 

* * *

Голубей гонял он в небе чистом.

В семилетке стал он планеристом.

 

Самолёт его — из очень скорых —

Властелин в заоблачных просторах.

 

Как летит он, как парит над бездной,

Изучают птицы бесполезно.

 

Озорные волжские мальчишки

Перед сном о нём читают книжки.

 

Будто не разбился он в полёте,

Будто без отлучки на работе.

 

Не боясь ни холода, ни жара,

Всё летит вокруг земного шара,

 

Будто получает он заданья,

Для которых даже нет названья…

 

Летописцам прошедшей войны

С. С. Смирнову

 

Ужели вправду постижима

Военной памяти страна?

Ужели из огня и дыма

Восстанут снова имена?

 

Ужели впрямь умеет слово

Из пекла вырвать давний миг?

Матевосян и Лагунова

Вдруг узнают себя самих.

 

В рабочих буднях, в недрах быта,

Как надпись строгая гласит.

Ничто не будет позабыто,

Никто не будет позабыт.

 

Идут живые оперсводки,

И шлют нам тысячи вестей

Те безымянные высотки,

Те пепелища крепостей.

 

И в мартирологе несметном

Вы взять сумели свой урок.

И мертвый возникал бессмертным

На постаменте ваших строк.

 

Да, вам под силу в полной мере

Целебным светом образца

От трусости и от неверья

Спасать нетвердые сердца.

 

* * *

Птичья утренняя перекличка,

Я прислушиваюсь, и вот —

То ли издали электричка,

То ли звон комариный плывет.

 

Нарастающий звук полета,

Проницательность тишины...

До чего назойлива нота,

Долетающая с войны.

 

Где-то рядом и так далеко,

Где-то здесь и совсем вдали —

То ли хлюпанье, то ли клекот,

То ли голос взрывной волны.

 

На каком она расстоянье?

Разве это воспоминанье? —

Вся в подробностях бытия,

Растворенная в мирозданье,

Это ты, тревога моя.

 

* * *

Мы молча пьём. Какой я тост

Отважусь предложить

За друга нашего, за то,

Что мы остались жить?..

Воспоминание о нём

Как музыка звучит

Бесперебойно-ровно днём,

Ударами в ночи.

 

Живою жизнью нас увлёк,

А сам ушёл туда,

Откуда только стебелёк,

И рожь, и лебеда.

Мы много видели с тобой,

Всю землю обошли

Из края в край, из боя в бой.

А он лежит вдали, —

На правом берегу Днепра

Есть холм, на нём трава…

 

Молчат, когда тоска остра

И не нужны слова.

Молчат, когда открылось дно

И ветер — парусам,

Молчат, когда в душе полно

И видно по глазам.

1945

 

* * *

«Чёрная книга» — это не книга,

Это следы эпохального сдвига

В жизни всего человечества. Это

Повисший над бездной вопрос без ответа.

 

* * *

Погибших товарищей матери

К нам очень и очень внимательны,

Находят в нас души сыновние,

А мы — чем взрослей, тем сановнее,

А мы-то — другие, не прежние,

Порой оскорбительно вежливы,

Рассеянны мы, суетливы,

Своими заботами живы,

Забываем, что в ближнем квартале,

Где юность мы коротали,

Живут эти женщины старые,

Больные они и усталые,

И все нам прощают на свете,

Для них мы все те же — дети.

 

В клубе села Тарасовки (1944 год)

Сегодня в сельском клубе

танцы под гармонь.

Стоят вдоль стен девчата,

а музыка — огонь.

 

А музыка зовет их —

иди, пляши, кружись!

Ну, как она, девчата,

молодая жизнь?

 

Вступают в танец девушки

деловито, зло.

Молчат и не глядят на тех,

кому повезло.

 

Двоим из тридцати восьми

сегодня везёт.

Двоих из тридцати восьми

кавалер ведёт.

 

Когда б за гармониста

сыграл бы кто другой,

Ещё одной вздохнулось

бы от радости такой.

 

Имеются два кавалера

на целый клуб.

У первого из-под кепки —

дымный чуб.

 

Ещё безус, но уважать

себя — oго! — велит.

Пиджак с отцовского плеча

ему ещё велик.

 

А у второго седина,

степенный, тихий нрав,

В карман тужурки он воткнул

пустой рукав.

 

Торчат кофейные усы,

как два крыла.

Танцует в клубе под гармонь

молодёжь села.

 

Танцует так, что кажется —

плывёт над полом пар.

Не глядя друг на друга,

танцуют двадцать пар.

 

Шумно пляшут девушки,

гремят на все село.

Им дела нет, что двум из них

сегодня повезло.

 

* * *

Угол бабьего платка

То в горошек, то в цветочек.

В нем и радость, и тоска,

И судьба сынов и дочек.

 

Этот угол горевой

Видел много, слышал много.

Будто в памяти живой,

В нем все думы, вся тревога.

 

В час морозный, в знойный час,

На вокзале в час разлуки

То смахнет соринку с глаз,

То худые спрячет руки.

 

Это наших матерей

Парус, к сердцу наклоненный,

Все влажней он, все острей,

Чистый и от слез соленый.

 

Виден всем издалека,

Пусть он и расписан мелко,

Угол бабьего платка —

Острый угол, жизни стрелка.

 

Вокзалы

Мне нравится вокзальная возня.

Мазут, железо, всхлипы, чемоданы.

Дверь в неизвестность, перемены, страны,

Вражда зеленого и красного огня.

 

Вокзальный звук и отзвук вдалеке —

Под куполом или на полустанке,

И выкрики и свары на стоянке,

И гулкий шаг состава налегке.

 

Вокзал — окно, в которое видать

Сцепившееся с временем пространство.

Мы отправляемся. Какая благодать:

В непостоянстве видеть постоянство

Дороги, уводящей нас, как знать,

Не то в рассвет, не то, быть может, в детство,

Не то вперед, в незнаемый наш час,

Где будущее повстречает нас

И нам предложит доброе соседство.

 

* * *

Ночной вокзал... Как я сказал?

«Ночной вокзал»? Ночник вселенной,

Он, в полночь пялящий глаза,

Сам выглядит глухой сиреной.

 

Ночной вокзал, — кто ты такой?

Что значишь ты? — Вопрос не праздный,

Какой отмечен ты тоской,

Затейливый, несообразный, —

Когда ты светом фонарей

Зовешь — курящих, некурящих?

Каких бездетных матерей,

Каких болящих и гулящих?

 

Порог неведомого, шаг —

В безвестность, светопреставленье.

Вокзал, сулящий столько благ,

Какой-то бездны дуновенье.

Ночной вокзал что человек,

В ночи зовущий человека.

Он — друг, дающий всем ночлег,

Но сам живущий без ночлега.

 

* * *

Россия. Руки бурлаков.

Россия. Разговор веков.

О, как ты к истине ревнива!

Мешки тяжелых облаков

Взвалила на спину равнина.

 

Роса. И косы на заре.

И волжский плес. И свет лампады.

И залп орудий в Октябре.

И партизанские приклады.

 

Седое небо за листвой,

И весь — от устья до истока,­

Путь воспаленно-огневой

От Аввакума и до Блока.

 

Россия. Степь. Орлиный взор.

Глаза озер. Сквозь хмурь и дрему,

Сквозь вихрь — дорога на простор,

От бездорожья к космодрому.

 

* * *

Страну я познаю, как человека:

Сперва одежка, а потом душа.

За словом слово и за вехой веха.

То действенно. То тихо, не спеша.

 

Стремительно. Замедленно. Упрямо.

Постигнуть я хочу за внешним суть

За кочкой кочка и за ямой яма, —

Раскидистый, безмерный, узкий путь.

 

Догадка, и восторг, и узнаванье,

И «ах», исторгнутое в первый раз,

И как бы окончательное знанье

Становится незнаньем через час.

 

И снова поиск, и приметы века

На каждой малости, открытой мной.

Страну я познаю, как человека,

И человек становится страной.

 

* * *

Люблю тебя, Петра творенье!

Пушкин

 

Как трудно расставаться мне с тобой,

Великий город с областной судьбой.

 

Всё что могли, забрали мы в Москву,

Но невскую забыли синеву.

 

В вагоны не грузили мы пока

Иглу, упёршуюся в облака.

 

И ночи белые на северной земле

Мы не сумели увезти в «Стреле».

 

Видение на берегах Невы

Чугунная решётка на каменном мосту,

И тень её так чётко пробита на свету.

 

Тень листьев пятипалых — резьба мастеровых

На лужах и на шпалах, на сонных мостовых.

 

Струится автострада серебряной рекой.

Не отведу я взгляда от красоты такой.

 

О пламень белой ночи! Твоя краса не в том,

Что видят наши очи, как на свету дневном,

 

Что есть ночное зренье и тайна тишины,

Что чудное мгновенье увидеть мы должны…

 

Нет, волшебство минуты совсем, совсем не в том!

Весь мир полночной смуты заходит ходуном,

 

Когда он обнаружит, что нет привычной мглы,

И календарь нарушен, и все углы светлы.

 

Он мстит нам в те мгновенья немыслимой тиши

Увеличеньем зренья и зоркостью души,

 

Когда одна минута, быть может, дню равна,

Когда горим мы люто, озарены до дна.

 

Горим, горим, сгораем от красоты такой

У пропасти над краем, а смерть — подать рукой.

 

Да, пламень белой ночи губительнее дня.

Глядеть уже нет мочи из глубины огня.

 

Белые ночи

Как день, остановленный в беге,

И раннего вечера тени,

Как давняя песня о снеге

И сказка о белой сирени,

 

Такое виденье мне внове,

Впервые подобное диво.

Попробуешь высказать в слове —

И скажут тебе: неправдиво!

 

А город как на открытках,

И молча стоят на панелях

Художники в чёрных накидках

И классики в длинных шинелях.

 

Кто скажет, что всё это ночью!

Навеки забудешь невзгоды,

Увидев однажды воочью

Бессонницу летней природы.

 

* * *

Пуншевая песнь плеяды

Пушкинской, огонь и снег,

Знаменитые ограды,

Медный цокот, звонкий бег.

 

Здесь на каждом повороте

Классик, всадник, дата, взгляд.

Все в движенье, все в полете —

Арка, дом, канавка, сад.

 

Этот славный город вечен.

Как рабочая тетрадь,

Он расчерчен и размечен.

Простота его и стать

Не в одних дворцах-колоннах.

Вечен жизни каждый час

В шёпоте его влюбленных,

В поиске пытливых глаз.

 

Здесь Россия воссияла

И прошла — и в этом суть —

От Финляндского вокзала

До Дворцовой трудный путь.

 

* * *

Сиянье синьки и опала,

И, упоенный высотой,

Над крепостью Петра и Павла

Витает ангел золотой.

 

Гром пушечный, блистанье злата

И камень крепостных валов

От карцера и каземата

До императорских гробов.

 

В одном подворье архитектор

Связал и совесть, и позор,

И власть имущего, и тех, кто

Вставал ему наперекор.

 

* * *

Адмиралтейство. Старые деревья.

Кораблик. Дух великого кочевья.

В аллее мальчик кормит голубей,

Нева сегодня неба голубей,

Неудержимый всадник Фальконета,

О, сколько раз я в жизни видел это!

 

И каждый раз как будто в первый раз.

Я опоздал. Рылеева не спас.

И, подгоняемый жандармской плетью,

Перемахнул в двадцатое столетье.

Три революции и три войны.

Так мало мне досталось тишины,

И корневая клонит в сон усталость,

И я не знаю, сколько раз осталось

Мне видеть то, что вижу я сейчас.

Возможно ль наглядеться про запас,

Возможно ль надышаться этим вдосталь?

Нет, все решается донельзя просто!

 

Мне внятно говорят мои года:

«Ты сколько раз еще придешь сюда?

Не ведаешь? И хорошо — не ведай.

Ты жил, но ничего не понял в этой

Бегущей жизни. С некоторых пор,

Обозревая каменный простор,

Ты говорил себе: я знаю это,

Я столько раз бродил здесь до рассвета,

Но вот сейчас на празднике для глаз

Мне только б это не в последний раз

Видать и чувствовать...

 

* * *

За углом, за поворотом

Старый дом еще хранит

Герб, приваренный к воротам,

Профиль, влепленный в гранит.

 

За решеткой, за мостками,

Опрокинутый рекой,

Дом другой — зеленый камень,

Оп единственный такой.

 

Третий дом в конце аллей

Два крыла свои простер.

Он за листьями алеет,

Словно каменный костер.

