Александр Кушнер. Стихотворения о Петербурге

 

Поэт Александр Кушнер о любимом городе: «Я родился в Ленинграде (Петербурге) — и считаю это большим везением, драгоценным подарком судьбы. Можно сказать, этот город сформировал меня, а может быть, даже привил мне любовь к поэзии. «Как клен и рябина растут у порога, росли у порога Растрелли и Росси, и мы отличали ампир от барокко, как вы в этом возрасте ели от сосен…» Он без предупреждения, хочется сказать, по собственной инициативе заходит в мои стихи, отражается в них, как в Неве или Фонтанке, подсказывает мне лирический сюжет. Назову хотя бы «Пойдем же вдоль Мойки, вдоль Мойки…», «Таврический сад», «Через Неву я проезжал в автобусе…» и т. д. В 2014 году вышла книга Анатолия Кулагина «Я в этом городе провел всю жизнь мою», посвященная моим стихам о Петербурге».

«Человек, живущий в Петербурге, а тем более родившийся в нем, из какого-то темного мешка в дожизненном пространстве вытащил счастливый билет. Мало кому так повезло. А уж если этот человек пишет стихи — тем более. С детства его окружает замечательное городское пространство — и другого такого на Земле нет. Я видел и Сену, и Темзу, и Дунай, и Тибр, но Нева вне сравнения. «Невы державное теченье» — это пушкинское определение, наверное, самое точное, и в нем сказано главное. Такого простора, таких пространств, перспектив и проспектов, открывающихся взору, кажется, нет нигде. Может быть, поэтому и петербургская школа поэзии, идущая от Пушкина, созданная Блоком, Иннокентием Анненским, Ахматовой, Мандельштамом, представляется мне одним из лучших созданий искусства в мировой культуре, и я счастлив тем, что принадлежу к ней. «Бессолнечные мрачные сады // И голос музы, еле слышный» — так заканчивается одно из стихотворений Ахматовой о Петербурге — и это сказано абсолютно точно, голос музы сопровождает петербуржца на каждом шагу. Перед начинающим поэтом стоит трудная задача: нельзя повторяться, надо сказать нечто такое, что до тебя не было замечено, добавить к уже сказанному — свое, новое, о чем все знают, но еще не осмыслили, не закрепили в слове. Очень надеюсь, что мне это удалось сделать, — например, в одном из первых своих стихотворений о городе.

Вижу, вижу спозаранку

Устремленные в Неву

И Обводный, и Фонтанку,

И похожую на склянку

Речку Кронверку во рву...

В этом стихотворении, написанном 50 лет назад, увидена не только Нева, воспетая на все лады петербургскими поэтами до меня, но и множество других рек, на которых стоит город, да еще в конце к ним добавлены три загробные реки из античной мифологии, напоминающие не только о прекрасной, но и трагической истории города, с его наводнениями, восстанием декабристов, дуэлью Пушкина на Черной речке, революциями, репрессиями, блокадой.

Этот город любим нами с детства — и вот мой совет родителям: неважно, живете вы в центре или на окраине, в Удельной или Купчино, почаще вместе с детьми, всей семьей приезжайте на Неву, на Невский проспект, на Дворцовую площадь, к Михайловскому замку, Медному всаднику. И приводите их в Эрмитаж, Русский музей, Исаакиевский собор, Летний сад, в Царское Село, Павловск и Петергоф. Город лучше любого учителя воспитывает, просвещает, формирует характер и душу вашего ребенка. Человек, любящий поэзию, живопись, архитектуру, счастливей того, кто обходится без них. В «минуту жизни трудную» они помогут ему, придут к нему на помощь. Придется мне привести еще одно свое стихотворение, в котором обо всем этом сказано, сказано в стихах, а это у меня получается лучше и убедительнее, чем в прозе:

Как клен и рябина растут у порога,

Росли у порога Растрелли и Росси,

И мы отличали ампир от барокко,

Как вы в этом возрасте ели от сосен...

В прошлом году в издательстве «Арка» у меня вышла книга стихов «Меж Фонтанкой и Мойкой», посвященная любимому городу. Я и сам до ее выхода не представлял, как много стихов у меня о Петербурге. И они разные, и в каждом так или иначе отразилось время, в которое они написаны, и моя жизнь, не отделимая от города. Никогда не говорил себе: напишу-ка еще одно стихотворение о нем, — он сам, не спрашивая моего разрешения, не заботясь о моем желании, входит в стихи. Некоторые мои друзья в советское время покинули город, переехали в Москву, поближе к успеху и славе, или за границу. Человек свободен в своем выборе, у каждого на такой переезд были свои причины и основания. И я радовался их успеху, их удачам, назову хотя бы Бродского, чей отъезд был вынужден, ведь его здесь не печатали. И при этом я знаю, как они тосковали по Ленинграду-Петербургу, как нелегко далась им пересадка на другую почву. И тот же Бродский перед отъездом на Запад сделал мне такую надпись на печатном оттиске своих стихов, вышедшем за границей: «Дорогому Александру от симпатичного Иосифа в хорошем месте, в нехорошее время». «В хорошем месте». Но и время не стояло на месте, менялось, а в середине 1980-х изменилось неузнаваемо. В советское время меня за границу не выпускали, я был «невыездным». И в стихах писал:

И в следующий раз я жить хочу в России.

Но будет век другой и времена другие,

Париж увижу я, смогу увидеть Рим

И к невским берегам вернуться дорогим.

Так и произошло, так и случилось. Стихи знают о жизни и будущем лучше нас, и кажется, что не мы их пишем, а кто-то нам их нашептывает, пишем под таинственную диктовку. Вот я и увидел и Рим, и Париж, и Лондон, и Амстердам, и Мадрид... и Венецию. Венецию, о которой так мечтал, которую так любил и в живописи (Беллини, Карпаччо, Каналетто, Тернер, Валентин Серов), и в кино. В ней я чувствую себя почти как дома, на Большом канале почти как на Неве, на канале Каннареджо почти как на Мойке.».

https://www.kommersant.ru/doc/3304534

 

А. Кушнер: «Строгий и стройный вид Петербурга не сравним ни с чем. После перестройки я смог увидеть мир. Я побывал в Париже и Риме, Лондоне и Мадриде. Наш город не только не уступает европейским столицам, но и превосходит их. Он прекраснее. ...Хочется, чтобы Петербург был ярче. Никогда не любил советские годы, но город красили в нужные тона. Михайловский замок был ярко-красным, Строгановский дворец — ярко-зеленым, Смольный собор — цвета морской волны. Дело в том, что наш город обречен на полгода тьмы. Чтобы нам легче жилось, дома должны быть более яркими. Строившие Петербург архитекторы это понимали. Например, гранитный парапет вдоль набережных — обратите внимание, он не серый, а с красными прожилками. Они едва заметно, но сверкают... Мне кажется, мы должны вернуть Петербургу краски».

Поэтический мир Кушнера непредставим без петербургских мотивов, без города, в котором поэт провёл всю жизнь свою и без которого он себя не мыслит. Для Кушнера Петербург — не фон, а соавтор. Город присутствует в его стихах постоянно: его реки, набережные, белые ночи, декабрьские сумерки. «Я люблю не только парадный Петербург — я люблю и задворки города, и окраины», — признаётся поэт в одной из телевизионных бесед. Поэт открывает в городе совсем не то, что, например, замечает в нем приезжий: не только прямоту улиц, но также их кривизну и беспорядочность; не только проспекты, но и переулки; не одну Неву, но и каналы, и речки. А. Кушнер: «Но уж а тому, кто родился в Петербурге, сказочно повезло. Его архитектура формирует наши души».

 

* * *

Закрою глаза и увижу

Тот город, в котором живу,

Какую-то дальнюю крышу

И солнце, и вид на Неву.

 

В каком-то печальном прозреньи

Увижу свой день роковой.

Предсмертное боли хрипенье

И блеск облаков над Невой.

 

О, Боже, как нужно бессмертье,

Не ради любви и услад,

А ради того, чтобы ветер

Дул в спину и гнал наугад.

 

Любое стерпеть униженье

Не больно, любую хулу

За лёгкое это движенье

С замахом полы за полу,

 

За вечно наставленный ворот,

За вечную невскую прыть,

За этот единственный город,

Где можно и в горе прожить...

 

* * *

Ветра невского свирепость.

Детство ясное мое!

Петропавловская крепость,

Золотое острие!

 

Дождь запнется над Рыбацкой

И проходит стороной,

За зеленой Петроградской —

Самой светлой стороной.

 

Здесь шаги легки и гулки,

И, холодный свет лия,

В каждом тихом переулке —

Петропавловка своя!

 

Над рядами окон ясных

Золотое острие.

Сколько улиц — столько разных

Впечатлений от нее.

 

* * *

Я в этом городе провел всю жизнь свою,

Не променял его на выгоды и климат,

И сниться будет он в нездешнем мне краю,

Грозой весеннею и невским ветром вымыт,

И буду сниться я холодному ему

И равнодушному, каким он притвориться

Умеет вовремя и только потому,

Что лишней пылкости и нежных чувств стыдится.

 

Сентиментальности и в самом деле нет

В нем, и в себе ее не замечал я тоже,

Рукою разве что гранитный парапет

Слегка поглаживал, задумчивый прохожий,

Напротив крепости на миг остановясь,

И ускорял шаги, вдруг устыдившись жеста,

Затем, что есть любовь и есть такая связь

И есть понятие: единственное место.

 

* * *

Лучший город на свете — я вышел на Крюков канал

И, как в мелкие сети, к французским туристам попал

В кадр: снимали они белоствольный Никольский собор.

В его пышной тени различит меня пристальный взор.

 

Погуляй, моя тень, посмотри на Париж без меня.

В Ленинграде сирень так пышна средь июньского дня!

За границею родственник есть у неё, ну так что ж?

Так же ярко цветёт, та же мглистая свежесть и дрожь.

 

Лучший город на свете — и мы в нём с рожденья живём.

Скверы мелкие эти и серый модерн под дождём,

Невский пасмурный тик и остуженный в горестях пыл.

Я французский язык, что учил на филфаке, забыл.

 

* * *

Как клен и рябина растут у порога,

Росли у порога Растрелли и Росси,

И мы отличали ампир от барокко,

Как вы в этом возрасте ели от сосен.

 

Ну что же, что в ложноклассическом стиле

Есть нечто смешное, что в тоге, в тумане

Сгустившемся, глядя на автомобили,

Стоит в простыне полководец, как в бане?

 

А мы принимаем условность, как данность.

Во-первых, привычка. И нам объяснили

В младенчестве эту веселую странность,

Когда нас за ручку сюда приводили.

 

И эти могучие медные складки,

Прилипшие к телу, простите, к мундиру,

В таком безупречном ложатся порядке,

Что в детстве внушают доверие к миру,

 

Стремление к славе. С каких бы мы точек

Ни стали смотреть — все равно загляденье.

Особенно если кружится листочек

И осень, как знамя, стоит в отдаленье.

 

Домашнее задание

Есть такая возможность помолодеть

Лет на семьдесят — надо преодолеть

Опасенье какое-то и сомненье,

Петропавловку к сердцу прижать, мечеть,

Сесть в автобус, поехать, как привиденье,

Через Троицкий мост на Большой проспект,

Где прошло мое детство, я — тот субъект

Философский, нацеленный на познанье

Самоценной реальности: был проект —

И я чье-то всю жизнь выполнял заданье.

 

Здесь меня целовали отец и мать,

С домработницей в сквер выходил гулять,

Он все тот же, его на Большом проспекте

Можно и не заметить — земная пядь

В затененном листвой от угроз аспекте,

Вдоль проспекта всё те же стоят дома,

Их модерн пощадила война, зима,

Смена приоритетов, времен, формаций.

Здесь уроками чтения и письма

Был захвачен я, не научившись драться.

 

Объясни мне, откуда такая грусть?

Помню, как я заучивал наизусть

«Песнь о вещем Олеге» и «Зимний вечер».

«Песнь» чуть-чуть скучновата была — и пусть,

А зато от судьбы защититься нечем!

Вот оно, мое детство, мой первый дом,

О, покройте попоной его, ковром,

Я пойти на любые готов расходы,

Никого не осталось из живших в нем

В те тридцатые, сороковые годы.

 

Есть такая возможность — зайти в подъезд,

Потоптаться в дверях, вспомнить детский жест

И попробовать дверь отворить входную.

Но боюсь, что читателю надоест

Погруженность моя в старину такую:

Я про детство и сам не люблю читать.

Да и мальчика этого напугать

Не хочу, все как было — и все другое.

Кто я? Тень. Скоро в детство впаду опять.

Но заданье я выполнил, да какое!

 

* *

Помню, в детстве на улицах было не много людей.

Никого не задев, по Большому пройти было можно,

Как на Крите, наверное, в пору микенских царей.