 

Не панели, шлакоблоки,

Не казарменная спесь —

Флигель, помнящий о Блоке

И звучащий словно песнь.

 

Как изделье стеклодува,

Виден мне издалека

Каплей, выпавшей из клюва,

Круглый домик из стекла.

 

Не печалясь, не отчаясь,

Говорю я всё о том:

Нужно мне, чтоб отличались,

Разнились от дома дом,

 

От лица лицо, от взгляда

Взгляд и от души душа.

Разноликое — отрада,

Самобытность — хороша.

 

Нужно мне ко всем заботам

Этой жизни-быстрины,

Чтоб за каждым поворотом

Было чудо новизны.

 

* * *

Хотя бы раз в полгода

Мне видеть Ленинград.

Балтийская погода:

То снег, то дождь, то град.

 

С Московского вокзала

Вниз побежать к Неве.

Как славно засияла

Иголка в синеве!

 

Ее прокол целебен,

Беги, гляди, дыши!

А площадь как молебен

На весь размах души.

 

А площадь как победа —

На полный разворот.

Мне испытать бы это

Хотя б однажды в год!

 

За острова скорее,

За хмурый небосклон!

Так люди душу греют

У очага времен.

 

* * *

Не мы с тобою по Москве идём,

А город сам, гудя, идёт сквозь нас,

И по ночному он сверкает днём,

И празднично горит в обычный час.

 

Не мы идём по городу с тобой,

А город сам за нами семенит,

За нашею нескладною судьбой,

Железо гнущей, плавящей гранит.

 

Он понимает, сумрачный, ему

Не жить без наших горестных сердец,

Без наших взглядов канет он во тьму,

Без наших возгласов ему конец.

 

Дом обгоняет дом, и новый дом

Как вкопанный у перехода ждёт,

Пока мы эту площадь перейдём

И постоим вдали у тех ворот.

 

* * *

Когда подъезжаешь к Москве издалека,

Когда наконец-то дорога размотана,

Соседа берёшь осторожно за локоть

И чувствуешь сердцем заждавшимся: вот она!

 

Ты взглядом буравил летящие дали

И всё обращался с вопросами к людям:

— А эти дома вдалеке, — не Москва ли?

— Мы без опозданья?

— Мы вовремя будем?..

 

С перрона рванулась к тебе долгожданная

(Ты радость свою на слова не разменивай!) —

К лицу прикасается прядкой каштановой

Подруги и влажною веткой сиреневой.

 

Как весело это — лишиться покоя

И каплей вкатиться в большое, здоровое,

В огромное море вкатиться людское,

Неведомо-давнее, невиданно-новое!..

 

* * *

Родную душу в городе чужом

Ты встретишь и тотчас же возликуешь.

А ведь недавно виделись в Москве,

И говорят, что вместе заседали,

И было славно! Здесь же поутру

У Лермонтовской и вблизи от Пряжки

Увиделись, и сразу на меня

Теплом дохнуло. Ветер Подмосковья

Протек за ворот и пощекотал

Лопатки. Хорошо! И так повсюду:

Увидишь вдруг знакомого вдали,

И этот город с ходу станет ближе,

Чем был доселе, — с каменной грядой

Вдоль Мойки, и с поземкой, и с Казанским.

Как много значит добрая душа,

Встречающая нас на новом месте.

 

* * *

Люблю, приехав в незнакомый город,

Где никого не знаю я, бродить,

С толпой вечернею смешавшись. Утром

Увидеть из окна забор, ларек,

Кино «Аврора» и вдали речушку,

Еще не виданную мной. Люблю

Часы неведенья и узнаванья.

Модель начала жизни — первый взгляд,

Намек, догадка, первая попытка

Почувствовать себя на этом свете

Не старожилом — новоселом... Жизнь,

Я не прошу тебя о громкой славе,

Оставь мне эту свежесть бытия,

Страсть новобранца, новизну пришельца,

Взгляд первопоселенца на земле.

 

* * *

Кто много ездит по России,

Отметит в книжке записной:

Иной районный центр красивей,

Чем центр донельзя областной.

 

В нем Петр бывал. В нем восставали

Рабочие и моряки.

Он оказался при канале,

Не отказавшись от реки.

 

Здесь Пушкин был, хоть и проездом,

Но всё же бросил беглый взгляд

На это, нет, на это место,

Где был собор, где ныне сад.

 

Стоит гостиница, а с нею

Ряды лоскутных гаражей.

Здесь и вода другой вкуснее,

Здесь и газеты всех свежей.

 

Старинное бывает ново,

Когда его наступит час.

Порой почище областного

Районный центр, взрастивший нас.

 

Пригород

Парус, с легкостью пера

Вдаль летящий косо.

Море. Зелень. Дом Петра.

Трасса мотокросса.

 

Стрекотанье, грохот, гуд

На зеленом взгорке

Слышит лебединый пруд

В старом Кадриорге.

 

Только это написал,

Как легко и рьяно

Зачеркнули мой пейзаж

Два подъемных крана.

 

А над ними в синеве

Белый след полета,

Словно льдинка на Неве

В пору ледохода.

 

Над заливом небеса —

Взглядом не окинем.

Город. Море. Паруса.

Белое на синем.

 

За этим косогором

Далекий городок районный

С монастырем, где на стене

Поднялся тополек зеленый,

Где облака лежат на дне

 

Все той же пресловутой лужи,

Разъединяющей дворы.

Она еще дождется стужи,

Чтоб стать катком для детворы.

 

Слыхал: за этим косогором,

Где начинаются поля,

Родился космонавт, которым

Гордится ныне вся земля.

 

* * *

Названья древнерусских городов —

Белозеро, Дубок, Олонец, Броды, —

Открытое произношенье слов,

Ещё не отделенных от породы.

 

И каждое как кладка той стены,

Что опояшет город над рекою, —

Владимир, Псков, Путивль, — из старины

Доносится звучание такое.

 

В постройке слов — постройка тех домов,

Что дружно возводили горожане.

И нам названье старых городов

Как песня о полку и как сказанье.

 

Как музыка дружин, идущих в бой,

Оберегающих надежно крепость.

В той музыке разумной и простой

Соединились лирика и эпос.

 

* * *

Здесь окают так, что кажется — мир

Состоит из одних колес и шаров.

Да, полногласья приволжский клавир —

Огромнейший из речевых даров.

 

Со всех концов и со всех сторон

В слова открытая синь поплыла —

То ли ростовский всполошный звон,

То ль ярославские колокола.

 

Даже в голосе рощ и лесов

Громкое оканье повторено,

На сто ладов, на сто голосов

Разглагольствовалось оно.

 

* * *

Лес возникает в виде храма,

В котором гул и тишина.

Раздумчивого Валаама

Окаменевшая волна,

 

Она — душевная отрада

И тем сильна, что высока,

И веет с острова прохлада,

И сон, и дума, и тоска.

 

Кижи

Эти купола и зубья елей —

По всему видать — в прямом родстве.

Мастера из плотницких артелей

Кружево сплетали в синеве.

 

Будто не сплеталось, а летело,

Не летело — пело на лету.

Над землей подброшенное тело

Вес теряло, выйдя в высоту,

 

Обретало красоту окружий,

Полукружий, крытых чешуей.

Дерево сплетающихся кружев

Было не материей — душой.

 

Из какого делать матерьяла

Трепетанье лебединых крыл?

Видимо, природа повторяла

То, что человек наворожил.

 

* * *

С Онегой Ладогу связуя

И сочетая даль и ширь,

На синем зеленью рисуя,

Течет раздумчивая Свирь.

 

И сладкозвучна и пригожа,

Медлительно течет она

На озеро в горах похожа,

Очнувшееся ото сна.

 

* * *

Он способен возвратить вам веру,

Если вы доверитесь ему, —

Парусник скользит по Селигеру —

Пёрышко по письму.

 

По листку бумаги этой писчей,

Что сегодня улетит к тебе.

Спрячешься, — оно тебя отыщет

На любой тропе.

 

Парусник, — какое это слово! —

Селигеру нашему сродни.

Гладь сегодня иссиня-лилова,

И на ней — огни.

 

Из волжской тетради

 

1

И вот на Волге наступает утро,

И вот на травах говорит роса,

Березы шелестят светло и мудро,

И, видя их, поверишь в чудеса,

И, слыша их, поверишь в глуби смысла,

Особенно когда из-за бугра

Над ними радужное коромысло

Два волжских берега несет, как два ведра.

 

2

Лодка рыбачья темная

В золото Волги вошла.

Зарево это огромное

Уже поедает мгла.

 

Волна закипает сызнова.

Подходит — уходит прочь.

Уже чернью по сизому

Расплывается ночь.

 

3

Хриплый старинный гудок парохода

Глохнет на стыке и суток и года,

 

Длится. К чему? К перемене судьбы?

Будто стоят над водою столбы.

 

Будто бы тени стоят над водою.

Будущность, чем ты грозишь мне? Бедою?

 

Радостью или удачей? Река

Эхом аукнулась издалека.

 

Звуки пластались и множились долго.

Плеском волны отвечала мне Волга.

 

Устью тревожно ответил исток —

Хриплый старинный звучит мне гудок.

 

4

Не в Волгу, а в небо

Опущенный невод.

Глухая часовенка на берегу

Заката, плывущего вместе с Волгой

В ночь, надвигающуюся незримо.

Пламень воды

Мешается с пеплом,

И только костер на другом берегу

Мигает во тьме,

Повторяясь в Волге

Бронзовой стружкой.

 

5

Колючий свет речного льда

Сильней слепит, чем стрежень летом.

Как будто падала звезда,

Но не смогла упасть при этом.

 

6

Нет, не стремился я к покою,

Чтоб жить от жизни вдалеке.

Но эти ветлы над Окою,

Но эти облака в Оке...

 

Мне не хотелось в полудреме,

Все позабыв, витать в нигде.

Но этот парусник на Дёме,

Но тот двойник его в воде...

 

И в мыслях не было ухода

От дела, что не терпит слов.

Но этот странный зов удода

И отзыв издали на зов...

 

Мне незачем бежать от друга

И другу избегать меня.

Но это солнце среди луга

Да в самой середине дня...

 

7

Столько Волги в себя вдохнул!

Столько воли в себя вобрал!

Ночью слышится водный гул,

В полдень видится блеск зеркал.

 

Ночью дыбом встают валы,

В полдень тихо плывут плоты.

Мне мои берега малы,

Я широкой хочу широты,

Я высокой хочу высоты.

 

Волгино верховье

Из-под камня источник бьёт.

Парень Волгу с ладони пьёт.

Как поверить, что это она?

Три ступни — её ширина.

 

Бьёт источник. Течёт река.

Словно море, она широка.

Неприметный журчит исток.

Многоводный гремит поток.

 

В роднике, что дает Валдай,

Парень, Волгу свою угадай!

 

Хмурое утро

Ненастным утром Волга мне мила,

Когда волна к другой волне пошла,

Но ветер повернул ее, когда,

Вся в пятнах туч,

Скользящих мимо,

Шумит смятенная вода,

Неумолкаема, неумолима...

 

Бывает же такое: полусвет,

Мельканье, шорох, ропот, бормотанье,

Покой и вихрь —

В невнятном сочетанье,

И нет ни ясности, ни середины нет:

По ряби свет бежит за тенью,

Еще не найдено решенье,

Еще не выношен ответ.

 

* * *

Утро раннее, воздух и воля,

Тишина, а понять не могу —

То ли я у безбрежного поля,

То ли я на морском берегу.

 

Что там скрыто за этим туманом?

Незнакомые, видно, края.

И блуждает свободно по странам

Дорассветная память моя.

 

Но куда бы она ни попала,

Что ей слух ни подсказывай мой, —

Не уйти от родного причала,

Все равно возвратится домой.

 

Возвратится она восвояси

И увидит над Волгой рассвет.

Он все так же прозрачен и ясен,

Как в начале младенческих лет.

 

Тучка плавает осторожно,

По светающей Волге скользя ...

От земли оторваться — возможно,

Не вернуться на землю — нельзя.

 

* * *

Я видел степь. Бежали кони.

Она подрагивала чуть

И элеватора свечу

Держала на своей ладони.

 

И зелень в синеву лилась,

И синь легла на все земное,

И устанавливалась связь

Меж степью, высотой и мною.

 

Та связь была, как жизнь, прочна.

И только туча дымной пыли,

Которую копыта взбили,

Была от нас отделена.

 

Вид на Днепр

Я и пред смертью вспомню эту кручу,

И весь в огнях распластанный Подол,

И то, как здесь я к радости пришел

При виде звезд, при виде синей тучи,

Плывущей с юга. Я глядел туда,

Где неустанно темная вода

Огни Подола и луну дробила,

Где двигался моторки уголек,

Туда, где светлый выступал песок.

 

Я знал: такая в этой ночи сила,

Такая убедительность, что мой

Немел язык и я не шел домой.

И чем стоял здесь дольше, тем сильнее

Я понимал — нет горя у меня;

И все пойдет на лад день ото дня

В моем дому; что круча есть, над нею

Стоят деревья темные, шепчась;

Что стала ночь внимательней и тише.

И мне казалось: в этот час

Я будущее слышу.

 

В горах

Свободно мне, просторно на вершине, —

Прозрачны дали, и земля тверда.

Повыше облаков на теплой сини

Лежит гора ступенчатого льда.

 

И я, как мысль природы, как созданье

Во тьме ее рожденных тайников,

Иду тропой и вглядываюсь в грани

Играющих на солнце ледников.

 

Гляжу на них сквозь стекла слюдяные...

Что солнца луч, проникший сквозь кристалл,

Проникнуть я хочу в миры иные.

Как много, — нет, как мало я познал!

 

Как тихо, как тревожно нынче в мире!

И дни идут, и не хватает дней,

И связь моя с природою тем шире,

Чем углубленней мысль моя о ней.

 

Повел я в бой все воинство земное,

Неведенье и ночь рассек лучом,

И расщепленный атом надо мною

Повис как бы дамокловым мечом.

 

И, словно в гневе на меня, природа

Решила отомстить за все сполна:

Впустив меня в открытые ворота,

Вход с выходом попутала она.

 

И я хожу в горах, как бы впервые

Оглядывая мир седых вершин,

И обнимаю выси снеговые,

Как дом свой обнимает блудный сын.

 

* * *

Над путаницею дорог,

Вдали переходящих в пашню,

Гора возникла, как намек

На облако или на башню.

 

С зарею летнею в родстве,

Вдали, знакома-незнакома,

Она висела в синеве,

Как этот воздух, невесома.

 

И складки призрачной горы

Струились, как наряд богини,

Сквозь волны утренней жары

В бездонности слепящей сини.

 

А все дороги, все пути

К вершине — скрылись за туманом.

Туда добраться бы, дойти

По тропам, по камням багряным.

 

Все ноги в кровь разбить, и грязь

Месить, и покрываться пылью,

Чтоб наконец наладить связь

Земли с вершиной, сказки с былью.

 

Туда, к высоким небесам!

И пусть идущим поколеньям

Моя мечта иным глазам

Далеким кажется виденьем.

 

* * *

За синим сумраком, забыв про свет дневной

И обретая дар ночной безмолвной речи,

Стоит гора, посеребренная луной,

Подобно девушке, готовящейся к встрече,

 

Как дышит грудь ее, как грудь ее бела!

А чернь ее косы рассыпалась по склону.

Залюбовался я. А ночь себе текла

В безветрии тепла, и было столько звону

 

В той тишине ночной, и за спиной горы

Мерцали беглые зелёные зарницы.

Из них рождались вдруг огромные миры,

И малые из них рождались небылицы.

 

* * *

Когда устаю от пути, что накатан,

От ленты асфальта, петляющей плавно,

Мне радостна встреча с нагорным закатом,

Как с братом, а с горной зарей — и подавно.

 

Закаты, рассветы на склонах Кавказа!

Как режется в душу здесь каждая краска!

Здесь путнику чужды оглядка, опаска,

Вполголоса пенье и зренье вполглаза,

 

Открытость, раскованность и окрыленность!

Как мне в напряженности жизни важны вы.

Вершин отдаленных одухотворенность

Нужна, как земля, на которой мы живы.

 

* * *

В размокшей глине вязнут ноги.

Идешь умаянный — и вдруг:

Разлет асфальта, полукруг,

И — новый поворот дороги, —

Полувосторг-полуиспуг,

 

И узнаванье, и прощанье,

И — дальше, дальше: роща, луг,

И на огромном расстоянье —

Так, что захватывает дух,

Пересеченье синих дуг,

Высокогорные отроги,

И — новый поворот дороги,

И волны стада и пастух,

И белый пламень водопада,

Уступ скалы, горы громада,

И моста, гибкого как лук,

Бестелый деревянный стук.

 

На льдину громоздится льдина,

Раскручивается пружина,

И оледеневает звук,

И — новый поворот дороги,

И — взлет, и — новые тревоги,

И старина, и новизна,

И за зимой опять весна,

И рано подводить итоги,

И — новый поворот дороги,

Дороги новый поворот.

 

* * *

Обелиска сизый тополь

Проступает сквозь туман.

Небо. Море. Севастополь.

Где-то рядом Инкерман.

 

Где-то рядом отблеск лунный

Или резкий свет звезды,

И по мосту гул чугунный

По-над змейкою воды.

 

Тишина такая, будто

В ней слежались навсегда

Быт и вечность, и минута,

И унынье, и беда.

 

Будто слышен дальний топот,

Будто вызов дан судьбе.

Обелиска сизый тополь

Держит небо на себе.

 

* * *

Словно капля влаги по карнизу,

Оживляя древний диорит,

В темноте от Ялты к Симеизу

Светлячок автобуса скользит.

 

Плоские внизу остались крыши

И над водопадом горный мост.

Движется автобус — выше, выше,

Вот уже он спутник дальних звезд.

 

Вот летит он под гору, на въезде

В город катится упрямо вниз.

Кажется, что с дальнего созвездья

Он упал в полночный Симеиз,

 

В серебро приморского чекана,

В мельтешенье городских огней.

Он устал. Вставать ему так рано.

Утро вечера мудреней!

 

* * *

Сумерки на побережье Крыма.

Вспыхивают — тут и там — огни,

И распахнуто-неудержимо

Множатся и множатся они,

И когда огни земли приморской

Повторятся в звездной вышине,

Упадет избыточная горстка

В море, ерзающее в тишине,

И нежданно озарится море,

И погаснет, и уйдет во тьму,

И зеленый глаз на Ай-Тодоре —

«Доброй ночи!» — подмигнет ему.

 

* * *

Сладко пахнут травы Кореиза.

Знойный день предчувствует грозу.

Пальма со скалистого карниза

Смотрит на море, что там внизу.

 

Добежать бы до него по склонам,

По ступеням, льющимся туда,

Где в халате сизом и зеленом

Пенистая плещется вода.

 

В сумеречный час, когда острее

Запахи, а краски все тусклей,

Кипарисы, выгибая шеи,

Нарушают прямизну аллей

 

И толпой выходят к морю, в темень,

К закипающему серебру.

С морем, с ночью, с тополями теми

В душу эту красоту беру.

 

Это в сердце я беру богатство

Просто, откровенно, без затей —

Теплое неназванное братство

Кипарисов, моря, звезд, людей.

 

* * *

Неправдоподобное, как горе,

Зыблемой стеной вставало море,

За деревьями, как небеса,

Гулкая вздымалась полоса

И все время ширилась, мерцая,

Вдоль нее летела птичья стая,

Повторяя разворот волны.

Громкость, необъятность тишины

Поглощала все мое вниманье.

Море горбилось на расстоянье,

Неправдоподобное, как весть,

Что оно — такое! — в мире есть.

 

* * *

У моря не надо спрашивать,

Море не отвечает.

Ничего нет страшного

В крике приморских чаек.

 

Не надо у моря выпытывать,

Какая у него дума.

В ропоте спит оно,

Просыпается с шумом.

 

Днями оно и ночами

Приходит — уходит вспять,

Хочет, чтоб мы молчали,

Не мешали ему не молчать.

 

* * *

Море вздыбилось, взбугрилось.

Разъярилось — и пошло

С восьмибалльным пылом, с силой

Бить зелёное стекло.

 

Гул и гром десятибалльный.

Взвихренная глубина.

Море встало вертикально

И упало как стена.

 

Разлилось, и распласталось,

И притихло, и опять —

Где там старость, где усталость! —

Сызнова взялось играть.

 

Глыбы ветра, глыбы грома,

Песни вольницы морской.

Здесь я вечен, здесь я дома,

Здесь душевный мой покой.

 

* * *

А море в мир распахнуто,

И вдоль и вширь распахано,

И снова перепахано,

И всякий раз по-новому.

А камни черепахами

Ползут к нему, суровому,

Соленому, лиловому,

И вот — не тихой сапою —

Открыто, тяжкой лапою

Волна на камень рушится,

Разбрасывая кружевце,

Звеня и пританцовывая,

Уходит прочь пунцовое,

От озорства зеленое

И ветром разозленное,

И, видно, невдомек ему,

Широкому, далекому,

Что, вспомнив жизнь свою,

Объят его тревогами,

Я рядом с ним стою.

 

Еще о море

Оно открыто, откровенно,

Оно спокойно иногда.

Необозримая вода

Мне кажется самой вселенной.

 

Смотрю, смотрю я без конца

На движущуюся долину

Морскую, на ее лавину,

Чей цвет — от синьки до свинца.

 

И я тону в гудящей шири,

Насквозь пронизанной огнем,

И думаю о нем: о нем —

О море, и о нем —о мире.

 

* * *

Что мне теперь подаришь, море,

На шестьдесят восьмом году?

Заговоришь какое горе?

Какую замолчишь беду?

 

Какую посулишь мне радость?

Не отвечаешь, как всегда.

А впрочем, отвечать не надо —

Она молчальница, вода.

 

Она печальница, покуда

Ее не расколышет страсть.

Не от добра и не от худа

Стихия набирает власть.

 

И я люблю ее такую,

Когда она под гул взрывной

Мешает глубину морскую

С другой — душевной глубиной.

 

Когда в единстве две стихии,

Борясь, сливаются в одно,

И время слушает впервые,

Что нам услышать не дано.

 

* * *

В покое моря нет покоя,

В его рыданье торя нет,

И то, что кажется тоскою,

На деле гульбище морское,

Морского воинства привет,

 

Волна в свободном напряженье

Играет красками воды,

Она идет как воплощенье

Бездумья и преодоленья,

Раскованности и узды.

 

Ты ищешь соответствий в море

Своей единственной судьбе.

Итак, что ты услышал в хоре

Идущих волн? В их смутном споре

Нет подкрепления тебе.

 

Зато есть самообольщенье:

В невинной прихоти людской

Увидеть этих волн движенье,

Судьбе своей найти сравненье

С невыразимостью морской.

 

* * *

Что мне послышалось в шелесте моря?

Сдержанный стон материнского горя,

Радостный выкрик дитяти во сне.

Что я расслышал в бегущей волне?

Ропот кончающегося столетья,

Вместо глаголов одни междометья,

Голую суть обесцененных слов.

Что мне почудилось в шуме валов?

Тайны, которые необычайны,

Тайны, плодящие новые тайны.

 

* * *

Море дышит. И я это слышу,

Встав на плоскую красную крышу.

Свежесть первого летнего дня

Обволакивает меня,

Ударяется в грудь и с размаху

Влажной струйкой течет за рубаху.

 

Каждый камешек береговой

Окаймлен золотой синевой.

Нет, не серая — голубая

Здесь лучится песчинка любая,

Кверху тянется вместе со мной,

Вместе с толщей всею земной.

 

И колышется на волнах,

Лепеча восторженно: «Ах!»

Ей охота ко мне на крышу…

 

Море дышит. И я это слышу.

 

* * *

Волны моря поют колыбельную

Песню в общем и целом бесцельную,

Потому что берег безлюден.

Голос моря громок,

Но труден,

Очень труден для восприятия.

То ли волны хотят

Заключить вас в объятия,

То ли вовсе хотят

Загубить под водой,

То ли радостью встретить вас,

То ли встретить бедой.

 

Долго слушаю:

Море поет колыбельную,

Может, просто трехбалльную

Песнь корабельную,

Или это распевка

Перед спячкой ночной,

Или шторм уже движется

За тишиной…

 

Почему я решил,

Что ко сну это пение?

Может статься, что сам здесь засну

Постепенно я,

Между явью и сном не почувствую грани я,

И сотрутся все линии понимания.

 

Но, однако, вернемся к морю гудящему,

Набегающему издали,

Вдаль уходящему,

В этой темной светлыни

И в сватающей мрачности

Бесполезно

Обычной искать однозначности.

 

Погружусь в эту щедрую многоголосицу,

Где на каждый вопрос

Сто ответов напросится.

А вопрос-то останется

Все ж безответен.

Только пена у ног,

Только вздох,

Только ветер,

Только берег безлюдный

И даль беспредельная,

Только песня,

Теперь-то и впрямь колыбельная.