Жизнь с тех пор не узнать: многолюдна, густа, суматошна.

 

Я кажусь себе чуть ли не тем, кому друг — Менелай,

Кто едва ли не Федру запомнил в гостях или сквере.

А еще по проспекту ходил в эти годы трамвай,

Как он в этом ущелье тогда помещался, в пещере?

 

Как же все изменилось с тех пор, ничего не узнать!

А хотим, чтоб о нас говорили, что знали нас, — дико

Это наше желанье, минувшей эпохе под стать

Малолюдной... Пестра безразмерная жизнь, многолика.

 

Многонога, быстра, никогда никогда не была

Многоглазой такой, многорукой и многоголовой.

Поощренья просить у такого большого числа?

Быть любимым листком в этой тьме тополиной, кленовой?

 

На каком основанье? В клубящейся этой толпе

Быть отмеченным сверх общепринятой меры неловко.

Где младенческий век, о необщей мечтавший судьбе?

Оглянусь: где тот сквер? где трамвайная та остановка?

 

На Большом проспекте

Большой проспект году в сорок седьмом

Представь себе — и станет страшновато

Не потому, что старый гастроном

Вернется, а давно исчез куда-то,

 

Не потому, что вырубленный сквер

Зашелестит опять, ведь это чудно,

Не потому, что мальчик-пионер

Тебя смутит — узнать его нетрудно,

 

Не потому, что праздничный портрет:

Усы, мундир, погоны на мундире,

Два этажа собою занял, свет

Затмив кому-то на три дня в квартире,

 

А потому, что все, почти что все,

Идущие по делу и без дела

В загадочности взрослой и красе

Лениво, быстро, робко или смело

В привычной для проспекта полумгле,

Он узок, как гранитное ущелье, —

Их никого нет больше на земле,

Нет никого, какое ж тут веселье?

 

* * *

В Ленинграде мне повезло родиться,

И умру, даст бог, в Петербурге, — город,

Сколько помню себя, как в воде, двоится,

Достоевская сырость течёт за ворот.

 

Солнце похоронили — и вновь воскресло,

Для поэзии смерти, как видишь, нету.

Умирают — и вновь занимают кресла

Слушать Моцарта, кашлем мешать соседу.

 

Переглядываться с незнакомкой в зале.

Через двух в этом мире все, все знакомы.

Если б знал, где споткнусь (а другие знали?), —

Всё равно бы не подстелил соломы.

 

Санкт-Петербург

Из сумрака его, надеюсь, долгих лет

Мы выбрали тот век, когда, утратив имя,

Всего несчастней был он, в лозунги одет,

Трамваями обвит и страхами ночными.

 

И может быть, затем родились мы как раз,

Любя его сады и мокрые граниты,

В слепые годы те, что он нуждался в нас,

Как сильный человек, скрывающий обиды.

 

И помнить будет нас он долго, долго: след

Страданья смыть трудней, чем счастья и удачи.

Так старые стихи читает кто-то: нет

В них, бедных, ничего… а он над ними плачет.

 

* * *

Три раза имя он менял.

Не сам менял, — ему меняли.

Когда б Париж так пострадал

Иль Рим, то выжили б едва ли.

Блестит Нева, как тронный зал,

Толпятся чайки на причале.

 

Столицу северную жаль.

Смотрю на бывшую столицу:

Как будто вынесли рояль,

Как будто вырвали страницу.

Но как идет ему печаль,

Какое счастье в нем родиться!

 

* * *

Пойдем же вдоль Мойки, вдоль Мойки,

У стриженых лип на виду,

Глотая туманный и стойкий

Бензинный угар на ходу,

Меж Марсовым полем и садом

Михайловским, мимо былых

Конюшен, широким охватом

Державших лошадок лихих.

 

Пойдем же! чем больше названий,

Тем стих достоверней звучит,

На нем от решеток и зданий

Тень так безупречно лежит.

С тыняновской точной подсказкой

Пойдем же вдоль стен и колонн,

С лексической яркой окраской

От собственных этих имен.

 

Пойдем по дуге, по изгибу,

Где плоская, в пятнах, волна

То тучу качает, как рыбу,

То с вазами дом Фомина,

Пойдем мимо пушкинских окон,

Музейных подобранных штор,

Минуем Капеллы широкой

Овальный, с афишами, двор.

 

Вчерашние лезут билеты

Из урн и подвальных щелей.

Пойдем, как по берегу Леты,

Вдоль окон пойдем и дверей,

Вдоль здания Главного штаба,

Его закулисной стены,

Похожей на желтого краба

С клешней непомерной длины.

 

Потом через Невский, с разбегу

Все прямо, не глядя назад,

Пойдем, заглядевшись на реку

И Строганов яркий фасад,

Пойдем, словно кто-то однажды

Уехал иль вывезен был

И умер от горя и жажды

Без этих колонн и перил.

 

И дальше, по левую руку

Узнав Воспитательный дом,

Где мы проходили науку,

Вдоль черной ограды пойдем,

И, плавясь на шпиле от солнца,

Пускай в раздвижных небесах

Корабль одинокий несется,

Несется на всех парусах.

 

Как ветром нас тянет и тянет.

Длинноты в стихах не любя,

Ты шепчешь: читатель устанет! —

Не бойся, не больше тебя!

Он, ветер вдыхая холодный,

Не скажет тебе, может быть,

Где счастье прогулки свободной

Ему помогли полюбить.

 

Пойдем же по самому краю

Тоски, у зеленой воды,

Пойдем же по аду и раю,

Где нет между ними черты,

Где памяти тянется свиток,

Развернутый в виде домов,

И столько блаженства и пыток,

Двузначных больших номеров.

 

Дом Связи — как будто коробка

И рядом еще коробок.

И дом, где на лестнице робко

Я дергал висячий звонок.

И дом, где однажды до часу

В квартире чужой танцевал.

И дом, где я не был ни разу,

А кажется, жил и бывал.

 

Ну что же? Юсуповский желтый

Остался не назван дворец,

Да словно резинкой подтертый

Голландии Новой багрец.

Любимая! Сколько упорства,

Обид и зачеркнутых строк,

Отчаяния, противоборства

И гребли, волнам поперек!

 

Твою ненаглядную руку

Так крепко сжимая в своей,

Я все отодвинуть разлуку

Пытаюсь, но помню о ней…

И может быть, это сверканье

Листвы, и дворцов, и реки

Возможно лишь в силу страданья

И счастья, ему вопреки!

 

* * *

Мы в городе. Горит

Граненый шпиль парадный,

И ветер говорит,

Что будет день прохладный.

 

Корабль над головой

Чуть дымкою подернут,

И парус золотой

Как бы чуть-чуть повернут.

 

Он вертится, он весь

В огне от поворота,

Но кажется: и здесь

С ним повернулось что-то.

 

Задерживая взгляд,

Держась поближе к стенам,

Увидишь: мчится сад

С каким-то чудным креном.

 

Тень облака скользит

По липам и по кленам,

И город в даль летит,

Как парусник, с наклоном.

 

Вот так лететь впотьмах

И днем и утром тоже,

Превозмогая страх,

И есть твой дар, быть может.

 

И тучкой, в небосклон

Врезающейся боком,

Ты тайно укреплен

В стремленье одиноком.

 

* * *

О здание Главного штаба!

Ты желтой бумаги рулон,

Размотанный слева направо

И вогнутый, как небосклон.

 

О море чертежного глянца!

О неба холодная высь!

О, вырвись из рук итальянца

И в трубочку снова свернись.

 

Под плащ его серый, под мышку.

Чтоб рвался и терся о шов,

Чтоб шел итальянец вприпрыжку

В тени петербургских садов.

 

Под ветром, на холоде диком,

Едва поглядев ему вслед,

Смекну: между веком и мигом

Особенной разницы нет.

 

И больше, чем стройные зданья,

В чертах полюблю городских

Веселое это сознанье

Таинственной зыбкости их.

 

Дворцовая площадь

Дворцовая площадь, сегодня я понял,

Ещё потому мне так нравится, видно,

Что окаймлена Главным штабом, как поле,

Дворцом, словно лесом, она самобытна

И самостоятельна, в ней от природы

Есть что-то, не только от архитектуры,

Покатость и выпуклость сельской свободы —

И стройность и собранность клавиатуры.

 

Другими словами, ансамбль, — ведь и ельник

Имеет в виду повторяемость окон,

Он геометричен, и он не отшельник,

Как будто расчётливо скроен и соткан,

И вот в центре города что-то от Суйды,

От Красниц и Семрино вдруг проступает,

Какой-то, при чёткости всей, безрассудный

Размах, и с Невы ветерок залетает.

 

* * *

Теперь, когда стихи пишу, меня сомненье

Одолевает: кто прочтет стихотворенье

И нужно ли оно кому-нибудь? Вот столп

Александрийский, он внушает восхищенье,

И мало что при нас сравниться с ним могло б.

 

Как нравится он мне на площади Дворцовой!

Представить без него нельзя ее, подковой

Лежащую под ним, — и в бурях уцелел,

И в бедах, вековой, гранитный, образцовый,

И Пушкин на него задумчиво смотрел.

 

Он мог, свои стихи с ним сравнивая, даже

По праву вознести их выше, но не наши!

И, шестистопный ямб взяв у него взаймы,

Я думаю о том, что столп стоит на страже

Всего, что он любил, надежнее, чем мы.

 

* * *

Вижу, вижу спозаранку

Устремленные в Неву

И Обводный, и Фонтанку,

И похожую на склянку

Речку Кронверку во рву.

 

И каналов без уздечки

Вижу утреннюю прыть,

Их названья на дощечке,

И смертельной Черной речки

Ускользающую нить.

 

Слышу, слышу вздох неловкий,

Плач по жизни прожитой,

Вижу Екатерингофки

Блики, отблески, подковки

Жирный отсвет нефтяной.

 

Вижу серого оттенка

Мойку, женщину и зонт,

Крюков, лезущий на стенку,

Пряжку, Карповку, Смоленку,

Стикс, Коцит и Ахеронт.

 

Замок

А. В. Кулагину

 

Если ты почему-либо должен остаться в городе,

На поездку, допустим в Италию, денег нет,

Или старость пришла — и во всем ее долгом опыте

Разъездной больше прочих тебя утомил сюжет,

 

Или ты одинок — и тебе одному не хочется

Путешествовать, не перемолвясь ни с кем словцом,

Или мало ли что, скажем, тень за тобой волочится

Неизжитой беды, наливая ступни свинцом, —

 

К замку, к замку пойди, что с одной стороны Фонтанкою,

А с другой узкогрудою Мойкою окаймлен.

К замку, к замку, с английской надменной его осанкою,

Бренна был итальянец, и все же романтик он,

 

В замок, в замок, во двор его внутренний, — нечто странное

Ты увидишь, такое, чего не видал нигде, —

Замкнутое пространство граненое, восьмигранное,

Ни на что не похожее, как на другой звезде,

 

И, поставленный сбоку, в горящем на солнце золоте,

Шпиль, — как зодчий додумался, чтобы он так стоял?

Кто-то спрашивал: ваше любимое место в городе?

Не хотел никому говорить, а сейчас — сказал.

 

* * *

А на Невском всегда веселей:

Так задуман и так он проложен,

И ничем Елисейских полей

Он не хуже, и в вечность продолжен

И, сужаясь, на клин журавлей

 

Он похож, — там, в начале его

Остроклювый горит многогранник.

Кем бы ни был ты, раб своего

Духа пленного, путник ли, странник,

Местный житель — с тобой ничего

 

Не случится дурного, пока

Ты на Невском, в ближайшее время…

Многоглавая катит река

Волны; вот оно — новое племя,

Подошедшее издалека.

 

Посреди этих женщин, мужчин,

В этой праздничной спешке и лени

И в сверканье зеркальных витрин

Отражаются милые тени:

Ты затерян, но ты — не один.

 

Не назвать ли мне их? Но они

В плащ укутались, лица закрыли, —

Так боятся земной болтовни.

Хоть бы веточку к нам захватили

Из нетленной, блаженной тени!

 

Три под землю ныряют реки,

Знак беспамятства, символ забвенья,

И выныривают, как строки

Перенос и её продолженье.

То-то рифмы точны и легки!

 

Москвичи нас жалеют, вдали

От столицы живущих, — не надо

Нас жалеть, мы глупей бы могли

Быть, живи мы в столице: награда

Нам — сквозняк, на Неве — корабли.

 

Одинокая мысль за столом,

Без равненья на общую думу,

Как сказал бы, мурановский дом

Предпочтя петербургскому шуму,

Баратынский, в смиренье земном.

 

Сам собой замедляется шаг,

И душа с ощущеньем согласна,

Что нигде не намазано так

Солнце жирно и щедро, как масло.

Что вина, что обида? — пустяк!

 

И звоню на Калужский, домой:

«Всё бросай, превратим бестолковый

День бесцельный в осмысленный» —

«Стой, — говоришь, — где стоишь, у Садовой.