 

* * *

Как царапина на свинце,

Вдруг волна блеснет в час рассвета,

И другая волна на это

Отзовется в другом конце,

За второю третья блеснет,

И за нею — пойдет мерцанье,

Мельтешенье, восторг, блистанье, —

Гладь воды оживет, и вот:

Между мною, ладящим парус,

Между небом и этой водой

Начинается молодой

Разговор, похожий на ярость.

В триединстве этих страстей

Молчаливо, поэтому мудро,

Возникает новое утро

Среди лодок, весел, сетей.

 

Волны

То ли бархат, то ли чесуча,

То ли льется шелк с ее плеча.

 

С каждым взмахом маленькой руки

Складки моря каждый раз иные,

Тихо расползаются круги,

Пятна расплываются цветные.

 

Волны шелка, моря, бытия.

Видимо, и ты того же свойства,

Переменчивая жизнь моя —

Нескончаемое беспокойство.

 

* * *

Вышел к морю, смотрю на волны,

Но — на удачу и на беду мою —

Непреднамеренно и невольно

О жизни своей думаю.

 

* * *

За кипарисами морская синь.

Лазоревая крымская теплынь.

О, сколько раз еще мне суждено

Выпрыгивать в Байдарское окно,

 

Соскальзывать неосторожно с гор

И падать на ступенчатый Мисхор!

Слоистый пляж — песочные часы.

Такой я навидался здесь красы,

 

Что позабыл, в какое время дня

Не станет будущего для меня.

Хотел я вспомнить, но никак не мог,

Какой такой в Экклесиасте слог,

 

Зато прочитывал я письмена,

Которые несла ко мне волна.

Зато на кромке пенистой воды

Взахлеб читал в песке твои следы.

 

* * *

На берегу морском лежит весло

И больше говорит мне о просторе,

Чем все огромное взволнованное море,

Которое его на берег принесло.

 

* * *

С весел стекают капли,

Падают, пропадают.

Им нет ни конца ни края,

Нет им ни веса, ни счета.

Капля, упавшая в море, —

Это уже не капля,

Капля, упавшая в море, —

Это уже море.

 

Паруса

Я люблю паруса.

Паруса, набитые ветром,

Паруса, летящие в небеса,

Подожженные светом,

Светом этого дня,

Паруса, уходящие в море,

Паруса, не оставляющие меня

В радости, в горе.

Я люблю паруса —

Треугольники взлета.

Это — верится в чудеса,

Это — жить охота,

Работать охота.

 

* * *

Зачем нужна земная ось,

Установить не удалось.

Любого школьника спроси,

В ответ: «Земля вокруг оси...»

 

Храню в сознанье много лет

Земную ось, которой нет.

Которой нет, хотя она

Немного вбок наклонена.

 

* * *

Все на Земле. Вершины. Ветви.

Плоды, что вызрели в тепле,

Все на Земле. И эти ветры,

Блуждающие в полумгле.

И даже небо — на Земле.

 

Наша Земля

Наша земля не пустырь, не погост, —

Пашня, что тьмою веков не состарена.

Пашня усыпана зернами звезд —

Образ не мой, а Гагарина.

 

Пашня — главная из забот.

Которой еще недостаточно воздано.

Смоленский крестьянин с далеких высот

Землю увидел засеянной звездами.

 

* * *

Есть музыка неба ночного,

Когда зажигаются звезды,

И это, конечно, не ново.

И песней пронизанный воздух

Трепещет как листья под ветром.

Есть музыка звездного неба.

Она широко-безответна,

Она — если вслушаться — нема.

Когда я стою просветлённый

Один на один со Веселенной,

Мне слышится гимн отдаленный,

Чудесный и обыкновенный.

 

* * *

Минута мнимого покоя

Милей нам подлинных тревог.

Ни разумом и ни рукою

Никто их отвести не мог.

 

Душа их вовсе не приемлет,

Зато минутный передых

Нам возвращает небо, землю

И вдруг соединяет их.

 

И слепо веришь, что на свете

Такая тишь и благодать,

И только ветер, только ветер

Дерзает в листьях трепетать.

 

Тишина

Тишина, тишина,

Ты нужна мне, душевно нужна.

Не отшельником и не иноком

В дальнем зеленом скиту —

Я дружу с можжевельником,

Удивляюсь осинникам,

Птицам, переговаривающимся на лету.

 

Как во тьме проявляют,

Что снято на ярком свету,

Так в тиши понимают

Рожденную в громе мечту.

 

Тишина, тишина,

Ты зовешь в глубину,

В быстрину —

Мыслью вглубь проникать —

Сквозь волну

И до самого дна.

 

Тишина, тишина,

Ты не только лишь дно.

Заодно —

Ты как та вышина,

Что в полете видна.

 

Слышно мне в тишине,

Как стреляет росток из зерна,

И душа вплетена

В жизнь, которую вижу вокруг.

В голоса,

Что несут мне леса,

Площадь, улица, луг.

 

Тишина, тишина,

Здесь мне новая песня слышна,

И хотя мне она

Не совсем-то ясна,

Но вот-вот проясню,

Догоню, и пойму,

И доверю товарищу моему.

Пусть узнает мой друг,

Чем душа моя нынче полна.

 

А теперь вам понятно,

Зачем мне нужна

Тишина?!

 

* * *

Раздумьем заштрихованные дали,

Печали наплывающий туман,

Берёзовую рощу увидали —

И сразу называем: Левитан!

 

Увидели деревню в день осенний,

Над красным клёном бледную луну —

И, вглядываясь зорко в тишину,

Мы повторяем про себя: Есенин!

 

Сиреневые складки Арарата,

Клубится зной и зреет виноград,

И вечер и закат как сок граната.

— Сарьян! — с улыбкой люди говорят.

 

Природа тем ничуть не смущена,

Глядит, с невозмутимостью приемля,

Как мы свои даруем имена

Её лесам, и пажитям, и землям.

 

* * *

Природа нас лишает естества,

Когда мы говорим о ней предвзято,

Когда все то, что было в детстве свято,

Размениваем бойко на слова.

 

Природа нас лишает полноты

И радости живого ощущенья,

Когда все то, что было озареньем,

Отшвыриваем в бездну немоты,

 

Порыв, полет, и простодушный вскрик,

И доверительность ночной беседы

Пусть вас сопровождают в дни победы

И в поражения тяжелый миг.

 

Так и живем мы, время торопя,

И правильно подсказывают годы,

Что отступить на йоту от природы —

Так, словно отступиться от себя.

 

* * *

Природа что-то знает о себе,

Но что же знает — велика загадка.

Как локти — корни сосен на тропе,

В нависших тучах — роковая схватка.

 

В реке теченья переплетены,

Как мускулы встающего атлета.

Природа видит нас из тишины

И не снимает с уст своих запрета.

 

И все, что, люди, знаем мы о ней, —

Огромной тайны малая частица,

А сердцу, сердцу хочется полней

Ещё непознанному причаститься.

 

* * *

Что люди отберут, вернет природа

Обиженная, все вернет она.

Не мной, не мной уже пропета ода

О ней, о ней в былые времена.

 

Но ода не нужна ей, оскорбленной.

За что мы так неблагодарны ей —

Животворящей, корневой, зеленой,

Источнику и устью наших дней?

 

Обкраденной и все-таки богатой,

Ей доброты у нас не занимать.

Преступники, в глубинах сердца свято

Храним любовь к тебе, Природа-мать.

 

* * *

Когда стоим под темным краем

Глубокой ночи в звездный час,

Не мы природу созерцаем,

Природа созерцает нас.

 

В свои уставясь телескопы,

Упрятанные за листвой,

Она проходит наши тропы,

Бредет по нашей мостовой.

 

Она по-доброму, сурово

Своим молчаньем судит нас

И держит на примете слово:

Всему свой год, всему свой час.

 

* * *

Какая сегодня погода?

Ветер еще не притих?

В смене времен года —

Смена циклов моих.

 

Блестки на дне колодца,

Солнце в проеме ворот.

Скоро ли дождь прольется?

Скоро ли дождь пройдет?

 

Мох облепил колоду,

Журавли пролетели, трубя...

Вглядыванье в природу —

Познаванье себя.

 

* * *

Вовсе не нужны кариатиды

Для того, чтоб небо подпирать.

В воздухе ни грусти, ни обиды,

Легких облаков проходит рать.

У природы глаз отважно зорок,

У природы время впереди.

Все — сама, и никаких подпорок,

Никаких таких на боль в груди

Жалоб нет. Тысячелетья кряду —

Как один простой рабочий день.

Ветер навевает нам прохладу.

Лиственница отдает нам тень.

 

* * *

Росы и звёзды срединной России,

Рощи с полосками черни и сини,

Сизой березовой белизны, —

Как вы мне по сердцу в пору весны!

 

Как вы по нраву мне осенью, летом,

Ну а зимой, — говорить ли об этом?

Водами неба наполнены всклень,

Как я люблю вашу мудрую тень!

 

Будто застенчивость отрока вижу:

Падают звезды на теплую крышу

И, потеплев, упадают в траву.

Я их найду и тотчас оживу.

 

С юности душу мою оросили

Звезды и росы срединной России.

 

* * *

Поемные луга. Овсы,

Пейзажи средней полосы.

Сказать по правде, — не пейзажи,

Не описания и даже

Не исповеди, а портрет,

Портрет земли, что нас вскормила,

Что берегла во цвете лет,

Чья нескудеющая сила

Всегда переливалась в нас

И восхищала каждый час.

Портрет души моей и вашей,

К добру прилежно нас взывавшей

И так приблизившей к красе,

Что зрима в средней полосе.

 

* * *

Тончайшей кистью на холстах тумана

Намечены дороги и дома,

И эта спящая в снегах поляна,

И эта на деревьях бахрома.

 

Молчит природа. Никаких вопросов

Прохожему не задает она,

Еще во власти ветра и заносов,

Уже в заботе о судьбе зерна.

 

Молчит природа. От переизбытка

Страстей как будто впала в забытье.

И может, вся поэзия — попытка

Ответить на безмолвие ее.

 

* * *

Ветер бесцветен? Хочет он в лицах

Мир показать изнутри и извне

Ветер зелёный, если он в листьях,

Ветер багряный, если в огне.

 

* * *

Из-за деревьев, бронзою пыля,

Восход опять являет миру смелость.

Скрипучая, как яблоко, земля

Одним бочком отчаянно зарделась.

 

Какая ветка держит этот плод,

Какая ветка от какого древа,

Не знаю я, но так могуч восход,

Авророй называлась эта дева.

 

Мои рассветы где-то за спиной,

И сколько их еще у нас в запасе,

Куда еще поспеем по земной,

А может быть, и по небесной трассе.

 

Усталая скрипит земная ось,

Но до сих пор любуемся мы ею.

Ее потрогать нам не удалось,

Она вдали мерцает, как идея.

 

Останься, тайна, в недрах бытия,

Как атому, не дай ей расщепиться.

Звени, звени, воздушная струя,

Лети, лети, неведомая птица.

 

* * *

Таинственный час восхода.

Пробуждающаяся природа.

Слово еще не пришло.

Птица еще не запела.

Солнце еще несмело

Пробивается сквозь стекло,

 

Сизый дымок над крышей,

Над сосною дымчато-рыжей

Тянется в теплую высь.

Молитвенный час рассвета,

Земля еще не согрета,

Но теплится ранняя мысль.

 

* * *

Люблю я сумеречный час.

Его раздумчивость воспета

В стихах не одного поэта.

Он держит полночь про запас.

В вечерний час пришло мне это:

Огонь небес давно б угас

И не блистали б краски лета,

Когда бы не сокрытый в нас

Невидимый источник света.

 

* * *

Есть зимний, тихий, сумеречный час,

Когда за тучи блеклое светило

Еще не закатилось, день не гас,

А бледная луна не восходила.

 

Какой-то промежуток между днем

И ночью, недомолвка или тайна,

Когда и ненароком и случайно

Увидишь некий смысл, как видят дом,

 

Как видят стол и человечьи лица.

Он будет длиться, этот краткий миг,

Когда ж покажется, что ты его постиг,

Вдруг он исчезнет в сумерках, как птица.

 

* * *

Спешу туда, где за студеным лесом

Садится солнца медно-рыжий диск.

Они каждый вечер здесь идет на риск,

И вся окрестность смотрит с интересом,

Как черный плащ, с багряным отворотом

Неотвратимо падает на снег,

И вся планета замедляет бег,

Любуясь предстоящим ей полетом.

 

* * *

Золотое окно на синем снегу.

Вечер зимнего Подмосковья.

Это в раму вставить я не смогу,

Но поставлю у изголовья.

 

На земле лежит золотое окно,

Обрамленное зубьями елок.

Темнота кругом, но тебе не темно,

Подмосковный рабочий поселок.

 

* * *

Только шафрановым светом зажегся восток,

Вкрадчиво капля упала с листка на листок.

Капля росы или капля прохлады ночной.

Прячась от света, мерцает она в полумраке.

Свежесть росы, оставайся навеки со мной,

В сердце моем, а не только значком на бумаге.

 

Чтоб не пером говорить мне о свежей росе —

Быть самому этой раннею свежей росою.

Солнце возникло в червонной, как меч, полосе

И растеклось в небесах золотой полосою.

Капля росы — беспокойна, прозрачна, легка, —

В сердце мое упади наконец-то с листка!

 

* * *

Подозрительный лепет листвы накануне грозы.

Поздний звон стрекозы опускается вниз, на басы

Перекатных громов, что вязанками дров в небесах

Глухо падают так, что и лес голосит на басах.

И сливаются все голоса в голошенье одно.

Распахнулось окно и закрылось, и стало темно.

И когда уже ждать невтерпеж — полоснуло светло,

И в отчаянном темпе — по листьям, по травам пошло.

Это было как радость, как слезы, — взахлеб и врасплох.

Это было как вздох облегченья на грани эпох.

 

* * *

Душа ждала, когда из-за угла

Вползёт грозы сиреневая мгла,

Душа ждала, когда в скопленье дыма,

В завалах облаков мелькнет она —

Мгновенная! — и ‚ вниз устремлена,

Погаснет, и за ней неудержимо

Ударят небеса. Душа ждала,

Когда стеною ливня станет мгла,

Когда стена восстанет над травою.

Душа ждала. Чего ждала душа?

Разрядки. По ветвям бродил, шурша,

Последний дождь, беседуя с листвою.

И у дерев был просветленный вид,

И солнце в небо выкатилось смело...

И жажду утолив, душа летела

Туда, куда никто не долетит.

 

* * *

Ветвистая вспышка молний

Там вдалеке за Окой.

Сумрачное безмолвие,

Нависшее над рекой.

 

Там еще будет ливень,

А здесь озаренный луг,

Влагою осчастливлен,

Глядит удивленно вокруг.

 

Коврики беглого света

По мокрой траве скользят.

Их, как порывы ветра,

Взглядом поймать нельзя.

 

Взглядом нельзя — так душою

Пойми, здесь загадки нет, —

Разное и большое:

Молнию, ветер, свет.

 

* * *

Раскалывалось небо по частям.

Раскалывалось громко тут и там,

И падали его осколки в бездну,

И пропадали, чтоб потом из них

Нежданный праздник радуги возник

Как тот цветник на синеве небесной.

 

Так в час беды в душевной глубине

Шатаются и рушатся подпоры,

Сдвигаются и цепенеют горы,

Чтобы потом в блаженном полусне

Возникнуть на лице преображенном,

Внезапным майским ливнем освеженном,

Как в давней юности мечталось мне.

 

* * *

Прошла гроза. Дымился лес,

Густой, просмоленный и едкий,

И дым, приподымая ветки,

Как бы тянул их до небес.

 

И вот под мглистой синевою

Литых стволов звенела медь.

Теперь-то скрытым за листвою

Промокшим птицам и греметь…

 

И на внезапном коромысле

Гора и тополя повисли,

И вверх взлетели взгляд и мысль,

И листья к небу прикасались.

И для того гроза, казалось,

Чтоб вся земля тянулась ввысь.

 

* * *

В глубинах неба громыхало,

Но нет, как назло, дождь не шел,

И начиналось все сначала,

Как будто день был очень зол

На то, что солнце жгло нещадно.

На то, что ветры спать легли…

Лишь человек на редкость жадно

На небеса глядел с земли,

И чутко слушал он разряды,

Как спорящие голоса.

Гроза ходила где-то рядом.

Но все же мимо шла гроза.

Как от несбывшихся затей,

Неразрядившихся страстей,

Ложилась тень на дно души,

И думал человек в тиши

О жизни яростной своей.

 

* * *

Сильно запахло цветами в лесу —

Быть дождю!

Ветки задетые бьют по лицу —

Быть дождю!

Иглы слипаются в голубизне —

Быть дождю!

Птица взметнулась на голой сосне —

Быть дождю!

Сердце мается от духоты —

Быть дождю!

Будет дождь, если скажешь ты:

«Быть дождю!»

 

* * *

Уже смеялись небеса,

А дождь не умолкал.

В веселом ритме полчаса

Бокалом о бокал

Он так звенел, как на пиру

Бокалы не звенят.

Я этот дождь с собой беру

Куда угодно, — в ад,

А может, в рай, ему везде

Вольготно и легко.

Он улыбнется резеде,

Ему мигнет левкой.

Он, ловко брючки подкатав,

Как в детстве, босиком

Трусцой, трусцой — среди купав,

Бряцая лозняком,

Он с солнцем затевает спор

И, отдохнув чуть-чуть,

Бежит опять во весь опор

И без оглядки — в путь.

 

* * *

Этот дождь зарядил надолго.

Вся в булавках сизая Волга,

Вся утыкана ими зло.

Вам с гуляньем не повезло.

Ну, а мне-то погодка эта

Лучше праздника, краше лета.

Я работаю, — значит, живу.

Пусть не вижу я синеву,

Пусть сурова сегодня Волга.

Этот дождь зарядил надолго,

На его линейках косых

Запишу я вам этот стих.

 

* * *

Дождь, как гвозди шляпкой книзу,

Ходит, ходит по карнизу.

Подбочась, навеселе

Пляшет, пляшет по земле.

 

Я люблю его причуды,

Громы, гуды, пересуды,

Струй дрожащих перебор,

Бессловесный разговор.

 

Наспех, вскользь, о чём попало,

Лишь бы булькало, журчало.

Столько он наговорил —

Выслушать его нет сил.

 

Высказался так, что капли

Горькой смолкою запахли.

Смолкло всё, и в этот миг

Просветлело в нас самих,

 

Просияло, посветлело,

Рассверкалось. Будет дело!

Дай мне руку, милый друг, —

Далеко видать вокруг.

 

Светлеет небо

Светлеет небо. Каплет с веток.

Недавний дождь примял траву.

И лист, что был под солнцем ветох,

Вздохнул и вымолвил: живу!

 

Увы, я не расслышал слова,

Но поручиться бы готов,

Что жизнь свою он начал снова,

Из почки вылезши, с азов.

 

Ужели только у природы

Есть это свойство: никогда

Не помнить прожитые годы,

Не знать грядущие года?

 

В иные светлые мгновенья

Мы с вами ведаем о том,

Что у природы есть уменье

Жить, молодея с каждым днем.

 

* * *

Туман преображал окрестность,

Дома углами поворачивал,

Им засекреченную местность

То удлинял, то укорачивал.

 

Плыла железистая влага.

Казалось, сизая и пенная,

За тем кустом, за тем оврагом

В тартарары летит вселенная.

 

То ствол со вздыбленной рогаткой

Покажется в разрывах полота,

То птица выглянет украдкой,

Как на странице у биолога.

 

И каждый контур мне отраден,

И каждый абрис каждой малости,

И косточками виноградин

Светились фонари в туманности.

 

Я двигался в лохмотьях влажных

Какой-то уплотненной дымкою

И между глыб многоэтажных

Казался тоже невидимкою,

 

Пока лучей тугие ножницы

Не распороли все полотна

И мир, уставший зябко ежиться,

Стал миром, вылепленным плотно.

 

Минуту, что была торжественна,

Мы праздным словом не украсим,

И вещь опять была вещественна

И тень отбрасывала наземь.

 

* * *

Туман над прудом высветлен закатом,

Упали в воду кроны, купола,

И не удержишь восхищенным взглядом

Секунды, что была и вот ушла.

 

А переменчивость воды и неба,

Листвы и облаков так велика,

Что этот миг — он есть и словно не был —

Уже мерцает мне издалека

 

Звездой ли ранней, огоньком ли малым.

Все зыбко, все так смутно в этот час,

Что вечер, нам сиявший сине-алым,

Кромешной тьмой окутывает нас.

 

Он сам плывет в тумане клочковатом,

И, вероятно, трудно плыть ему,

И вся земля, привыкшая к утратам,

Со мною вместе вдвинута во тьму.

 

* * *

Пойдем гулять, пока светло,

Пока сиреневые гроздья

Июньский ублажают воздух,

Пока от синевы бело.

 

Пойдем гулять, пока не мгла,

А свет сквозит — моя отрада, —

И знаменитая игла

Сияет в небе Ленинграда.

 

* * *

Есть синий цвет, оттенки цвета —

От глаз любимой до небес...

И от поэта до поэта —

Непреходящий интерес

К сиянью середины лета,

К ручью, что омывает лес.

Недаром высоко воспета

Синь — это чудо из чудес.

 

Подлесок птицами озвучен,

Водой наполнился овраг,

И мир, что неблагополучен,

В такую пору — весельчак.

Голубизна омоет сучья,

Сиянье неба — добрый знак.

О, двуединое созвучье:

Бараташвили — Пастернак.

 

* * *

Какая слышимость в июле!

Шмели проносятся, как пули,

Вблизи лиловый колокольчик,

Как колокол в ночи, клокочет,

И крылья бабочки летящей —

Как дуновенье ветра в чаще...

 

Какая слышимость в июле!

Ребята нехотя уснули

И так раскинулись в дремоте,

Как будто бы они в полете.

Уснули дети. Но сквозь дрему

Их сны скитаются по дому,

Их кеды на Памир шагнули.

Какая слышимость в июле!

 

Август

Вызвездило небо. Август сочен,

Словно звонкий яблочный надкус.

Август прочен, хорошо сколочен.

Как земля, он чувствует свой груз.

 

Чувствует, что восковая зрелость

Неприметно подошла к нему.

Сникла вялость, появилась смелость

В переходе сумерек во тьму.

 

Зелень не пожухла, не сгорела,

И у солнца не пропала прыть.

Вижу: время для большого дела.

Вижу: самая пора творить.

 

Не придумано на свете краше

Этой воли к жизни и труду.

Здесь мое кончается и наше

Начинается, к нему иду.

 

Я иду к нему не для печали.

Он сулит мне жизнь, любовь и труд.

Вырастают крылья за плечами

И по воздуху наотмашь бьют.

 

* * *

Всю ночь стучали яблоки по крыше,

Тяжелый август отдыхал в саду.

И где-то вдалеке, как в темной нише,

Не знаю кто держал в руках звезду.

 

Грозился уронить ее, но медлил.

А между тем — порывами — вдали

Полоской сильно подогретой меди

Вставал рассвет, и шелесты земли

Сопровождали это полыханье,

Все увеличивающееся, потом,

Как некий путник, придержав дыханье,

Входило утро суеверно в дом,

 

И, задержавшись малость на пороге,

Циновку света по полу влекло,

И шло по ней, свои босые ноги,

Как в воду, окунув в ее тепло.

 

И утро стало днем, и день все выше

Вздымался круто по уступам скал,

И только спелых яблок стук по крыше

Везде его неслышно окликал.

 

* * *

Яблоки туго скрипят на возу.

Волга слепит за листвою внизу.

Плотный и терпкий запах и скрип.

Соты медовые в ворохе лип.

 

Плотный и терпкий день над рекой.

То ли беспамятство, то ли покой,

То ли мгновенье густой тишины

В мире, встревоженном до глубины.

 

Выдастся за год единственный раз

Плотный и терпкий миг, а не час.

 

* * *

Неверный тающий рассвет,

А на поляне

Стоят, как башни давних лет,

Стога в тумане.

 

Они как пятна полутьмы

И полусвета.

По ним так внятно видим мы:

Уходит лето.

 

Не острова далеких стран

Влекут вниманье —

Как бы сгустившийся туман.

Стога в тумане.

 

Стога туманные стоят.

Они без линий.

Их цвет то сизо-лиловат,

То тесно-синий…

 

Они вблизи, они вдали,

На расстоянье,

Как выросшие из земли —

Стога в тумане.

 

* * *

За пышным столом благоденствует лето.

И чаша полна. И в разгаре страда.

Ничем не нарушено пиршество это,

И кажется, праздник такой навсегда.

 

И все же по ярости звуков и красок,

По граням, что дивно подвластны резцу,

Я в полдень почувствовал, солнцем обласкан,

Что лето сломалось, что дело к концу.