Я сейчас. Я бегу. Я с тобой».

 

* * *

На Невском — гулкий лес Казанского собора

Многоколонный — дарит тень

Густую, в завитках коринфского убора,

В июньский знойный день.

 

А всё же тяжесть дня не слишком тяжела мне,

Пудовая…

Сравнить желанье велико

С ней римский этот лес из пудожского камня,

Что любишь, то легко!

 

* * *

Чудь начудила, да Меря намерила…

А. Блок

 

Я люблю итальянский акцент

Петербурга, французский, голландский.

Он у нас иностранный агент,

Плохо знающий русские сказки

Или знающий, но не на них

Он воспитан, и славянофилы

Площадей его, улиц прямых

Не любили, ни блеска, ни силы.

 

Блеск не лучший, и сила не та.

И смотрели сердито и хмуро.

Подозрительна им красота

Этих шпилей, дворцы и скульптура,

Им особый мерещился путь,

И, наверное, даже в могиле

Снились русы им, меря и чудь —

И они этот путь получили.

 

* * *

Наш северный модерн, наш серый, моложавый,

Ампиру не в пример, обойден громкой славой

И, более того, едва не уличен

В безвкусице, меж тем как, сумрачно-шершавый,

Таинствен, многолик и неподделен он.

 

Вот человечный стиль, для жизни создан частной,

Чтобы автомобиль во двор дугообразный

Въезжал, а там цвели сирень и барбарис.

Нарядных окон ряд, — прозрачный стиль, глазастый!

Никто не виноват, что тучей век навис.

 

Та музыка сошла, поэзия завяла.

Не то чтоб ремесла, — тепла в них было мало,

Но камень устоял, песчаник и гранит.

И каменной сове всё видно с пьедестала:

И нас переживет, и век пересидит.

 

Спасибо за цветы на лестничных перилах!

Гирлянды и жгуты чугунные за милых

Наставников сойти в младенчестве смогли,

Воспитывая глаз, и всё, что было в силах,

Всё делали для нас, в ущербе и пыли.

 

* * *

Листва чугунная с чугунными цветами

Всю зиму снежную проводят вместе с нами.

Спасибо сумрачным, нам с ними веселей

Сходить по лестницам, над северными льдами

Стоять, близ пристальных топтаться фонарей.

 

При всем рассеянном, как зимний день, вниманье,

О лете смутное храним воспоминанье,

Весь в белом инее, цветок напомнит вдруг

Речную лилию и летнее купанье,

И улыбаемся ему, как сквозь недуг.

 

* * *

Еще люблю лепной карниз,

Цветы и маски на фасаде.

Стрижи, ныряющие вниз,

В речной купаются прохладе.

Шумит подвижная листва,

И гневом полнится и страстью

Слепая, в оспе, маска льва

С набитой веточками пастью.

 

Еще я знаю некий двор

Прямоугольный, с круглой башней.

Еще известен мне узор

Решетки в садике домашнем.

Еще Лукомский мне открыл

Красу Пенькового Буяна.

Еще изгиб литых перил

Я достаю, как из кармана.

 

Смольный собор

Как Смольный собор хорошо говорит

На двух языках: итальянском и русском!

Как крем или сливки, он празднично взбит,

Как облако, в небе парит петербургском.

 

Он белоколонный, узорный, лепной,

С его позолотою и куполами,

Средиземноморской вскипает волной

И нравится нам — и смущен похвалами.

 

— Да что вы, — твердит он, — мой ангажемент

Просрочен, и вид мой вам странен барочный.

— Да нет же, как раз иностранный акцент

Нас радует, вкрадчивый призвук побочный.

 

Напрасно в Италию просится он,

Его все равно там своим не признают,

В Венеции тесно, Неаполь влюблен

В свои кипарисы, что даль заслоняют.

 

Одно возраженье: тоску утолив

По прелести пышной, по нежности мощной,

Для Бога он, может быть, слишком красив.

Бог, кажется мне, предпочел бы попроще.

 

* * *

Голубизна собора Смольного

Среди январской белизны

Окатит пеной недовольного,

Навеет ласковые сны,

И на снегу голубоватые

Проступят тени, боже мой,

К монастырю как бы прижатые

Солоноватою волной.

 

Зимний дворец

Зимний зелёный, как роща, дворец

Радует взгляд и зимою и летом.

Кажется, жить бы в нём мог и скворец,

И соловей, и довольны при этом

Были бы статуи пением их,

Стоя на крыше, и для Тициана

И Леонардо порханье таких

Зрителей было бы тоже желанно.

 

Кажется, этот зелёный фасад

С белой его золочёной лепниной,

Многоколонный, приневскому рад

Ветру, волнистый, барочный, старинный,

Как упоителен, как золотист,

Можно ль смотреть на него без восторга?

Я в этом смысле, увы, монархист,

И Петербург мне милее Нью-Йорка.

 

В Эрмитаже

В Эрмитаже прохладно и тихо,

Словно город затих за стеной.

Здесь не слышно ни крика, ни шума,

Только шаг отдаётся порой.

 

А за окнами — ветер и слякоть,

Невский хмурится, мокрый асфальт.

Но внутри — золочёные рамы,

И картины, что смотрят в упор.

 

Как будто они знают про нас,

Про наши тревоги и дни,

И шепчут сквозь века без прикрас:

«Ты не один, ты не один».

 

* * *

Я выхожу из музея, и город встречает,

Как старый знакомый, кивком и улыбкой простой.

Не нужно мне громких речей и высоких признаний —

Достаточно ветра, Невы и гранитной черты.

 

Картины остались внутри: и свет, и тени,

И лица, что видели столько веков подряд.

А здесь — дождь стучит по асфальту, как время,

И город идёт со мной рядом, не глядя назад.

 

Биржа

Летний свет вечерний златотканый

Метит Биржу с левой стороны.

Храм античный: подиум пространный,

Колоннада… мы приобщены

К безупречным снам твоим, Эллада.

На широком аттике Нептун

Восседает, словно так и надо,

И кипит, как ладожский бурун.

 

Хороша игрушка… ей не страшно

Среди наших северных зыбей.

Только краска держится неважно

Из-за ветра, снега и дождей.

Шелушатся белые чешуйки,

Как на невских вспененных волнах.

Что ни год — леса на ней и люльки

С малярами в стёганых штанах.

 

* * *

Смотрю на ростры эти, шпили,

На блеск Невы и мощь ее.

Как будто небо закрепили

За каждым городом свое,

 

И петербургское иначе,

Чем флорентийское, глядит,

То просияет, то заплачет,

То самый мрачный примет вид.

 

Нам переменчивость присуща,

Нам постоянство не дано.

Нам будет скучно в райских кущах

Блаженство вечное одно,

 

Тоски захочется, печали,

И снег нам нужен, и дожди.

И во Флоренции б скучали, —

Попробуй год там проведи.

 

Нева

Нева — названье для реки

Как будто боги выбирали,

Свои спуская челноки

На эти волны, и едва ли

Им финский корень важен был,

Обозначающий болото.

Гребя к заливу что есть сил,

Они предчувствовали что-то.

 

Как будто шпиль уже блестел,

Как будто купол за туманом

Уже быть названным хотел

В стихах Исааком-великаном,

И мы не мы, и вы не вы,

А сновиденья, изваянья,

И не придумать для Невы

Другого, лучшего названья.

 

Под мостами

Мы проплыли, наверное, под двадцатью мостами,

Может быть, тридцатью, почему бы не сорока?

Мы проплыли такими блистательными местами,

Что в Венеции их оценили б наверняка

И признали бы Мойку своей и Фонтанку тоже,

И просили бы Крюков канал одолжить на час

Или два: пусть Никольский собор, как на узком ложе,

Возлежит, отражаясь в нем, и вспоминает нас.

 

Мы проплыли, наверное, под сорока мостами,

Попадая при этом в такую густую тень,

Что сравнить с крышкой гроба хотелось ее, цветами

Завалить, только жаль омрачать столь прекрасный день,

А рассказ «Смерть в Венеции» нравился мне когда-то,

А потом потускнел, подурнел, побледнел, поблёк.

А Нева — мы вошли в нее — так широка для взгляда,

Охватить одним взглядом хотел ее — и не мог.

 

* * *

Свежеет к вечеру Нева.

Под ярким светом

Рябит и тянется листва

За нею следом.

 

Посмотришь: рядом два коня

На свет, к заливу

Бегут, дистанцию храня,

Вздымая гриву.

 

Пока крадешься мимо них

Путем чудесным,

Подходит к горлу новый стих

С дыханьем тесным.

 

И этот прыгающий шаг

Стиха живого

Тебя смущает, как пиджак

С плеча чужого.

 

Известный, в сущности, наряд,

Чужая мета:

У Пастернака вроде взят.

А им — у Фета.

 

Но что-то сердцу говорит,

Что всё — иначе.

Сам по себе твой тополь мчит

И волны скачут.

 

На всякий склад, что в жизни есть,

С любой походкой —

Всех вариантов пять иль шесть

Строки короткой.

 

Кто виноват: листва ли, ветр?

Невы волненье?

Иль тот, укрытый, кто так щедр

На совпаденья?

 

* * *

Через Неву я проезжал в автобусе,

Ненастный день под вечер посветлел,

Ни ливня больше не было, ни мороси,

Была усталость; белые, как мел,

Колонны Биржи мне казались знаками

Судьбы, надежды слабой, но живой,

И я подумал, глядя на заплаканное,

Но с кое-где сквозящей синевой:

 

Голубизны расплывчатым сиянием

В разрывах туч блестит оно, слепя,

Как человек, измученный страданием

И приходящий медленно в себя,

И этот блеск милей сплошной безоблачности,

Лазури южной ласковей любой.

Что ж удивляться нашей зачарованности?

Мы ту же муку знаем за собой.

 

* * *

Невская дельта поката.

Строем идут корабли

В светлую ночь без заката

И пропадают вдали.

 

Был бы бинокль — рассмотрели

Имя Святой на борту.

Словно сойдя с акварели,

Флаги скользят в темноту.

 

Влажно среди полудремы

Дышат и липа и дуб.

В темных домах не знакомы

С жаром и сухостью губ.

 

Вечная стужа в парадных,

Вымазан мелом рукав,

И поцелуи прохладны,

Без обязательств и прав.

 

Сырости въедливый запах

Из переулка сквозит.

Как Чаадаев, на запад

Облачко в полночь летит.

 

На подоконнике книгу

Ветер листает всю ночь,

Чтобы к заветному мигу

Пересказать все точь-в-точь.

 

* * *

У кораблика речного нет названья,

Только номер, и почти не видно дыма.

Он, похожий на последнее желанье

Осужденного на казнь, крадется мимо.

 

Кто плывет на нем — под стать царю Улиссу,

Повидавшему Коцит, и Стикс, и Лету.

Этот город с дном двойным и виден снизу

По-другому, чем прижавшись к парапету.

 

Так темна моста чугунная изнанка,

Словно вдруг цветной ковер перевернули.

Разговор под ним звучит, как перебранка,

Как ночная перекличка в карауле.

 

Всхлипы, жалобы, полуподвальный холод,

Ветерок потусторонний гладит темя.

Всё казалось: навсегда нам этот город

Дан в подарок, — нынче вижу, что на время.

 

* * *

Не пойти ли мне к сфинксам фиванским у нас на Неве,

Грозноликие, с чудною башенкой на голове,

Не спросить ли о чем-нибудь их или лучше загадку

Попросить загадать, словно бросить им вызов, перчатку?

 

И, снимая перчатку, подумать: ну всё, я погиб!

Почему же погиб? Разгадал же загадку Эдип,

Вдруг и я отгадаю — над хмурой Невой крутобровой?

Иль за тысячи лет никакой не придумали новой?

 

Или долгая жизнь ожидания их превзошла?

Та загадочка простенькой, будничной слишком была —

И чуть-чуть простодушной глубокая кажется древность,

Или нет ничего удивительней, чем повседневность?

 

Детство, взрослые годы и старость — обычный удел.

Как они ни грустны, потрясений бы я не хотел,

Революции я не хотел бы — не лучше ли будни?

Сфинксы быть не велят безогляднее и безрассудней.

 

Канал

Вот Грибоедовский канал,

Удобный для знакомства,

Где старый друг меня снимал

Для славы и потомства.

 

Я здесь, как ангел на лету,

Окутанный туманом,

На узком Банковском мосту

С настилом деревянным.

 

Четыре чудища одной

Удержаны заботой,

И восемь крыл во мгле сырой

Сверкают позолотой.

 

Бумажный сор у моего

Носка юлит неслышно.

Со славой, друг мой, ничего,

Пора сказать, не вышло.

 

Но так прекрасен дом, канал,

Край неба дымно-алый,

Как будто все сбылось, что ждал,

И сверх того, пожалуй.