 

По струйке со свистом клубящейся пыли,

По листьям, уставшим испытывать свет,

Почуял я: это — предел изобилью,

Вот пир поперхнется и схлынет на нет.

 

Так часто довольство и благополучье

На высшем пределе, на гребне своем

Сперва намекнет, а потом и научит,

Что спуск начинается, кончен подъем.

 

Не лето — весна средоточье желаний,

Надеждою сердце она бередит:

Как сладко подумать, что лето настанет.

Преддверье, предвестье, и все впереди.

 

Лето уходит...

Еще песок сыпуч и светел,

Но все отчетливее звук.

Рыбачьи сети.

Ветер, ветер.

И моря гулкий полукруг.

 

Его соседство не наскучит,

Не надоест его простор.

С песчаной кручи —

Тучи, тучи

Ведут с водою долгий спор.

 

Как видно, на исходе лето.

На долгий пароходный зов

Нет ни ответа,

Ни привета, —

Лишь эхо из сырых лесов.

 

И так случаен, робок, редок

След человека на песке,

И напоследок

Свищет лето

В еще зеленом лозняке.

 

* * *

Бывает: на исходе лета

Покажется — весна жива,

Ещё земля листвой одета

И зелена еще листва.

 

Но в этой зелени дозрелой,

Особенно погожим днем,

Одна береза в роще целой

Осенним схвачена огнем.

 

И в этой роще, с виду летней,

Почуяв первый зимний дух,

Она пылает всех заметней

И раньше всех своих подруг.

 

Так, без оглядки на природу,

Но горестный предвидя миг,

Я тоже чувствую невзгоду

И раньше и больней других.

 

* * *

Какое яблоко! Белый налив.

Лето к осени подошло.

У осенних листьев летний мотив.

Уже не жарко, еще тепло.

 

Уже холодеет синяя высь.

Еще река прозрачна до дна.

В белом наливе дивно слились —

Яблоко, облако, снег, седина.

 

Минута случается среди дня —

Нет большей радости знать: ты жив

И полон сил, и твоя родня —

Слиянье свежести и огня —

Белый налив, белый налив.

 

* * *

Есть слюдяная грань у перехода

От осени к зиме, такая грань,

Когда неравнодушная природа

Работает весь день, — куда ни глянь,

 

Работает всю ночь — она повсюду:

То создает ледовую посуду,

То разбивает вдребезги стекло

Вчерашних луж, едва теплом повеет,

И только сердце в то тепло поверит,

Как все вверх дном, — и снегу намело,

 

И ветер гнет деревья, и погода

Опять невмоготу, от гололеда

Спасенья нет, — такая чехарда,

Неравновесие, невольно проглядишь ты,

Как дважды отступившие и трижды

Надолго воцарятся холода.

 

И то, что было гранью слюдяной,

Теперь предстало стенкою ледовой,

Зима вошла походкою суровой

В необозримо сизый мир земной.

 

* * *

Лес, прошитый инеем,

На свету серебрист,

А в тени синие

Каждый куст, каждый лист.

 

Лишь вчера веток хруст,

А сегодня льдинок звон.

Каждый лист, каждый куст

Инеем посеребрён.

 

Веточка пихтовая

Вскрикнет детским голосом.

Трубочкой попыхивая,

Я бреду по лесу.

 

А дымок молится

Небу голубиному.

Волокнами, кольцами

Он плывет к синему.

 

Синее-синее,

До чего хорошее!

Схваченное инеем,

Инеем поросшее.

 

* * *

Отсутствие зимы ущербно для меня.

Мне очень нужен снег, морозец очень нужен,

Но холм стоит угрюм, и сух, и ненавьюжен,

И ветви голые качаются, звеня —

Бесснежные, печальные, они как тушью

Прочерчены в пространстве. Очень мне нужна

Снегов слепящая голубизна,

Иссиня-черной проруби печальное радушье,

Отсутствие зимы — отсутствие тепла,

Что противостоит морозам лютым,

Что крепкую весьма дают надежду людям.

Глядишь, и выбежит весна из-за угла.

 

* * *

Как смотрится зима в оконной раме

Невнятною рассветною порой!

Снега, засыпанные снегирями,

Как будто бы подожжены зарей.

 

Над сонною равниною рассветной,

Над этой снегириной кутерьмой

Неугомонной искрой, искрой медной

Как пышет снег, как дышит он зимой!

 

Как он горит, как неисповедимо

С его дыханьем, приоткрыв уста,

Какой-то невидимкой, струйкой дым

Спокойно в душу входит красота.

 

Спокойно и уверенно, а с нею,

Сдается мне, я истину обрел.

Она безмолвствует, но тем сильнее

Звучит ее естественный глагол.

 

* * *

Над зимней графикой ветвей,

Следами птичьего становья,

Спиртовой синьки лиловей

Горит равнина Подмосковья.

Вся в беглых искрах эта ширь,

Ширь, воплощающая волю,

И, кажется, сама Сибирь

Пришла на Клязьму и на Ворю.

 

* * *

Я дождался крепкого мороза,

Сочного и терпкого на вкус,

Словно бы классическая проза,

Словно бы антоновки надкус.

 

Свежесть, чистота, прозрачность, крепость,

Белая до блеска синева.

Эта среднезимняя свирепость

Под прикрытьем доброты жива.

 

Голизна деревьев, а за нею

Где-то вскоре дымка зеленцы.

В эту пору я душой яснею

И глазам видать во все концы.

 

В эту пору времени не трачу

На раздумья о конце пути,

За снегами боль свою упрячу,

Не «прощай» шепчу я, а «прости».

 

Ты прости неловкость и нелепость,

Эту суетность прости мою.

Дороги мне свежесть, ветер, крепость

В этом Берендеевом краю.

 

* * *

У леса множество зазубрин:

То теремок, то капюшон.

Он звонко инеем разубран

И синим снегом опушен.

 

И стоит струйке снежной пыли

Просыпаться сквозь ветви в снег —

И звезды ритм свой позабыли

И весело пустились в бег.

 

И, задевая куст и кочку,

Дарит все тот же быстрый луч

Оранжевую оторочку

Скопленью неподвижных туч.

 

Ах, что за прелесть в эту пору

По тропке узенькой брести,

Склоняясь к каждому узору

На зыбком кружевном пути.

 

При виде леса в звездной сини,

Когда заря так хороша,

На этой стуже, в этой стыни

Как молодо горит душа!

 

* * *

Запах мороза анисовый.

В первых бликах зари

Самозабвенно-истово

Прыгают снегири.

 

Снег накатан и голубо

Розовеет вдали.

Как воркованье голубя,

Скрип январской земли.

 

Ветер, чудивший неделями,

В буйстве утоп.

Ветер, зажатый елями,

Ткнулся в сугроб.

 

Хожено-перехожено

В этой жизни, а вот

Вновь душа растревожена

Видом этих красот.

 

* * *

Стаи птиц над куполами.

Свет снегов.

Сквозь туман веков мне виден Псков,

На снегах белеют новые дома

В темных ветках благоденствует зима.

 

Над сугробами Великой да Псковы

Небо сизой волокнистой синевы…

Не бывал я здесь, но чувствовал всегда

Эту землю терпеливого труда.

 

Здесь и холод обжигает, будто зной.

Здесь веселость без улыбки показной.

Облака и те светлы, как образа.

В самом сердце затаенная слеза.

 

Удаль буйная, сводящая с ума.

Горделивая, суровая зима.

Тают в небе и сверкают стаи птиц,

Будто нити у искусных кружевниц,

Белостенные дома среди снегов…

Я увидел на рассвете зимний Псков.

 

* * *

Так это просто, а сердце радо.

Необычайно. Обыкновенно.

Порванный занавес снегопада

Опускается постепенно.

 

То ли блестки, то ли прорехи,

За которыми веет бездна.

Может, в воздухе есть помехи

Для снегопада, — мне неизвестно.

 

Занавес, траченный молью, долог

И неогляден, как этот город.

То ли открылся звездчатый полог,

То ли брезент, который распорот.

 

Кажется, звуков не слышно в мире,

Но вслушайся, как, начинаясь с неба,

Разворачивается все шире

Песня на землю упавшего снега.

 

Над белизною зимнего сада,

Над полосою зимнего леса —

Нескончаемого снегопада

Опускающаяся завеса.

 

* * *

Замедленная съемка снегопада

Мне кажется каким-то полусном,

Как будто перевёрнута баллада —

Начало в ней плетется за концом.

 

А снег идет не сверху вниз, а будто

Он снизу вверх кружится в полусне.

Секунда эта кажется минутой,

Напоминая о прошедшем дне,

 

Снежинка словно падает, взлетая.

И, падая, возносится, за ней

Летит снежинок вспугнутая стая,

И стая голубей, и стая дней.

 

Летите! Останавливать не надо.

Летите! Я гляжу на вас в тиши,

Замедленная съемка снегопада

Какой-то скрытой камерой души.

 

* * *

Снег — воплощенная тишь,

Кажется, что не снег,

Сам ты сверху летишь.

Это не лет, а бег,

Это не бег, а ход

Утренней тишины,

Который уже год

Видишь детские сны.

Пора бы забыть их

За вереницею лет!

Но падает снег, тих,

Тише его нет.

 

* * *

Пусть прекратится снегопад,

Мельканье хлопьев легких,

Когда увидеть хочет взгляд

Ряды домов далеких.

Пусть старой ленты из кино

Царапины досадны, —

Роптать смешно, роптать грешно —

Эффекты те отрадны:

То мельтешат, то бьют в глаза

Сияющею новью.

Укрыты в снег, стоят леса,

В снегу усы, надбровья,

Воротники. В снегу, в снегу.

А снегопад все длится

Иль это снится на бегу:

Береза, хлопок, птица,

Песец, волна — все невпопад...

 

Какой сегодня снегопад!

 

* * *

Губительные шутит шутки

И светится, когда темно,

Вторые не смолкает сутки.

Метельное веретено.

 

По кругу, по второму кругу

Метет, размашисто метет,

То с горечи, а то е испугу

Выходит к небесам в полет.

 

А небеса в таком замоте,

В такой нездешней суете,

Что сразу вы не разберете,

Где эти облака, где те.

 

Метель шаманит, безголоса

И голосиста, в бубен бьёт,

В окно врывается без спроса

И ждет хозяев у ворот.

 

И сыплет, сыплет прибаутки,

И стонет, как заведено,

Вторые не смолкает сутки

Метельное веретено.

 

Какую пряжу мнет старуха —

Ненужную на чей-то взгляд, —

Кому-то шапочку из пуха,

Кому-то гробовой наряд.

 

* * *

Последний снегопад,

Последний снегопад.

Он будто не ко времени,

Он словно невпопад.

 

Огромный маховик

Вращается весь день,

И — никаких новинок,

И — никаких вестей.

 

Одна и та же песнь,

Одни и те ж слова

О том, что жизнь жива,

О том, что жизнь права.

 

Мельканье белизны,

Мерцанье синих звезд,

Как бы напоминанье,

Что мир донельзя прост,

 

Он как виденье — снег,

Он упоенье — снег,

Его молчанье — музыка,

Его сиянье — смех.

 

Есть у него свой строй,

Есть у него свой лад.

Последний снегопад,

Последний снегопад.

 

Зима уходит

Воздух анисовый. Крепкий настой.

Низкое зимнее небо над домом

Молнией где-то чревато и громом,

Синью высокой, бездонной, густой.

 

Воздух анисовый сдобрен снежком,

Ломким ледком и сосновою стружкой,

Хочешь — стаканом, и чашкой, и кружкой

Можно зачерпывать, жаждущим ртом

Пить это диво — куда твоя брага,

Куда твоих марок заморских вино!

Воздух анисовый, всем нам дано

Это простое и чистое благо.

 

* * *

Запах мороза анисовый.

В первых бликах зари

Самозабвенно-истово

Прыгают снегири.

 

Снег накатан и голубо

Розовеет вдали.

Как воркованье голубя,

Скрип январской земли.

 

Ветер, чудивший неделями,

В буйстве утоп.

Ветер, зажатый елями,

Ткнулся в сугроб.

 

Хожено-перехожено

В этой жизни, а вот

Вновь душа растревожена

Видом этих красот.

 

Летним вечером

Надышался лесною глушью,

Надышался пылью кочевья.

Останавливаюсь. Прислушиваюсь:

Разговаривают деревья.

 

Мудрено догадаться — о чем они

Перешептываются ветвями,

Но я слушаю речь их темную,

О которой нельзя словами.

 

Я прислушиваюсь — и кажется:

Огонек пониманья теплится —

Шелест с шелестом тотчас вяжется,

Шорох к шороху тут же лепится.

 

Как понять мне, что они лепят?

Хоть невнятно все то, что слушаю,

Но под этот дремотный лепет

Я себя понимаю лучше.

 

* * *

О чем лопочет дерево другому,

Такому же, как и оно, живому?

О чем береза клену говорит?

А что ореху нашептал самшит?

 

Мы тщимся разгадать хотя бы слово

Лугов и рощ, подлесков и садов,

Но это слово племени иного

И чуждое созвучью наших слов.

 

Оно дыханье, и оно шептанье,

Оно как трепет, и оно как стон.

О чем кусты хотят на расстоянье

Другим кустам сказать, для нас — как сон,

 

Необъяснимо, если сон и вещий.

Но чувствую: душой хочу сберечь

То нежный, то суровый, то зловещий

Язык дерев, их потайную речь.

 

* * *

Дерево, охваченное трепетом,

В шорохи укутанное дерево.

По бредовым шелестам и лепетам

Разве не узнаем всех потерь его?

 

Разве мы не услыхали жалобы

Дерева плененного, но смелого?

Может быть, оно и убежало бы,

Если б с места сдвинуться сумело бы.

 

Корневища держат вечным якорем

Дерево, объятое тревогою.

Потому оно притянет всякого

Путника, бредущего дорогою.

 

И хотя он не обучен лиственным

Звукам, полным смысла и достоинства,

Путник здесь сочтет себя единственным

Знающим устав лесного воинства.

 

* * *

Слушаю ваше молчанье,

Владимирские леса,

Вблизи и на расстоянье —

Древности голоса.

Звоны доходят, как вести

Из глубины веков,

О доблести и о чести

Гуденье колоколов.

 

Древнего бора гуденье,

Ратного поля гром

Входят в стихотворенье,

Читателю бьют челом.

Новому дню в назиданье

Прошлое смотрит в глаза.

Слушаю ваше молчанье,

Владимирские леса.

 

* * *

По лесной тропинке шла машина, —

Видно, тесно было здесь идти.

Ёлочки затаптывала шина,

Сосенки сбивала по пути.

 

Те, что были дальше от дороги,

Знать не знали горя и беды.

Я лесной тропой иду в тревоге,

Вижу чьей-то ярости следы.

 

Не слыхать ни шелеста, ни хруста.

Деревца испуганно молчат.

Тихо. Но также в сердце чувство,

Будто я во всем и виноват.

 

* * *

Дерево среди поля —

Взвихренное, одно.

Под небесами, на воле

Солнцем озарено.

 

Круглой своею кроной

Соединяешь ты

Пламень земли зеленой

С пламенем высоты.

 

Ночной сад

 

1

Как ребенок в полной ванне —

Сад в воде стоит по горло.

У него дыханье сперло,

Как у нас при расставанье

С матерью. А небо серо

И разодрано на клочья.

Что ты будешь делать ночью,

Сад, задумчивый не в меру?

Будешь, всхлипывая, слушать

Как, сверкая, до рассвета

Капли улетают с веток,

А кругом — светлей и глуше.

 

2

Доброй ночи, милый друг,

За окном — ни души,

Только лужи, только луг,

Только липы — хороши.

 

Воздух терпкий и густой

Сложен из медовых плит, —

Если упадет листок —

До земли не долетит.

 

В яхонтах, в брильянтах сад —

То ли капельки висят,

То ль кристаллы в воздухе,

То ль мигают звезды.

 

В сад распахнуто окно,

Усыпительно темно,

Тишина звенит, стрекочет:

Доброй ночи!

 

* * *

Среди берез мне дышится легко.

Свободно дышится, непринужденно.

И видится далёко-далеко:

Березовая ширь — земное лоно.

 

Куда бы жизнь ни бросила меня:

В пустыню, в синь нездешнего причала, —

Повсюду мне белесого огня

И дивного мерцанья не хватало.

 

Тому приснится пальма на заре,

Тот кипарис увидит на закате.

А мне милы, как чернь на серебре,

Березовой коры седые пряди.

 

Они встают как благовест в тиши,

В своей незащищенности могучи.

Между стволов дымок моей души

Колышется незримо и певуче.

 

Березы в сумерках

Березы в сумерках синели,

Они так яростно-светлы,

Так в полумраке пламенели

Их невесомые стволы.

 

Они, казалось, не вздымались

С земли, как близлежащий лес,

Они спокойно опускались,

Как соколы, с седых небес.

 

Они сквозь зелень голубели,

К себе приковывая взор,

Но, кажется, не мы глядели

На их мерцающий собор, —

 

Они белками голубыми

Так широко раскрытых глаз

В плывущем сумеречном дыме

Смотрели пристально на нас.

 

* * *

Березка тянулась как струйка табачного дыма,

Тянулась, струилась, а было вокруг нелюдимо,

И некому было заметить, как в час предвечерний

Седые волокна ветвились в голицынской черни.

 

Полоска, дымок, дуновенье потемок, дыханье,

Предвиденье утра, туманное воспоминанье.

Не деревце струйкой взбиралось мечтательно в гору —

Печаль моя так выражала себя в эту пору.

 

Струилась, тянулась, ветвилась невнятная дымка,

Дремотный намек, полусон, полуявь, невидимка.

 

Полоска, дымок, сизоватая струйка, дыханье,

Тебя увидал я, березка, один на прощанье.

 

* * *

Были ночи несносны,

Тучи, молнии, ветер.

Корабельные сосны,

Узловатые ветви.

 

Сосны шарили в тучах,

И стонали, и пели.

В этих звуках скрипучих —

Скрип моей колыбели.

 

Слушать их нелегко мне

Среди вешнего шума.

Я не прошлое вспомнил —

О грядущем подумал.

 

Вижу новые весны

В глубине поднебесья.

Корабельные сосны,

Колыбельные песни.

 

* * *

Сосны бегут от моря

В панике, как попало.

Сосны бегут от моря

Суетно и устало.

 

Ветер гонит от моря

Это древесное стадо.

Сосны бегут от моря,

Расталкивая брат брата.

 

Расталкивая друг друга,

Сосны бегут от моря.

Так не бегут от блага,

Так удирают от горя.

 

А кто его знает, где горе,

А кто его знает, где благо,

И вот они остановились

И от моря — ни шага.

 

* * *

Говорят, что ива — тосклива,

Говорят, что ива — печальна.

Говорят, что она — сиротлива.

По-моему, это банально.

 

Это увидишь с первого взгляда.

Это скажешь, еще не подумав,

Не услышав зеленого водопада

Ее лиственных шумов.

 

По-моему, ива — пытлива.

Она к воде наклоняет ухо —

Чутко прислушивается ива

К земле, говорящей тихо и глухо.

 

Вглядитесь — подрагивает она,

Остролистая, наклоненная,

И думе ее вторит волна,

Тоже дрожащая и зеленая,

 

* * *

Седая ива при дороге

В предсумеречные часы.

Она молчит, она в тревоге,

Всклокочены ее власы.

 

Быть может, под покровом тучи

Клянет несносное житье.

А может, это Федор Тютчев

Возник здесь в образе ее.

 

* * *

Стоят дубы на берегу Швентойи,

Как сторожа литовской тишины.

Крестьянской жизни крепкие устои

В их гордой стойкости воплощены.

 

Кора слоновья временем изрыта,

Листва позванивает — жесть о жесть.

От древнего беспамятного быта

В них что-то исчезающее есть.

 

В глазах коня заключена разгадка

Всего, что временем унесено.

Пора расцвета и пора упадка,

Где ваш водораздел, где ваше дно?

 

Я душу никогда не успокою

Разгадкой человеческой судьбы.

Гляжу я, как тревожную Швентойю

Торжественные стерегут дубы.

 

* * *

Узловатые липы у старой стены городской.

Кто лепил их, кто высек из камня могучей рукой

Эти мышцы, кто равные швы наложил на кору,

Что черна, как чугун, что тверда и в мороз и в жару?

 

Перебитые палацы, застывшие в гневе клешни, —

Из какой же эпохи ко мне протянулись они?

Наклоненные плечи, зарубки, затылки, рубцы.

Это — предки мои? Это — прадеды, деды, отцы?

 

Как стары эти липы! Их возраст узнать я не смог.

Но смотрю: у одной из расщепа пробился росток.

Он еще незаметен, но жадно глядит в синеву.

Вот его я пойму, вот его я своим назову.

 

Он еще беззащитен, он клейкий, зеленый, прямой.

Он — начало начал, он — причина причин, просто — мой.

 

Росток

Сухие ветки, злые скрипы,

Надтреснут ствол.

От старой наклоненной липы

Росток пошел.

 

Он зелен зеленцой веселой,

Он озорник,

Не выскочкой, а новоселом

Он здесь возник.

 

В его характере упорство

И правота.

Все для него на свете просто —

Тепло, вода.

 

Росток цветет, всецело занят

Вот этим днем.

О будущем он и не знает,

Он — просто в нем.

 

* * *

Мечтатели не покидают палубы,

Хотя давно уснуть им надлежало бы

Но северная ночь белым-бела,

Черемуха ли снова зацвела,

Жасмин зацвел ли заодно с сиренью.

Сады вдали белеют, иль виденье,

Такая белизна стоит вокруг,

Что нам в ту пору было недосуг

Уснуть, — куда там. Северное диво

В глаза глядело тихо и правдиво.

 

* * *

Сирень задыхается. Небо набухло.

В утробе его разухабисто бухало.

Везде, как возмездье, гроза назревала,

И мир был подобен ущелью Дарьяла:

 

Навалы породы, и горы, и годы,

И в трещинах молний — загадка природы,

И груды сирени с веселою злостью

Вверху повторились, плывущие гроздья

Дымящихся туч загорались от молний.

И мир был начального часа безмолвней —

Ни слов, ни названий, ни определений, —

Грозы бесновался разгневанный гений,

 

Сдвигая пространства, смещая понятья.

Ни благословенья ему, ни проклятья,

А радость природы, разрядка и роздых —

На гроздьях сирени настоянный воздух.

 

* * *

Была такая буйная сирень,

Такие кулаки она вздымала,

И так пожухла на четвёртый день,

И так на пятый осыпалась вяло,

Так было много, так осталось мало,

Что даже тень исчезла, даже тень.

 

* * *

Сирени мохнатые купы —

Как дыма тяжелые клубы,

В низине, в ложбине, на взгорке —

Четверки ее да пятерки.

 

Как будто земля осерчала

И нам по весне для начала

Грозит кулаками сирени,

Багровыми от напряженья.

 

Как будто земля захмелела —

И ну гоготать, то и дело

Стуча о забор головою,

Лиловою, предгрозовою.

 

Не думайте, нет, не игривы,

Как бомбы весны и как взрывы,

Что не растворяются в ветре,

Сирени забрызганной ветви.

 

Кипят эти влажные купы,

К ним тянутся руки и губы,

И тонут в душистой прохладе

Твои непокорные пряди.

 

* * *

Ты подскажи, садовник,

Когда цветёт шиповник,

Когда, в какую пору

Взрывается бутон

И открывает взору

Овеществлённый сон,

Дремоту удивленья,

Самозабвенья цвет,

Не лепестки растенья —

Землёй зажжённый свет.

 

Как створки сердца, ярок,

Распахнут, как они, —

Негаданный подарок,

Он вызову сродни.

Как если бы, из света

И влаги голубой,

Посередине лета

Шиповник стал тобой.

 

* * *

Яблоко падает не в траву,

Яблоко падает в тишину.

Звук глухой плывет в синеву.

Снизу плавно идет в вышину.

 

Вздохнула яблоня тяжело,

Стряхнула слезу, поглядела вокруг

И увидала: совсем рассвело.

А звук, он все еще длится, звук.

 

А звук, он все тянется как струна

От яблока до небес.

И как ни старается тишина,

Тот звук до сих пор не исчез.

 

* * *

Вишневый сад белеет в темноте.

Вишневый сад. А времена не те.

Вишневый сад. Забыли человека.

Стучит топор. Прошло всего полвека,

А век не тот. В надзвездной высоте

Летит земной детеныш по орбите.

Следите, как летит он! И — не спите!

Вишневый сад белеет в темноте.

 

* * *

Ландыши пахнут снегом,

Небом апреля — мая,

Влажным лесным ночлегом,

Когда тишина немая,

 

А в ней только звон капели,

Весеннего дня начало,

И прожитые апрели,

И маи, которых мало.

 

У ландыша облик снега,

А может, — какая жалость! —

Градина, прыгнув с неба,

На стебельке задержалась.

 

Баллада о подснежнике

Неотразимая картина:

Дворец в Крыму.