 

Дом

Я хотел бы пожить в этом доме,

Чтоб окно выходило на Крюков зелёный канал.

Наяву его помню и в архитектурном альбоме.

Тополь на фотографии стынет, — под ним я стоял.

 

Два атланта вздымают ненужную тяжесть при входе

В тьмою залитый двор, где, как в склепе, темно.

Вы не сразу шагнёте

В эту темень, помедлите: а, пропадать всё равно!

 

Может быть, во Флоренции, в Риме, где ищут спасенья

От палящего солнца, уместны такие дворы.

На фасаде — орнамент: какие-то хитросплетенья,

Средиземного лета дары.

 

Кое-где завиток с мавританским тяжёлым изгибом.

Что-то я в этом доме ни разу жильцов не видал.

То ли все заболели каким-то особенным гриппом,

То ли дверь запирают на Крюков канал.

 

Может быть, я смотрел бы на тусклую воду канала

Из того углового окна —

И другая судьба обнимала б меня, обминала,

И другие твердил бы стихи, адреса, имена…

 

* * *

Эта улочка странный имеет затерянный вид.

К дому дом прислонён, как в сушилке посуда.

То ли вспомнить Париж норовит,

То ли Вену? Оставь, не ищи: никуда, ниоткуда.

 

На другой стороне разметался Таврический сад,

Развалился, расселся, разлёгся, как в кресле на ножках

Полусогнутых, тени обивочной тканью лежат

На вертлявых дорожках.

 

На закате багровом, как будто опять Олоферн

Головой поплатился, лучи, как сказали б, в экстазе

Обнимают эклектику, молодцеватый модерн,

Кружевные балконы в чугунно-растительной вязи.

 

Вот не думал, что буду вблизи этой пышности жить,

Вдоль ограды ходить, в «Мойдодыре» воспетой.

Как петляет судьба! — в самом деле похожа на нить.

Поклянусь, что прохожий идёт с Биржевою газетой.

 

Получились три комнаты, кажется, вместо одной.

Объяснили жильцы, что они к посещеньям привыкли.

Где кристалл ясногранный, воскрылья и сон золотой?

Всё в смертельном расплавилось тигле!

 

Спят жрецы, прорицатели; я здесь, увы, ни при чём,

Гость невнятный, туманный.

Почему-то сравнить все хотят этот век с серебром.

Если так, то к концу оловянный он стал, деревянный.

 

Постучаться мне не к кому. Тёмный, обшарпанный вход,

Запустенье, потери.

Но поэзии это, быть может, на пользу идёт,

Как туман бледноокий шершавой парижской химере.

 

* * *

Замечтаться в саду, заглядеться на клумбу

Золотых ноготков, обойти Ниобею,

Не взглянув на нее, — и наткнуться на тумбу,

Преграждавшую въезд экипажей в аллею,

 

Чертыхнуться, ушиб растирая рукою,

Сделать шаг, еще шаг: обошлось, слава богу,

Через мостик чугунный пройти над рекою

И потом через луг, сокращая дорогу,

 

Вот и дом с белоснежным фронтоном, лепниной,

И при входе два мраморных льва бесполезных,

И привратник с приветливо-приторной миной,

И парадные залы с чехлами на креслах,

 

Привиденье стола, привиденье картины,

Привиденье укутанной в белое люстры,

«Завтра снимут их», — прелесть другой половины

И уют, и удобства, и скрипы, и хрусты,

 

Комната со Стейнвеем, а в северном, правом,

Затененном крыле есть другая, с Бехштейном

И веджвудскою вазой, и Вакхом курчавым,

И три комнаты с выходом в садик отдельным,

 

Где никто не найдет: ни приятель, лукаво

Усмехающийся, ни недоброжелатель,

Ни слепая, на ощупь бредущая слава

С запоздалой улыбкой и счетом к оплате,

 

Можно сесть за работу, а можно лентяем,

Взяв графинчик, устроиться, — разве не ясно?

Или поговорить в уголке с попугаем,

Говорящим прекрасно: «Пррекррасно, пррекррасно…»

 

Таврический сад

Тем и нравится сад, что к Тавриде склоняется он,

Через тысячи верст до отрогов ее доставая.

Тем и нравится сад, что долинам ее посвящен,

Среди северных зим — берегам позлащенного края,

 

И когда от Потемкинской сквозь его дебри домой

Выбегаю к Таврической, кажется мне, за оградой

Ждет меня тонкорунное с желтой, как шерсть, бахромой,

И клубится во мгле, и, лазурное, грезит Элладой.

 

Тем и нравится сад, что Россия под снегом лежит,

Разметавшись, и если виски ее лижут метели,

То у ног — мушмула и, смотри, зеленеет самшит,

И приезжий смельчак лезет, съежившись, в море в апреле!

 

Не горюй. Мы еще перепишем судьбу, замело

Длиннорогие ветви сырой грубошерстною пряжей,

И живое какое-то, скрытое, мнится, тепло

Есть в любви, языке — потому и в поэзии нашей!

 

Тень

В Таврическом саду моя пребудет тень.

Я чаще здесь гулял, чем кто-нибудь из прочих

Поэтов. Блок бывал здесь, но не каждый день:

Раз пять, быть может, шесть; Ахматова не очень

 

Любила этот сад, поскольку Гумилёв

С хозяином, увы, не ладил с круглой башни;

Претендовать Кузмин на это место б мог,

Но он предпочитал другой, в котором шашни

 

Игривые в своей «Форели» описал:

В Таврическом саду огреть за это палкой

Могли, а то и вслух сказать: «Каков нахал!»,

Петлица пострадать могла с ночной фиалкой.

 

Вот Анненскому я чугунную скамью

Поставил бы в саду, а сам убрался б к чёрту,

Да в Павловске ему привычней к забытью

Клониться и внимать рояльному аккорду.

 

Сад сумрачен, ему разбросанность к лицу,

Не вытянут в струну, не чахлый он, не узкий,

Мне нравится, что он разбит по образцу

Английскому, а не расчерчен по-французски,

 

Что светел он, тенист, неровен, кое-где

Взбирается на холм, спускается в низину,

Что уточек скользит армада по воде,

Безмолвен старый дуб и гол наполовину.

 

Итак, придётся мне свою оставить тень

В Таврическом саду, а памятник в сравненье

С ней — пошлость, ерунда, бесстыдство, дребедень:

Сирень не приведёт весной его в волненье.

 

Сад

Через сад с его кленами старыми,

Мимо жимолости и сирени

В одиночку идите и парами,

Дорогие, любимые тени.

 

Распушились листочки весенние,

Словно по Достоевскому, клейки.

Пусть один из вас сердцебиение

Переждет на садовой скамейке.

 

А другой, соблазнившись прохладою,

Пусть в аллею свернет боковую

И строку свою вспомнит крылатую

Про хмельную мечту молодую.

 

Отодвинуты беды и ужасы.

На виду у притихшей Вселенной

Перешагивайте через лужицы

С желтовато-коричневой пеной.

 

Знаю, знаю, куда вы торопитесь,

По какой заготовке домашней,

Соответственно списку и описи

Сладкопевца, глядящего с башни.

 

Мизантропы, провидцы, причудники,

Предсказавшие ночь мировую,

Увязался б за вами, да в спутники

Вам себя предложить не рискую.

 

Да и было бы странно донашивать

Баснословное ваше наследство

И печальные тайны выспрашивать,

Оттого что живу по соседству.

 

Да и сколько бы ни было кинуто

Жадных взоров в промчавшийся поезд,

То лишь ново, что в сторону сдвинуто

И живет, в новом веке по пояс.

 

Где богатства, где ваши сокровища?

Ни себя не жалея, ни близких,

Вы прекрасны, хоть вы и чудовища,

Преуспевшие в жертвах и риске.

 

Никаких полумер, осторожности,

Компромиссов и паллиативов!

Сочетанье противоположностей,

Прославленье безумств и порывов.

 

Вы пройдете — и вихрь поднимается —

Сор весенний, стручки и метелки.

Приотставшая тень озирается

На меня из-под шляпки и челки.

 

От Потемкинской прямо к Таврической

Через сад проходя, пробегая,

Увлекаете тягой лирической

И весной без конца и без края.

 

* * *

Этот сад, что над Невкой Большой,

Над зелёной волной нависает,

Над моей нависает душой

И меня от печали спасает

 

А в конце ленинградской весны,

Распускаясь под ветром холодным,

Затмевает он страшные сны

Сном легчайшим своим мимолётным.

 

Словно парусный бриг, на ветру

Вдоль сверкающей Невки несётся,

Как Полтава, безумцу Петру

Где-нибудь прошумит и зачтётся.

 

Хорошо в нём тебя целовать,

В твоих петлях петлять с непривычки,

Хорошо в нём тебя вспоминать

И подсвистывать маленькой птичке.

 

* * *

Где теперь? Где-нибудь на Тобаго теперь, в Тринидаде,

Через тысячу лет,

Что похожи на миг, что похожи на сон, бога ради,

Сколько спал я, скажи, без подушки и полуодет?

О, когда б не часы на дубовом комоде, в засаде,

Мы б не знали, какой это час, это мир, это свет!

 

Помнишь, двое узнать не смогли почему-то друг друга

В мире новом? Представь: буду черным, чернее чернил,

И не вспомню, вот мука,

Ни строки я из тех, что, находчивый, здесь сочинил,

Не умеющий, впрочем, тростник отличить от бамбука,

Но за рифмой спуститься готовый хоть в Нижний Тагил.

 

Как сейчас маттиолам, минуя дворовую клумбу,

Говорю я: спасибо, — за то, что на запах вели

В полутьме, так, быть может, сказать Христофору Колумбу,

Что увел корабли

Из Испании в ночь, доверяя волшебному румбу,

Буду рад, если там, на краю мы сойдемся земли.

 

Так запомни пароль: Где наш дом? За Таврическим садом!

Отвечать надо сразу, короткою фразой одной.

Для идущего рядом

Это абракадаброй покажется — значит, чужой!

Отойди. Извинись. Постарайся рассеянным взглядом

Охладить его пыл под тропической красной луной.

 

Летний сад зимой

Летний сад похож зимой на кладбище,

Словно лето в нём похоронили.

Что-то в этом роде Мандельштам ещё

Говорил в своём блаженном стиле.

 

Мы скромнее скажем, простоватому

Языку привержены и слогу,

Что привыкнуть к домику дощатому

Нелегко ни цезарю, ни богу.

 

Можно ли в гробу стоять навытяжку

День за днём, всю зиму, неподвижно?

Силу где такую взять и выдержку —

Ничего ж не видно и не слышно!

 

И не всякий бог сумел отважиться —

Скажем, Пан — пожить в такой могиле.

Вот и мы с тобой ни разу, кажется,

В Летний сад зимой не заходили.

 

* * *

Люблю невзрачные сады

На скучных улицах убогих,

Их запылённые кусты,

Их беспризорные чертоги,

Где отпрыск царственных кровей,

Дуб полунищий, обветшалый

Раскинул ржавый свод ветвей,

Царей потомок захудалый.

 

Люблю запущенность аллей,

И не аллей — двух-трёх дорожек,

Люблю отсутствие скамей,

Люблю глухих пять-шесть окошек,

Несимметрично, кое-как

В слепой стене пробитых, — кто-то

Владеет роскошью, бедняк:

С ним эта тень и позолота!

 

Куда ходили мы с тобой,

Где ждал тебя я, у химчистки?

Валялся жёлудь под ногой,

Торчал замшелый камень склизкий,

Я тоже в сырости погряз,

Я тоже залит бледным светом.

Где настигает счастье нас?

Кто позаботился об этом?

 

* * *

Спасибо за низшую милость —

Аллеи глубокую тень,

Где вечную свежесть и сырость

Вдыхаешь и в солнечный день.

 

О да, петербургская влажность

Мне с детства на вырост дана.

Подумаешь, экая важность,

Но слита с душою она.

 

И в самом запущенном сквере

Душа проникает на миг

В какие-то тесные двери,

В какой-то глубокий тайник.

 

А высшая милость, быть может,

Окажется слишком сухой,

Прогорклой, ничуть не похожей

На сумрачный сад за Невой.

 

* * *

Потому, может быть, и великий

Этот город, что в сумерках пряча

Нас, рассчитан на громкие крики,

Для рыдания создан и плача.

 

Там, в Европе, рыдать — некрасиво,

Слишком узко на улицах, тесно.

А у нас не услышать надрыва

На Обводном, на Пряжке безвестной.

 

И на Карповке тоже неплохо,

Там, где сад Ботанический, тёмный,

И на Невке Большой — без подвоха,

И на Малой, безлюдной, укромной.

 

Я могу тебе дать и поближе

Адресок, на Неве, за Шпалерной.

Боже мой, для того, кто обижен,

Этот город и создан, наверно.

 

Для того, кто пугливее тени

И несчастнее раненой крысы.

Что за ужасы! Бедный Евгений,

Секретарши, портнихи, актрисы.

 

Говорю, потому что я знаю,

Потому что я прожил большую

Жизнь, и часто ходил в ней по краю,

И обжёгся, и на воду дую.

 

* * *

Закончим среди снегопада,

А начали путь под дождём,

Покуда от Летнего сада

До Зимней канавки дойдём.

В снегу нержавеющий тополь

Зелёные листья растряс.

О город, о тёмный некрополь

Погод, обнимающих нас.

 

* * *

Белой ночью кажется: дыханье

Затаила сонная Нева,

И стоят вдоль набережной зданья —

Мыслящие существа.

 

Мыслю — следовательно, существую.

Параллелепипеды, кубы

Норовят постигнуть мысль чужую

И понять любителя ходьбы.

 

Человек же думать не умеет:

Полугрезит, бедный, полуспит,—

Он и впрямь, как камень, цепенеет,

Известняк он, мрамор и гранит.

 

Памятник архитектуры,

Монумент Тоски и обелиск

Горя, слепок Мрачности — с натуры,

Барельеф Беды и смертный Риск.

 

Он идет, его как будто нету,

Умоляя вещество,

На Неву глядящее, как в Лету,

Эту мысль додумать за него.

 

* * *

Б. Ф. Фёдорову

 

Медузы-горгоны, драконы, грифоны,

И сфинксы, и львы, их топтанье, терпенье,

Ограды украсив собой и балконы,

Мосты и фронтоны — и впрямь загляденье, —

Преданьям верны, соблюдая законы, —

Едва ли не лучшая часть населенья.

 

А жёсткие когти, а страшные пасти,

Звериный оскал — это всё напускное.

В душе они кротки, их мнимые страсти

Внушают лишь радость и чувство покоя.

 

Извечные символы славы и власти,

Они и не знают, что это такое.

И бомб никогда ни в кого не метали,

И на площадях никого не казнили,

Под грозными флагами не выступали,

Не мчались в зашторенном автомобиле.

 

Быть может, в граните,

Быть может, в металле

Мы были бы лучше,

Счастливее были?

 

* * *

Архитектура первых пятилеток

Встречает нас из-за зеленых веток

Структурой камня, грубой и нагой,

И чувствую: я не хочу другой!

Поставленный фасадом против ветра,

Дом кажется мечтою геометра,

Двухкрылой и прозрачной, в разворот

Напоминая первый самолёт.

 

На крыше, не по климату, солярий,

Террасы для общественных собраний,

Балконы, переходы, этажи, —

Во всём сквозит высокий строй души.

Война кастрюлям, кухням и заботам!

Дом кажется не домом — Дон-Кихотом!

Вот он стоит сейчас перед тобой

В кольце других — и так и рвётся в бой!

 

Белые ночи

Пошли на убыль эти ночи,

Еще похожие на дни.

Еще кромешный полог, скорчась,

Приподнимают нам они,

Чтоб различали мы в испуге,

Клонясь к подушке меловой,

Лицо любви, как в смертной муке

Лицо с закушенной губой.

 

* * *

Май жестокий с белыми ночами…

А. Блок

 

Жаль занавешивать белую ночь

Шторой, как статую, под покрывалом

Прятать, она, словно царская дочь,

Счастьем запретным влечет, небывалым,

Ей бы стоять в пантеоне богов

Рядом с Афиной или Афродитой,

Если б до невских доплыть берегов

Мог Одиссей, южной ночью накрытый.

 

Все-таки видишь, как нам повезло

В дальнем краю, на окраине мира?

Отодвигаются горе и зло,

Залита белою ночью квартира,

Хочешь — читай, а не хочешь — иди

Шагом по улице быстрым и бодрым.

Пусть даже гибель грозит впереди —

Под покровительством ты и присмотром.

 

* * *

Грибоедов, на площади сидя в кресле,

Скажет Пушкину: Вам надоест стоять.

Посидим, может быть, у вокзала вместе?

И до Царского близко, рукой подать.

 

Пушкину в самом деле стоять несладко

В позе, можно сказать, танцевальной, он

В центре города, — слишком его повадка

Вдохновенна, — витийствовать принужден.

 

Ах, как было б уютно, как было б ладно,

Дельно, всех преимуществ не перечесть,

Александру Сергеевичу приватно

К Александру Сергеевичу подсесть.

 

Флора

Шагаю, как по коридору,

По саду Летнему, пока

Богиню каменную Флору

Не узнаю издалека.

 

О, восемнадцатого века

Тоска по сельской простоте!

Богиня Флора — страсть и нега,

Гирлянда роз на животе.

 

Как легок шаг ее проворный!

Как оживляет общий ряд

Ее пастушечий, просторный

И легкомысленный наряд!

 

Откуда эта безмятежность?

Какая радость впереди?

Что за лукавая небрежность

В рубашке, съехавшей с груди!

 

Не с озорством, не с вожделеньем —

Богиня Флора! — нем и тих,

Я отрываюсь с сожаленьем

От скромных прелестей твоих.

 

* * *

А в Мойке, рядом с замком Инженерным,

Мы донную увидели траву...

Итак, река, как все земные реки,

Как Суйда или Оредеж, хотя

С прекраснейшим чудовищем навеки

Обручена, завися от дождя

Не больше, чем от поручней чугунных,

Опор гранитных, рослых фонарей.

И все-таки в ее подводных струнах

Натянутых есть что-то от полей,

Кустарника, лужаек, сенокоса.

Парадная, она вам не канал!

И склонна невзначай простоволосой,

Неприбранной вбежать в дворцовый зал,

Отдернуть штору, тенью бледнолицей

Мелькнуть в окне, пропеть, прошелестеть...

Так женщину, наверное, в царице

Кому-нибудь случалось разглядеть.

 

Любимая, что мы еще подметим?

В какой заглянем двор, в каком саду

Скамью найдем под липой, на две трети

Облитой солнцем, прячась в темноту,

Отбрасываемую нижним слоем

Густой листвы? Как сырость веселит,

Попахивающая перегноем

Культурной почвы, славы и обид —

Трехвекового честного служенья

Морскому ветру, музам и мечте

Среди невзгод, обратного теченья

И судорог, бегущих по воде!

 

И голову кладя мне на колени,

Как вещь, едва ли что-нибудь с душой

Имеющую общее, — мгновенье

Лежишь, быть может, донною травой

Себя в безвольно-вытянутой позе

Смиренно ощущая — ни тоски,

Ни горечи, — и горести относит,

И волосы, и холодит виски.

 

Прогулка

Итальянец назвал наше лето зеленой зимой.

В самом деле нежарко.

Плащ накину, пойду погуляю под мокрой листвой.

Жизнь покажется вроде подмоченного подарка.

Постою над Невой.

 

Посмотрю, как припухла ее голубая губа.

О, вторая Венеция! Тем, кто не видели первой,

Улыбнется судьба

И подсунет то шпиль, то фасад с почерневшей

Минервой.

 

Кто нам сбивчивый ритм небывалый диктует? Ходьба.

Хорошо у реки.

Те, кто были в Венеции, стали бедней на виденье,

На мираж, на иллюзию. Невских мостов позвонки,

Их дрожанье, гуденье.

 

Как люблю серебро это тусклое, блеск, сквозняки.

Этот выступ лепной,

Вороватого малого с фановой толстой трубой

Узловатой — под мышкой,

Эти лужи и в них акварели клочок голубой,

Эти липы с мальчишеской коротковатою стрижкой.

 

А вчера мне приснилось, что я заблудился в метро

И никак на поверхность не выбраться: «Мира», «Лесная»,

«Елизаровская»... По тоннелям летел, как ядро,

Поезд, сон обгоняя,

В лабиринте подземном — слепое, стальное нутро.

 

И когда показалось, что мне никогда наяву

Не увидеть уже ни Васильевский остров, ни Биржу,

Я зашелся в тоске, я подумал: не переживу.

Распоролась по шву

Жизнь, и вскрикнул во сне, и проснулся, и понял: увижу.

 

У памятника

Ну что же, что в ложноклассическом стиле

Есть нечто смешное, что в тоге, в тумане

Сгустившемся, глядя на автомобили,

Стоит в простыне полководец, как в бане?

 

А мы принимаем условность как данность.

Во-первых, привычка. И нам объяснили

В младенчестве эту весёлую странность,

Когда нас за ручку сюда приводили.

 

И пусть он нелеп, и пусть поза напыщенна,

И пусть этот мрамор — дешёвый и ломкий,

Но в нём, как в окне, открывается истина,

Простая, земная, без всякой уловки.

 

Он смотрит не вдаль, не на знамя, не гордо,

А будто сквозь время, сквозь шум и рекламу,

И видит не площадь, не город, не орды,

А мальчика с мамой, идущего рядом.

 

Прогулки

 

1

У дома с мраморной доской,

Чтоб знали мы, где жил Кутузов,

Кораблик вертится речной

И трется угольщика кузов.

 

Иду в сиянии дневном,

Вдыхая ветер и прохладу,

И волны синим табуном

Бегут к зеленому фасаду.

 

Вот счастье! Яркий синий день.

Блеск облаков над Летним садом.

И чья-то призрачная тень,

Рука в руке, со мною рядом.

 

На все внимательно глядит,

Сличая с тем, как раньше было.

— Ты мой вожатый, — говорит, —

Веди меня, я все забыла.

 

2

С плащом на руке, с ветерком,

С волной, шелестящей под боком, —

Таким, отстранившись тайком,

Запомнить себя ненароком.

 

Вблизи надувных облаков,

На фоне припухлого сада,

Когда ни любви, ни стихов,

И, может быть, счастья не надо.

 

О, только б свобода одна

Сюда, как озон из-под спуда,

Текла, никому не видна,

И листьев топорщилась груда.

 

Поскольку свобода одна —

Достойная жизни подкладка,

Не шелк и не холст, лишь она,

Во тьме шелестящая сладко,

 

Готовая к дружбе в листве

С подробностью ветра любою,

С морщинкою на рукаве,

С отогнутой кверху полою.

 

* * *

И воздух и вода, и смена дня и ночи,

И солнце с двух часов на письменном столе

Прекрасно так сошлись, и липы вдоль обочин

У Пулковских холмов — для жизни на Земле.

 

Чего тебе ещё? Исакий в отдаленье,

И скатерть под рукой, цветы и бахрома,

И милая с тобой, какое совпаденье!

И дружба, и стихи, и грусть, и жизнь сама.

 

Чего тебе ещё? Так синяя изрыта

Поверхность на реке, что весело глядеть,

И тени, и огни, и если что забыто,

Нельзя ли обойтись и больше не жалеть?

 

Но в том-то и беда, а может быть, отрада,

Что кроме ветерка, прохлады и воды

Для жизни нам с тобой ещё так много надо!

Всё то, за что готов расстаться с жизнью ты.

 

* * *

Короткие и толстые, — про волны

В Неве сказала, дышащей сурово.

Как все определенья своевольны!

Но эти два как бы толстовских слова

Нас рассмешили. Ветер от залива

Гнал воду вспять, чернела, прибывала.

Как трудно жить таинственно, счастливо!

Чтоб научиться жить так — жизни мало.

 

И не учились мы, и не умели.

Но иногда почти что получалось:

Нас подводила к чудной этой цели

Верней всего какая-нибудь малость,

Намёк, улыбка, два-три точных слова,

И фон, конечно, тоже что-то значил, —

Кипенье волн, холодная основа

Прилива сил и радости горячей!

 

* * *

Бледнеют закаты,

пустеют сады

от невской прохлады,

от яркой воды.

 

Как будто бы где-то

оставили дверь

открытой — и это

сказалось теперь.

 

И чувствуем сами:

не только у ног,

но и между нами

прошел холодок.

 

Как грустно! Как поздно!

Ты машешь рукой.

И город — как создан

для дружбы такой.

 

Он холод вдыхает

на зимний манер

и сам выбирает

короткий размер.

 

И слово «холодный»,

снежиночка, пух,

звучит как «свободный»

и радует слух.

 

* * *

Этот вечер свободный

Можно так провести:

За туманный Обводный

Невзначай забрести

Иль взойти беззаботней

Чем гуляка ночной,

По податливым сходням

На кораблик речной.

 

В этот вечер свободный

Можно съежиться, чтоб

Холодок мимолетный

По спине и озноб,

Ощутить это чудо,

Как вино винодел,

За того, кто отсюда

Раньше нас отлетел.

 

Наконец, этот вечер

Можно так провести:

За бутылкой, беспечно,

Одному, взаперти.

В благородной манере,

Как велел Корнуол,

Пить за здравие Мери,

Ставя кубок на стол.

 

* * *

Вдруг — ясный день, нежданный вдруг просвет,

Как в темной ссоре ласковое слово.