Екатерина.

 

Фелица встретила впервой

В Крыму подснежник.

Как живой.

 

Возле Фелицыных хоромин

Возник он, беззащитен, скромен.

 

И кто же, кто ж, как не она,

Спасет цветок.

Она одна.

 

Приказ был даден (подпись, дата):

Поставить у цветка солдата,

И — чтоб стерег его в цвету,

И — чтоб всегда был на посту...

 

Давно царицы нет в помине,

Но пост, как при Екатерине,

Навеки (подпись) утвержден.

Трехсменный, как велит закон.

 

Так было (дата) двести лет.

Стоит солдат.

Приказа нет,

Чтоб у цветка не быть солдату.

 

Он отрабатывает плату.

Приказу верен он зело,

 

То в мире зелено, а то бело,

Но он стоит.

Он знает дело

Ему Фелица повелела.

 

Так до семнадцатого года

Продлилась царственная ода.

 

Читатели меня просили поделиться:

Какую мысль вложил в строку?

Сочувствую ли я Фелице?

Нет, я сочувствую цветку.

 

Поздние цветы

Облетает мое Подмосковье,

Сучья голые шевеля.

Приготавливается к зимовью

Опаленная зноем земля.

 

То взмахнет порыжелой лапой,

То смахнёт паутинку с лица.

Вот и рядом с осенней кульбабой

Фиолетовый шарик сивца.

 

Пусть подчас глядят они грозно

И опасливо — не беда!

Что ж, ко мне пришли они поздно, —

Лучше поздно, чем никогда.

 

* * *

До горизонта и дальше — багряные маки.

Сперва заревые, потом пламенеющие до черноты.

Как будто сгорели, как будто пожарища знаки

Встают и пылают кричаще до немоты.

Волна пробегает по ним, как по знамени,

И вновь возникают из пепла, как возникали из знамени.

Они жгут мне сердце, и словно их тоже сожгли

Багряные маки от края до края земли.

 

* * *

Как моря синий цвет неодинаков,

Так разнолика в яркости своей

Огромная долина красных маков,

Открывшаяся в прорези ветвей.

 

Долина резко убегала в дали,

И плыл огонь туда — на край земли,

Где облака летучие пылали,

Как поднятые в небо корабли.

 

Земли и неба двуединый пламень

На все, что встретил по дороге, лег

И обагрил в тревоге каждый камень,

И каждый лист, и каждый бугорок.

 

И я, стоящий за багряной кромкой

Долины маков, на исходе дня

Почувствовал, как празднично и громко

Природа опрокинута в меня.

 

* * *

Я розу окуну

В небес голубизну,

И — чудо из чудес —

Из глубины небес

Я розу извлеку, —

Вся стать ее жива:

И вдоль по лепестку,

И вширь по лепестку

Прольется синева,

За лепестком другой

Покроется живой,

Немыслимо какой

Небесной синевой.

Откуда эта синь

На алых лепестках?

Хоть жизнь, хоть душу вынь, —

Не рассказать никак.

 

* * *

Одна из гвоздик глянула на меня

Так пристально и так жгуче,

Что мне показалось: вскрикнула…

 

* * *

Лист папоротника так древен,

Продуман так до мелочей,

Он так доносит шум деревьев

Из отдаленнейших ночей,

 

Из непомерного начала,

Из тех хвощей, из тех лесов,

Где речь людская не звучала,

Где зверя был невнятен зов.

 

Но посмотри, какое диво

Зеленых кружев вплетено

Во все, что вместе с нами живо

И нам в наследие дано.

 

Но посмотри, любовь какая,

Какая даль и глубина,

Какая клинопись живая

В той зелени закреплена,

 

* * *

Горькой мяты нашел я в кармане засохший пучок

И увидел воочью, когда поглядел на восток,

То ли облако, то ли вершину горы в отдаленье,

И они были мятой и пахли мне в это мгновенье,

Пахли так, как в далеком младенчестве пахнут сады,

Горькой мяты пучок — избавленье моё от беды,

Терпкий запах живой, незабвенный, не запах, а свет

До неведомых дней, до небес, до скончания лет.

 

* * *

Трава от инея седая,

Какой бывает голова,

Когда, от звона молодая,

Безумная от торжества,

Она негаданно с бедою

Столкнулась и в нее ушла

Была такою молодою —

И вот совсем белым-бела.

 

* * *

Виолончельный звон пчелы —

Непостижимая наука.

Мне близость жалящего звука

Трудна, как въедливость пилы,

Как пыль строительного стука,

Как стрекот лживой похвалы,

Как гневное упорство дрели,

Пронизывающей меня.

Я слышал их из колыбели.

Меня те звуки на пределе

Замучили и одолели

На склоне жизненного дня.

 

* * *

Куда девались птицы наших мест?

Бывало, крошки разбросаю: ешьте!

Как посмотрю внимательно окрест —

И тишина не радует, как прежде.

 

Тоска обезголосевших лесов,

Садов невозмутимое молчанье,

И я не слышу отзыва на зов,

Есть свет дневной, но нет его сиянья.

 

Нет щебетанья, нету ворожбы

Весеннего ликующего сада.

Не дерева стоят, — стоят столбы

Безмолвствующие, разор, досада.

 

И разоренье. Нет, не этих мест,

А нас самих ущерб и разоренье.

Как посмотрю внимательно окрест,

Мне не хватает птичьего смятенья,

 

Недостает мне мельтешенья крыл,

Открытых небу клювов восклицанья,

Как будто сам я для себя закрыл

Весь этот мир, исполненный сиянья.

 

* * *

Сад изнывал от птичьей ворожбы,

Неистовства певцов своей судьбы,

Среди которых не было льстецов —

Подобострастье не попало в щебет, —

Ковала счастье сотня кузнецов,

А горн рассвета раздувался в небе.

 

Он полыхал. От птичьей ворожбы

Сад изнывал. В нем были все звучанья,

Но не было валторны и трубы, —

Полутона, намеки и мельканья.

 

Все пели вместе — каждый за себя,

Все пели разом, соло и попарно,

Заливисто, но не высокопарно,

Раскатисто, как дробь, но не трубя.

 

Все пели на заре самозабвенно,

Как будто пел я сам в счастливый миг,

Не зная, что вне нас, что в нас самих,

Не ведая, что вечно, что мгновенно.

 

Соловьи

Другим они покажутся певцами,

Живущими над ропотом толпы.

Не то ленивцы с тихими птенцами,

Не то и просто баловни судьбы.

 

По мне, все эти птицы — работяги,

Они мастеровые, соловьи.

Им не дают ни перьев, ни бумаги,

А как поют! Всё про дела свои.

 

Душою к новой песне приготовясь,

Лишь только срок придёт—из года в год,

Как верхолазы, трудятся на совесть,

Не требуя ни помощи, ни льгот.

 

Им с каждым часом жить всё интересней,

И кажется, не птичий то напев —

Сама природа захлебнулась песней —

Поёт, поёт, поёт, оторопев.

 

* * *

Соловьиный паузник за рощей,

Сумеречной дымкою заросшей.

Придыханье ветра в тишине

Дальним морем показалось мне.

Близким горем. Беглые сравненья

Прерваны щемящей дробью пенья

От которого спасенья нет.

От берез, от песни ли мерцанье.

 

Рябь на речке. Зыбкий полусвет.

В полудреме листьев бормотанье.

Никаких устойчивых примет.

Только времени свистящий след

И переплетенье света с тенью,

Сказанное в соловьином пенье,

Только вяжущие нас с тобой

Трели, шепот, щелк, признанье, бой.

 

* * *

За Опалихой, дачным поселком,

За березовой рощей в тиши

Был я встречен раскатистым щелком,

Откровением птичьей души.

 

Пел певец, не поддержанный хором,

Над мудреным сплетеньем ветвей,

Над березовой рощи собором

Колокольно звенел соловей.

 

Ах, какие мелькали колена

За притихшей на время листвой.

Роща слушала самозабвенно,

Словно слышала это впервой.

 

Весь простор окунулся в молчанье,

Этим щелканьем заворожен,

И от голоса, как от сиянья,

Словно вздрагивал небосклон.

 

Помню утро, цветение вишен.

Я проснулся, услышав в тиши,

Как весь мир за окном был возвышен

Соловьиною песней души.

 

* * *

В доме птица — существо живое.

Не журавль, не аист, не орел.

В доме есть щегол, и дом иное,

Новое значение обрел

 

Наступает вечер — дремлет птица,

Птица свищет — слышу голос тот.

В доме нашем новая жилица —

Ощутимо для меня — живет.

 

Нет, я не меняю расписанья,

Те же тесные границы дня,

Но живое птичье щебетанье —

Как сияние вокруг меня.

 

* * *

Стригущей воздух ласточки смятенье

Так близко, очень близко над землёй,

И тень так густо следует за тенью,

Что вскоре их толпа предстанет мглой,

Какой-то глыбистой, огнеупорной —

На самом стыке неба и земли,

И ласточки зигзаг иссиня-черной

Вмиг обернется молнией вдали.

 

* * *

Ласточка в туннель влетела,

Ласточка с прибрежных скал.

Лёгкое металось тело,

Мглистый свет её пугал.

 

Выход вдалеке был виден,

В глубине потёмок — свет.

Слишком прост он и обыден,

Мучивший её ответ.

 

Билась, крылья покалечив,

Билась ласточка моя...

Словно разум человечий —

Над разгадкой бытия.

 

* * *

Всё мне кажется, что голубь

Сизо-белый, голубой

Не уступит сабле голой,

Вырывающейся в бой.

 

Не решишь при свете лета,

Приложив к бровям ладонь:

Голубиный промельк это

Или сабельный огонь.

 

Где он, кроткий? Где он, острый?

Где предельная черта?

Потому что это сёстры —

Чистота и острота.

 

* * *

Я понимаю птиц зимой,

Язык их гордый и немой.

 

Обычай — даже в декабре

Доверье чувствовать к заре.

 

Не с просьбой залетать в окно —

Под снегом находить зерно.

 

С утра до вечера искать,

А утром начинать опять.

 

Я понимаю птиц зимой:

У них зимой характер мой.

 

* * *

Галчонок выпал из гнезда.

Разбился. У галчат беда.

 

Стенает галка. Черный стон

В разрывах туч со всех сторон.

 

Со всех сторон, со всех концов,

От всех ворон, от всех скворцов.

 

Листва кричит, кусты кричат

От всех птенцов, от всех галчат.

 

Идет сурово туч гряда.

Гудят над полем провода.

 

Сигналят на море суда.

Галчонок выпал из гнезда.

 

* * *

К. И. Чуковскому

 

Идут сутулясь. Темные спины.

Императорские пингвины.

 

У них чарли-чаплинская походка.

Рапортуют кратко, ведут себя кротко.

 

Над ними рассветы, над ними закаты.

Снега розоваты и ноздреваты.

 

Идут сутулясь в объятья метели,

Важные, словно несут портфели.

 

Не то референты, не то дипломаты.

Они сановиты, они синеваты.

 

У них заботами гнутые спины.

Императорские пингвины.

 

* * *

Не об отдыхе-утехе,

Звук заботится об эхе,

Словно вдох о выдохе,

Словно вход о выходе…

 

Эхо — голос верности,

Откровенной ревности.

Это быстрое, пристрастное

Душевное сочувствие.

Откликается пространство

Гулкое, стоустое.

 

Это отзвук и — привет,

Отсвет — как ответ на свет.

Эхо — это не повторное,

Не вторичное, не третье,

Это — по дороге торной

Друга встретить

И поклон ему отвесить,

Поманить рукою.

Эхо — это ответственность

Перед своей строкою.

 

Эхо — не только бойчей да сильней,

Не только звучность да зычность.

Эхо — ну как бы сказать точней? —

Это — отзывчивость.

 

Первопуток

Укутан в сугробы далекий поселок.

Куда ни посмотришь — бело.

Тропинка обычно петляет меж елок,

Ее не видать — замело.

 

И первый рабочий выходит в дорогу,

За лесом встречая рассвет,

И ставит уверенно школьница ногу

В его голубеющий след.

 

Выходят хозяйки в рассвет еще робкий

И видят, что можно пройти.

Следы постепенно становятся тропкой —

Идущим не сбиться с пути.

 

Не тропка змеится — дорога большая,

Как зов издалека: «Иди!»,

Как связь между теми, кто нынче шагает,

И теми, кто шел впереди.

Читайте также

Лев Озеров: «О том, что назвалось судьбою, о том и думаю в тиши, когда беседую с тобою на расстоянии души...»

Лев Озеров. Стихотворения о любви