Нигде, нигде такого солнца нет,

Средь мглы и сна — желанного такого!

 

Вдруг — нежный блеск, и грубая стена

В роскошный желтый шелк переодета.

Не город — жизнь в нем преображена.

Как влажен куст и пестр! — да что же это?

 

Вдруг — светлый час в истории, скупой

На кроткий взгляд и долгие поблажки.

Вдруг — громкий смех на площади пустой

И луч на ней, играющий в пятнашки.

 

Как благодарны мы ему! Нева

Свинцова? Нет, светла, золотогрива!

Где так еще пылает голова,

Свежа листва и радость тороплива?

 

* * *

Сирень персидская стоит как облака

На поле Марсовом... Из черного мешка

Я жребий вытянул, явясь на свет, счастливый:

Сирень персидскую и ветер прихотливый.

 

Какая пышная лиловая чалма!

Взгляд поднимается как бы на холм с холма.

Под ней я сиживал, она благоволила

Ко мне — и выдержать мне это трудно было.

 

На лоб съезжала мне, топорщилась у глаз,

Нет и пяти минут, а кажется, что час

Прошел... туманилась и плавилась с усердьем.

Что делать с вечностью, как справиться с бессмертьем?

 

Я ерзал, нервничал... в количестве таком,

С такою щедростью... вставал, бочком, бочком

Шел прочь, оглядываясь... пенная, сквозная,

На две недели к нам ошибкой забредая.

 

* * *

Чего действительно хотелось,

Так это города во мгле,

Чтоб в небе облако вертелось

И тень кружилась по земле.

 

Чтоб смутно в воздухе неясном

Сад за решеткой зеленел

И лишь на здании прекрасном

Шпиль невысокий пламенел.

 

Чего действительно хотелось,

Так это зелени густой,

Чего действительно хотелось,

Так это площади пустой.

 

Горел огонь в окне высоком,

И было грустно оттого,

Что этот город был под боком

И лишь не верилось в него.

 

Ни в это призрачное небо,

Ни в эти тени на домах,

Ни в самого себя, нелепо

Домой идущего впотьмах.

 

И в силу многих обстоятельств

Любви, схватившейся с тоской,

Хотелось больших доказательств,

Чем те, что были под рукой.

 

* * *

С тобой, со мной, с продрогшим садом

Случится мягкая зима.

Окинешь город долгим взглядом:

Какие черные дома!

 

Блестит фонарь заиндевелый,

И пешеход во мгле дневной,

На миг сойдя с панели белой,

Идет по черной мостовой.

 

Ты тоже, хмурый и унылый,

Наставив ворот, смотришь вниз?

Не привередничай, мой милый!

Побойся бога, оглянись!

 

Полузаметен и неярок,

Как бы увиденный сквозь сон,

Таится город, как подарок,

Что неспроста преподнесен.

 

Тяжелый снег почти что льется,

Пар вылетает изо рта,

И болью в сердце отдается

Сырая эта красота.

 

* * *

Декабрьским утром черно-синим

Тепло домашнее покинем

И выйдем молча на мороз.

Киоск фанерный льдом зарос,

Уходит в небо пар отвесный,

Деревья бьет сырая дрожь,

И ты не дремлешь, друг прелестный,

А щеки варежкою трешь.

 

Шел ночью снег. Скребут скребками.

Бегут кто тише, кто быстрей.

В слезах, под теплыми платками,

Проносят сонных малышей.

Как не похожи на прогулки

Такие выходы к реке!

Мы дрогнем в темном переулке

На ленинградском сквозняке.

 

И я с усилием привычным

Вернуть стараюсь красоту

Домам, и скверам безразличным,

И пешеходу на мосту.

И пропускаю свой автобус,

И замерзаю, весь в снегу,

Но жить, покуда этот фокус

Мне не удался, не могу.

 

* * *

Что мне весна? Возьми ее себе!

Где вечная, там расцветет и эта.

А здесь, на влажно дышащей тропе,

Душа еще чувствительней задета

Не ветвью, в бледно-розовых цветах,

Не ветвью, нет, хотя и ветвью тоже,

А той тоской, которая в веках

Расставлена, как сеть; ночной прохожий,

Запутавшись, возносит из нее

Стон к небесам... но там его не слышат,

Где вечный май, где ровное житье,

Где каждый день такой усладой дышат.

 

И плачет он меж Невкой и Невой,

Вблизи трамвайных линий и мечети,

Но не отдаст недуг сердечный свой,

Зарю и рельсы блещущие эти

За те края, где льется ровный свет,

Где не стареют в горестях и зимах.

Он и не мыслит счастья без примет

Топографических, неотразимых.

 

* * *

Бог с ней, с любовью, лишь бы снова

В саду тенистом и сыром,

Вблизи сверканья голубого

Нам очутиться вчетвером.

 

Тех недомолвок и оглядок

Припомнить смысл полупустой.

О повторись со мной, припадок

Смешной общительности той!

 

И ты, единственное средство

От всех печальных новостей,

Невы прохладное соседство,

Блесни опять из-за ветвей.

 

Я вижу долгой той прогулки

Чудной развалец и размах,

Две в платьях легкие фигурки

И две фигурки в пиджаках.

 

Как легок сад, и как он зелен

И свеж в углах своих сырых,

Когда он кажется поделен

Не на двоих — на четверых!

 

Он закружился с нами рядом

И, бедный, ходит ходуном

От этой путаницы взглядов

И разговоров вчетвером.

 

* * *

Неслыханно город томим

Жарой; как пустая квартира,

Он гулок; ни тучки над ним.

Ампирная, пухом сухим

Забита мортира.

 

Пойду ли на Крюков канал,

Там трудится землечерпалка.

Вращается с грохотом вал,

Но как-то лениво: устал.

Себя ему жалко.

 

И если судить по стихам,

Которые волей железной

Ты тянешь, — ты выдохся сам.

Подруги в разъезде, друзьям

Звонить бесполезно.

 

Удушливый вьется дымок,

И стук на два такта.

Сейчас не рисуясь бы мог

Сказать себе, что одинок,

Да совестно как-то.

 

О север, ушедший на юг!

Ржавеет наряд твой зеленый.

Как будто в угаре разлук

Меняешь на граб и на бук

Заветные липы и клены.

 

Пески ли к дворцам прикипят

С пластами слюды и ракушек,

Сердечный ли вызреет ад, —

Вынослив, как тот земснаряд,

Не съеду с катушек.

 

Ползи, черпаковая цепь,

Подтягивай грунт к барабану.

Душа, твой характер нелеп,

Ты вся состоишь из зацеп,

Твердишь: не устану!

 

Окна

Коллекции моей не угрожают

Ни ржавчина, ни пыль. Хранится в ней

С полсотни ленинградских влажных окон.

Друзья мои, приятели, подруги

Дарили мне их, не подозревая

О том, как я их дар употреблю.

Окно на Охту, с шорохом трамвая,

Окно на сад, который так люблю.

 

Окно на поле Марсово, с персидской

Сиренью и гробницами. Окно

В колодец петербургский, с подворотней,

И дворницкой, и эхом, доносящим

Безумный разговор: окно открыто,

А разговор все жарче и странней...

А это — мне досталось от визита

Случайного, к друзьям моих друзей:

 

В нем — Карповка и, кажется, каштаны.

Мне свечи вертикальные в листве

Запомнились. (Когда-нибудь сверну

На Карповку и снизу сон проверю.)

А есть еще в коллекции — на Мойку

Окно, вблизи квартиры роковой.

На Лиговку, на порт, на новостройку

За ласковой Поклонною горой.

 

Как рыцарь тот, угрюмый нелюдим,

Не сплю: слепит меня моя забава.

«Я царствую! — могу сказать за ним. —

Послушна мне, сильна моя держава».

На «Русский дизель» дымное окно,

На Невку, с сонной мухой и моторкой,

На Кронверкский, и есть еще одно,

Квадратное, с узорчатою шторкой,

 

Которую легчайшая рука

Задергивала, прежде чем объятье

Раскрыть — лишь куст высокий зеленел,

Просвечивая сквозь льняные нити,

И влажный застилал глаза туман...

И если в сундуке порыться с краю,

Найдем еще окно на океан,

А может быть, на тундру, — я не знаю.

 

Еще окно, — хозяин мертв, но вид

На улицу в окне не изменился...

И словно укорачивая фокус

В проекционном фонаре, уткнусь

Усталым взглядом в бледное окно,

Июньское, на расстоянье шага,

И вздрогну: в нем лицо отражено

Чужое, но мои перо, бумага.

 

* * *

Приятель жил на набережной. Дом

Стоял, облитый тусклым серебром,

Напротив Петропавловки высокой.

К столу присядешь — невская вода,

Покажется, вот-вот войдет сюда

С чудной ленцой, с зеленой поволокой.

 

Мне нравился оптический обман.

Как будто с ходу в пушкинский роман

Вошел — и вот веселая беседа.

Блестит бутыль на письменном столе,

И тонкий шпиль сияет в полумгле,

И в комнате светло, не надо света.

 

Мне нравилось, колени обхватив,

Всей грудью лечь, приятеля забыв,

На мраморный холодный подоконник.

В окно влетал бензинный перегар.

Наверное, здесь раньше жил швейцар

В двухкомнатной квартире. Или дворник.

 

Уже приятель, стоя у стены,

Мечтал «увидеть чуждые страны»,

Но совестно играть в печаль чужую.

Зато и впрямь зеленая, заря

Мерцала так, что ей благодаря

Душа в страну летела золотую.

 

* * *

Мост прям и прост —

И умница,

И как помост

Над улицей.

Он знал:

Недаром светимся.

Он ждал,

Когда мы встретимся.

И туч

Не стало около:

Как луч,

Меня потрогала

Твоих зрачков

Иголочка.

Был мост Тучков,

Стал — облачков.

 

Острова

На Корсику, на Мальту, боже мой,

На Крит, на Кипр, ещё куда? На Родос

Счастливец прилетает, как домой.

На Суматру, к его услугам глобус,

 

На Яву, на Ямайку, если он

Экзотики любитель, на Багамы.

Или туда, где был Наполеон

Так одинок в конце великой драмы.

 

И в Англию, ведь Англия — страна,

В отличие от многих, островная,

И славится туманами она,

Своих соседей плохо понимая.

 

Что ж, в Англии я был, на Крите был,

Спасибо и за то, за берег плоский

Или скалистый, но всю жизнь любил

Елагин остров, Каменный, Крестовский.

 

Сон

Я ли свой не знаю город?

Дождь пошел. Я поднял ворот.

Сел в трамвай полупустой.

От дороги Турухтанной

По Кронштадтской... вид туманный.

Стачек, Трефолева... стой!

 

Как по плоскости наклонной,

Мимо темной Оборонной.

Все смешалось... не понять...

Вдруг трамвай свернул куда-то,

Мост, канал, большого сада

Темень, мост, канал опять.

 

Ничего не понимаю!

Слева тучу обгоняю,

Справа в тень ее вхожу,

Вижу пасмурную воду,

Зелень, темную с исподу,

Возвращаюсь и кружу.

 

Чья ловушка и причуда?

Мне не выбраться отсюда!

Где Фонтанка? Где Нева?

Если это чья-то шутка,

Почему мне стало жутко

И слабеет голова?

 

Этот сад меня пугает,

Этот мост не так мелькает,

И вода не так бежит,

И трамвайный бег бесстрастный

Приобрел уклон опасный,

И рука моя дрожит.

 

Вид у нас какой-то сирый.

Где другие пассажиры?

Было ж несколько старух!

Никого в трамвае нету.

Мы похожи на комету,

И вожатый слеп и глух.

 

Вровень с нами мчатся рядом

Все, кому мы были рады

В прежней жизни дорогой.

Блещут слезы их живые,

Словно капли дождевые.

Плачут, машут нам рукой.

 

Им не видно за дождями,

Сколько встало между нами

Улиц, улочек и рек.

Так привозят в парк трамвайный

Не заснувшего случайно,

А уснувшего навек.

 

* * *

Да, имперский. А вы бы хотели,

Чтобы он над безлюдной рекой

В длиннополой гранитной шинели

Обещал вам уют и покой.

 

Все равно что — смешная затея,

Воспаленного мозга игра —

Рим, избавленный от Колизея

И собора Святого Петра.

 

Ну, ребятки, тогда извините,

Ни стихи вам, ни проза ничуть

Не нужны: в тесноте — не в обиде

Жить бы в Нальчике вам где-нибудь.

 

То-то радость! Адепты распада,

Обличители зла, леваки,

Ни ампира, ни шпиля не надо,

Ни крылатого ветра с реки.

 

И давно рассчитаться пора бы,

Про Полтаву забыть и Гангут.

А чего не захватят арабы,

То китайцы у вас отберут.

 

* * *

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что черный дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома…

А. Пушкин

 

Скажи царю Петру спасибо за фонтаны,

Скажи царю Петру за статуи спасибо.

Он в европейские недаром ездил страны,

Дуб нравился ему и стриженая липа.

 

Ты скажешь: ерунда. Но это он Рембрандта

Велел купить, — с тех пор Давид с Ионафаном

Прощается у нас, другого варианта

И не представить нам, Давид в чалме с султаном.

 

И греко-римский миф он пригласил в Россию,

Нептуну придавал особое значенье.

Ни казней мы царю, ни пыток не простили,

И всё-таки Невы державное теченье.

 

И всё-таки дворцы и шпили Петербурга,

И ночь так хороша весной и невесома…

И есть еще одна великая заслуга,

А стоила она одну бутылку рома!

 

* * *

На петербургских старинных гравюрах

Снег не лежит на дворцах и скульптурах

И не идет никогда.

Вечнозеленые кроны густые,

А на Неве — мотыльки кружевные

И голубая вода.

 

Видно снесенную церковь Земцова,

Блещет зарытый канал.

Главного штаба еще никакого

Нет: вместо штаба — провал.

 

Пушкин еще не родился. Сгружают

Финский гранит, золотят, наряжают,

Щеголь глядит на возню.

Что-то еще выпирает неловко,

Но присмотритесь: идет подготовка

К майскому этому дню.

 

Едет читатель в карете куда-то

Цугом, с шутом и людьми...

Гоголь? Еще для него рановато,

Пусть подождет за дверьми.

 

Мойка, Фонтанка, Мильонная, Невский...

Улиц, где мог бы гулять Достоевский,

Нет. Значит, может не быть

Этих горячечных снов, преступлений?

Или, как дом, запланировал гений:

Строить здесь будут и рыть.

 

Что же до мест, где мы нынче гуляем,

Нет и в проекте их; где-то за краем

Рамки, гравюры, листа,

Там, где художник сорит и сдувает

Пыль, и само провиденье не знает,

Как повернёт и куда.

 

Автово, Дачное, Ржевка, Гражданка,

Купчино, хватит? Шушары, Ульянка

Вместо былых деревень.

Может, из этого ровного списка

Тоже ни слова не вынуть без риска,

Вычеркнуть чью-нибудь тень?

 

О, трудовая моя, типовая

Жизнь, ты сложна, как любая другая.

Внятны (поди, утаи!)

Каждому встречному, как планировка

Трёх твоих комнат, и в них — обстановка –

Смех твой и слёзы твои.

 

Два наводненья

Два наводненья, с разницей в сто лет,

Не проливают ли какой-то свет

На смысл всего?

Не так ли ночью темной

Стук в дверь не то, что стук двойной, условный.

 

Вставали волны так же до небес,

И ветер выл, и пена клокотала,

С героя шляпа легкая слетала,

И он бежал волне наперерез.

 

Но в этот раз к безумью был готов,

Не проклинал, не плакал. Повторений

Боялись все. Как некий скорбный гений,

Уже носился в небе граф Хвостов.

 

Вольно же ветру волны гнать и дуть!

Но волновал сюжет Серапионов,

Им было не до волн — до патефонов,

Игравших вальс в Коломне где-нибудь.

 

Зато их внуков, мучая и длясь,

Совсем другая музыка смущала.

И с детства, помню, душу волновала

Двух наводнений видимая связь.

 

Похоже, дважды кто-то с фонаря

Заслонку снял, а в темном интервале

Бумаги жгли, на балах танцевали,

В Сибирь плелись и свергнули царя.

 

Вздымался вал, как схлынувший точь-в-точь

Сто лет назад, не зная отклонений.

Вот кто герой! Не Петр и не Евгений.

Но ветр. Но мрак. Но ветреная ночь.

 

* * *

Вам не понравился бы Петербург десятых

Годов, не знаете вы ничего о нём!

Повсюду дворники с навозом на лопатах,

Что измельчён в труху и ходит ходуном

В июльском воздухе — от вихрей этих жёлтых

Не уберечь лица, и грубый гром колёс...

Но ни у Анненского нет об этом твёрдых

Стихов, ни Блок о том двух слов не произнёс.

 

* * *

В Петербурге мы сойдёмся снова,

Мандельштама пригласим.

Пусть сидит он, смотрит бестолково,

Где он, что он, что плохого с ним?

Всё в порядке. Ничего плохого.

Только слава и табачный дым.

 

Ни полёт с прыжком и пируэтом

Не отдав, ни арию — на слом,

Мы театру оперы с балетом

Предпочли беседу за столом

В измеренье этом,

А не в пышном, ложно-золотом.

 

Для такого редкостного гостя

На столе вина у нас букет:

Пыльный папский замок, как в коросте,

(Ничего хорошего в нём нет),

Мозельвейн, — в чём дело? Дело в тосте:

Сколько зим и сколько страшных лет!

 

Никакого пролетариата

С обращеньем к взрослому на ты.

Как же мучил честно, виновато

Он себя, до полной слепоты,

Подставляя лоб покатый

Под лучи всемирной пустоты.

 

Видит Бог, нет музыки над нами,

Той, что Ницше вытащил на свет.

Мы сейчас её добудем сами,

Жаркий повод, рифму и сюжет.

 

Потому и кружатся созвездья,

Что, поверх идейных пустяков,

Не столетье, а тысячелетье —

Мера для прозрений и стихов.

Час и два готов смотреть я,

Как он курит, к жизни не готов.

 

Вечной жизни. Что ж, пошире шторы

Для него раздвину на окне.

Что там? Башня, где ночные споры

При Иванове и Кузмине

В хороводы превращались, в хоры,

Мы без хоров справимся вполне.

 

Лишь бы сад Таврический зелёный,

Как волна морская, шелестел

И мотор нестрашный, полусонный,

На стихи полночные летел.

 

Я не знаю, чем закончить эти

Строфы. Нет в запасе у меня

Вывода. Зато стихи на сети

Не похожи, ночь — не западня,

И гуляет ветер

В плотных шторах, кольцами звеня.

 

* * *

Когда бы град Петров стоял на Черном море,

Когда бы царь в слезах прорвался на Босфор,

Мы б жили без тоски и холода во взоре,

По милости судьбы и к ней попав в фавор.

 

В каналах бы тогда плескались нереиды,

Не так, как эта тварь в снегу и синяках,

Не снились бы нам сны, не мучили обиды,

И был бы здравый смысл в героях и богах.

 

Когда бы град Петров с горы, как виноградник,

Шпалерами сбегал к уступчивым волнам,

Не идол бы взлетал над бездной, Медный Всадник

Не мчался б, приземлясь, по трупам, по телам.

 

Тогда б ни топора под мышкой, ни шинели,

Венеция б в веках подругой нам была,

Лазурные бы сны под веками пестрели,

Геракловы столпы, икаровы крыла.

 

* * *

Попадая в какой-нибудь новый район,

Петербург так разросся, его не узнать,

Видишь город, который назвать Вавилон

Можно было бы, древнему царству под стать,

Впрочем, мог бы Москвой быть, и Липецком он,

И Самарой, и башен в нём не сосчитать.

 

Эти тысячи окон, куда ни взгляни,

Отовсюду глядят на тебя, ты в плену,

Ты в объятьях окраинной, дальней родни,

В высоту распростёршейся здесь и в длину,

Обособь-ка, попробуй от всех заслони

Свою жизнь, огради в этом улье — одну.

 

Парфюмерия, клиника, мини-кафе,

Киноклуб, разумеется, и стадион,

И такой же узорный продмаг, как в Уфе,

И такой же, как в Кинешме, дамский салон,

Тут и стоматология, их даже две,

Ресторан «Привилегия» — ты удивлён.

 

Эти башни похожи на куб, на корму,

На ракету, на шар — как-то странно в нём жить.

Здесь родись — и была бы Нева ни к чему,

Раз в году её видел бы ты, может быть.

Посочувствуешь Господу Богу, — ему

Каково всех утешить, понять, ублажить?

 

Неохватный, и впрямь неподъёмный объём,

Доходящий до финского леса размах,

Но не будем, не будем жалеть ни о чём,

Петербургское солнце блеснёт в облаках,

«Петроградское небо мутилось дождём»,

И на Невском мутится, и здесь, в Озерках.

 

* * *

Со Смоленского кладбища ехали мы

В полегчавшем автобусе — прочь,

На поминки, в апреле, остатки зимы

Как руины лежали точь-в-точь,

По обочинам — залежи снега и тьмы.

Жаль нам было жену его, дочь.

 

А весенний огонь разгорался, текло

С крыш, автобус бежал, дребезжал,

Плохо знал я места эти — их развезло,

Грязь дымилась, и лед оплывал.

Тормозил наш конек и дышал тяжело,

Натыкался квартал на квартал.

 

Вдруг увидел я улицу: шла под углом,

Вся в слезах, незнакомая мне,

В безмятежном небесном сиянье дневном

И каком-то младенческом сне,

Пощаженная горем, забытая злом,

От несчастий и бед в стороне.

 

Только в детстве я видел такой на подбор

Тесно сомкнутый каменный ряд,

Защищающий жизнь, ослепляющий взор,

Обещающий счастье и лад,

Солнцем залитый, стройный, дымящийся хор,

Непрерывную милость громад.

 

Что? Еще раз родиться? Всему вопреки.

И попробовать жизнь еще раз!

О, как нравятся мальчикам грузовики

И автобусы «ЗИЛ» или «ГАЗ»,

Тайны взрослых, — у страха глаза велики,

Тайны статуй, — железный каркас,

Великанш под карнизом глазные белки,

Чудо рук их лепных и гримас…

 

Это все только подступы, черновики —

И бессмертного счастья запас!

 

* * *

Фабричный кирпичный район городской,

Унылая местность — и если какой

В нем дом приютится, то как он печален,

Как будто подавлен своею судьбой,

Его как бы нет, он почти нереален.

 

Живут ли в нём? Или пустой он внутри?

На окнах висят занавески, смотри,

И ящик, а в ящике этом цветочки, —

О, желтые бархатцы, как янтари,

И ровно посажены, как по цепочке.

 

Неважно, что склады кругом, гаражи.

Цветочек, качайся, стекло, дребезжи,

Греми, грузовик, проноситесь, фургоны.

У жизни и здесь, в петербургской глуши,

Свои оправдания есть и резоны.

 

А кто говорит, что наскучило жить,

Его бы сюда привести, предъявить

Ему этот дом с задымлённым фасадом.

Есть чем утешаться, есть чем дорожить

И рядом с заводом, и рядом со складом.

 

* * *

Я шёл вдоль припухлой тяжёлой реки,

Забывшись, и вздрогнул у моста Тучкова

От резкого запаха мокрой пеньки.

В плащах рыбаки

Стояли уныло, и не было клёва.

 

Свинцовая, сонная, тусклая гладь.

Младенцы в такой забываются зыбке.

Спать, глупенький, спать.

Я вздрогнул: я тоже всю жизнь простоять

Готов у реки ради маленькой рыбки.

 

Я жизнь разлюбил бы, но запах сильней

Велений рассудка.

Я жизнь разлюбил бы, я тоже о ней

Не слишком высокого мнения. Будка,

Причал, и в коробках — шнурочки червей.

 

Я б жизнь разлюбил, да мешает канат

И запах мазута, весёлый и жгучий.

Я жизнь разлюбил бы — мазут виноват

Горячий. Кто мне объяснит этот случай?

И липы горчат.

 

Не надо, оставьте её на меня,

Меня на неё, отступитесь, махните

Рукой, мы поладим: реки простыня,

И складки на ней, и слепящие нити

Дождливого дня.

 

Я жизнь разлюбил бы, я с вами вполне

Согласен, но, едкая, вот она рядом

Свернулась, и сохнет, и снова в цене.

Не вырваться мне.

Как будто прикручен к ней этим канатом.

 

* * *

В одном из ужаснейших наших

Задымленных, темных садов,

Среди изувеченных, страшных,

Прекрасных древесных стволов,

 

У речки, лежащей неловко,

Как будто больной на боку,

С названьем Екатерингофка,

Что еле влезает в строку,

 

Вблизи комбината с прядильной

Текстильной душой нитяной

И транспортной улицы тыльной,

Трамвайной, сквозной, объездной,

 

Под тучей, а может быть, дымом,

В снегах, на исходе зимы,

О будущем, непредставимом

Свиданье условились мы.

 

Так помни, что ты обещала.

Вот только боюсь, что и там

Мы врозь проведем для начала

Полжизни, с грехом пополам,

 

И ткацкая фабрика эта,

В три смены работая тут,

Совсем не оставит просвета

В сцеплении нитей и пут.

 

* * *

Как горит на закате

Крепостная стена,

Как уложена кстати

Кирпичами она!

 

С кирпичом не сравнится

Ни один матерьял,

Так он влажно лоснится,

Так он сумрачно-ал!

 

И в Венеции дожи

Поощряли кирпич,

И Манчестера тоже

Без него не постичь.

 

О, фабричные стены,

Как пылаете вы

Кирпичом откровенным

В ответвленьях Невы!

 

И гранита не надо,

Мрамор здесь ни при чём

В этих отсветах ада

С райским призвуком в нём.

 

* * *

Невы прохладное дыханье

И моря Черного простор.

Для русской музы расстоянья

Меж ними нету с давних пор.

 

Как будто два окна в стихах у нас открыты,

И вот — божественный сквозняк

Сметает на пол все обиды

С летучим ворохом бумаг.

 

И нимфа невская глядит на нереиду,

Скосив зеленый глаз, волнуясь и дрожа,

Как на соперницу, и сердится для виду,

Но втайне думает: и вправду хороша!

 

Как Невский холоден и бледен в час рассветный,

Как утром призрачно и пасмурно в Крыму...

А тот, кто любит их, двух женщин любит, бедный:

Они подружатся — и отомстят ему.

 

Та снится синею, затем что та — зеленой,

Потом меняются, одалживая цвет,

И каплю пресную запив глотком соленой,

То топчешь галечник, то гладишь парапет.

 

* * *

Тусклы краски на палитре: черный, серый, извините!

Хорошо сейчас на Кипре, хорошо сейчас на Крите.

 

Василеостровских линий по-январски вид суровый.

Я фиалковый и синий цвет люблю, еще лиловый.

 

Я должник ваш, я задолжник, — все равно не ждать же лета,

Хорошо, что не художник, обойтись могу без цвета.

 

По Двенадцатой, в пещерной тьме, уныло-безотрадной,

К памятнику Крузенштерна подойти в снегу приятно.

 

В белой шапке он, как в митре, снег на бронзе, на граните.

Хорошо сейчас на Кипре, хорошо сейчас на Крите.

 

Плаванием кругосветным соблазняет он прохожих.

Приглядись: мечта не тщетна, и тоска не вечна тоже.

 

* * *

Как любит памятники маленький народ!

Все скверы бронзою уставлены, гранитом.

Как благодарен он! Какую воздает

Он честь ботаникам своим незнаменитым,

Микробиологам, писателям, врачам!

Зато у нас в садах, под сенью их широкой,

Лишь ветры тешатся да звезды по ночам

Сверкают в прорезях с надеждой и тревогой.

 

И мне не кажется, что здесь была бы медь

Уместна громкая и цоколь глянцевитый.

Всем не воздать в веках и всех не разглядеть,

Сплошной не выказать заботы домовитой.

Что может, с фалдами, при медленной ходьбе

Чуть расходящимися, тень внушить, в металле?

Не ту ли тяжкую уверенность в себе,

С которой, может быть, мы б душу потеряли?

 

Ботанический сад

Ботанический лучше, чем зоологический сад.

Здесь не стонут, не воют, не бегают молча по клетке.

В крайнем случае, здесь все нездешнею кроной шумят

И роняют на землю листочек какой-нибудь редкий.

 

Леопарду не скажешь: укрой от любви и тоски,

Он безумней тебя и в несчастье своём безутешен.

А у пальмы такие смешные растут волоски

На стволе и, как юбка, нарезан наряд и потешен.

 

Хорошо посидеть в африканской лиловой тени,

Как гогеновский негр, и под клён пересесть европейский, —

Тут пасует Гоген, но зато, Веронезе, взгляни

На бутылочный этот, стеклянный, почти веницейский.

 

По листве истоскуешься за зиму, как по любви,

По узорной, зубчатой, капризной, ворсистой, плакучей.

Ты устал, захандрил? — горьковатый листочек сорви.

И любовь утомит, а листва никогда не наскучит.

 

Так от зелени к зелени переходя, обопрись

Всей тоской — на оттенки в зелёном растительном

Растолкай своё зренье, и вширь свою душу и ввысь

Растяни, погрузись до оскомины в заросли эти!

 

Туман

Туман, как облако, стоял,

Меняя очертанья.

Он как бы нехотя скрывал

То дерево, то зданье.

 

Отдельно плавало окно,

И мост, и угол сада —

Так было все разобщено,

Размыто и разъято.

 

О голубиный, в двух шагах,

Развал, круженье перьев,

И слабый привкус на губах

Растаявших деревьев!

 

Кусты на нет сошли. Держись!

Крик тает без ответа.

Сейчас начнем другую жизнь —

Так истончилась эта.

 

Распалось все, как на клею.

Мой друг! Ты был и скрылся.

Себя еще я узнаю,

Но ты, прости, расплылся.

 

Туман над садом, над рекой.

И город, против правил,

Как карамелька за щекой,

Сошел, совсем растаял.

 

* * *

Не может быть хуже погоды,

Чем та, что бывает у нас.

Некрасов на долгие годы

Её нам, нахмурясь, припас.

Уж он-то дождя, и тумана,

И сырости не пожалел:

Вот ужасы вам без обмана,

Румянец и мертвенный мел.

 

Но странное дело, над нами

Висящая пологом мгла

Вдруг вспыхнуть готова стихами

И даже сгореть в них дотла.

И вдруг петербургские зимы

Покажутся вечной весной,

Как будто и впрямь мы любимы

Безмужнею музой одной.

 

Под дождём

Я ли не знаю, как дождь заунывен

В городе этом, угрюм, монотонен?

Старый трёхсложник уныл и наивен,

Полузабыт, но вполне узаконен.

Шарф на мне плотен и плащ прорезинен.

 

Зонт из чехольчика выну, раскрою

С треском, нажав незаметную кнопку.

Вечером ранним, осенней порою...

Вынесем это рыданье за скобку.

Тополь мне нравится с мокрой корою.

 

Друг мой! Признаться ли? Есть в этой влаге,

В сумраке, холоде — нам развлеченье,

Требующее любви и отваги,

А не нытья — безоглядное пенье.

Как я люблю тебя, город во мраке!

 

Беды любить его нас научили,

Да «мирискусники» нам завещали

Эти брандмауэры и шпили,

Мокрый канат на дощатом причале,

Бурые краски и тёмные были.

 

Мрачный он, жуткий, прекрасный, огромный,

Музы поют в нём слышнее, чем птицы,

Еду ли ночью по улице тёмной,

Жизнь свою вспомню — и сердце смутится,

Словно читаю роман многотомный.

 

Да, виноват, виноват, и отвечу,

Только и делаю, что отвечаю;

Кто посылает нам жаркую встречу,

К столику нас пригибает и к чаю?

Кроме любви, защититься мне нечем.

 

Синие тучи, лиловые тучи,

Самая тёмная смотрит, как кляча

Загнанная... Всё равно не наскучит

Город, и жить в нём — большая удача,

Фарою высвеченная колючей.

 

Знал бы поэт разночинный, как будет

Старый напев нам казаться уютен

После всего, что стрясётся... К простуде

Он, в крайнем случае, тёмен и смутен.

В тине ступени, и сходни в мазуте.

 

Но не ж бомбёжке в ночи, не к аресту,

Не к проработкам в разгневанном зале,

Даже не к скорбному, в спешке, отъезду

Всею семьёй — в закордонные дали.

Сумрачный, он всего-навсего — к месту.

К месту всего лишь, а к смерти едва ли.

 

Фонтан

Фонтана яростное тело

Дымилось, высилось, блестело,

Из узкой вырвавшись трубы.

Оно шумело, как дубы,

Прохладно, ровно и воздушно.

Но, в общем, было так послушно

В своих невидимых тисках,

Что женщину напоминало.

Приподнималась на носках

И руки кверху поднимала.

 

И всё на месте на одном

Кружилась, белых ног не пряча,

Бросалась в сторону потом

И возвращалась, громко плача,

И, набирая высоту,

Опять под облако летела,

До слез похожая на ту,

Что на него, смеясь, глядела.

 

На пути из Петрокрепости

Когда из Петрокрепости, пыля,

Бежит автобус топкими местами, —

Черемуха, березы, тополя

Да кладбища с крестами и звездами

Сопутствуют ему, да облака,

Да тусклая, с припухлою волною,

Тяжелая, угрюмая река

Со сходнями, травой береговою.

 

На постаментах памятных над ней

То вздыблен танк, то пушка смотрит грозно.

Качаются буйки среди зыбей,

Вбегают, запыхавшись, Мга и Тосна,

Буксир сквозит меж зарослей кустов,

Разглаживая складки волн свинцовых...

Ничто не предвещает ни мостов,

Ни набережных царственных, дворцовых.

 

Ни шпилей ледяных, ни куполов,

Ни наших с вами медленных прогулок,

Ни тех заветных, праздничных стихов,

Что помнят каждый дом и переулок,

Ни гения, дудящего в трубу

Победы, щеки важно раздувая...

Но так и ты не можешь знать судьбу

Заранее, как эта даль речная.

 

И если даже, славы не стяжав,

Не просветлев, не сделавшись счастливей,

В тоске косясь на мятый свой рукав,

Придешь к концу и скроешься в заливе,

Катя свой вал, как гору серебра,

Вдоль берегов затопленных и плоских, —

Ты — как Нева, но только до Петра,

В предчувствии высоких дел петровских.

 

Павловск

Холмистый, путаный, сквозной, головоломный

Парк, елей, лиственниц и кленов череда,

Дуб, с ветвью вытянутой в сторону, огромной,

И отражающая их вода.

 

Дуб, с ветвью вытянутой в сторону, огромной,

С вершиной сломанной и ветхою листвой,

Полуразрушенный, как старый мост подъемный,

Как башня с выступом, военный слон с трубой.

 

И два-три желудя подняв с земли усталой,

Два-три солдатика с лежачею судьбой,

В карман их спрятали... что снится им? Пожалуй,

Рим, жизнь на пенсии и домик типовой.

 

Природа, видишь ли, живет, не наблюдая,

Вполне счастливая, эпох, веков, времен,

И ветвь дубовая привыкла золотая

Венчать храбрейшего и смотрит: где же он?

 

И ей на вышколенных берегах Славянки,

Где слиты русские и римские черты,

То снег мерещится и маленькие санки,

То рощи знойные и ратные ряды.

 

Павловск

В тех залах статуи стоят, как облака.

Как в день безоблачный на них смотреть приятно!

Я шлю привет издалека

Им, расплывающимся в глубине, как пятна.

Парите, каменные! Лучник-Аполлон

И простодушная Венера,

Небезупречная... Мне снится легкий сон:

Гардина скользкая и пышная портьера.

 

Кто брел рассеянно от одного к другой,

Тот вспомнил, может быть, свои в горах прогулки,

Когда он облако погладить мог рукой,

Как эту статую в дворцовом закоулке.

У бледной девочки, с тобой бродившей здесь,

У этой женщины, на девочку похожей,

Такая ж нежная проглядывает спесь

В словах обдуманных и легкости пригожей.

 

Прохожий скажет мне, толкнув плечом:

«Проснись!»,

Насупясь гневно и набычась,

Но боги древности в России прижились,

Как гидротехника или нефтедобыча.

Все жизнью жесткою живем, как жесть, простой,

Без завитков и украшений.

Боюсь предвзятости неутомимой той

И всех подпочвенных ее предубеждений.

 

На холмах Павловска лежит вечерний свет,

Блестит Славянка перед нами.

Искусству, видите ли, тоже сотни лет,

Не только берегу, поросшему кустами.

И тень мне видится, бродившая впотьмах

По этим зарослям и склонам,

В забытых призрачных сказавшая стихах

Про «пышный дом царей на скате позлащенном».

 

Мне нужен стол, и стул, и полка книг в углу.

Еще, наверное, прожить без телефона

Мне трудно было бы... А этот блеск и мглу

Держу в уме я вроде фона

Необязательного, раза два в году,

Как сон, всплывающего... Но могу потрогать,

Пошарив в ящике, зимой, попав в беду,

Листок, мне памятный, или заветный желудь.

 

* * *

Гуляли с другом в нижнем парке,

Где нет ни статуй, ни куртин,

Но тень и глушь и влажно-яркий

Покров предхолмий и низин.

 

Под сенью тучек мимолетных

Как будто шли из зала в зал.

«Такие ивы на полотнах

У барбизонцев», — друг сказал,

 

Любуясь дряхлой, львиногривой,

Вдали струящейся, как шелк,

Седоголовой белой ивой,

Что знает в живописи толк.

 

И вместе с этими словами

Мы ощутили в глубине

Сырых аллей и рядом с нами,

Как подскочил пейзаж в цене.

 

Он жил пленительно и дивно.

Природа в шелесте ветвей

Была совсем не так наивна,

Как думать принято о ней.

 

Лепные, собранные в группы,

Густые, — взгляда не отвесть, —

Казалось, знали эти купы,

Что им и в Лувре место есть.

 

На дальнем плане электричка

Нас огибала по дуге.

Искусство въелось, как привычка,

И в холм, и в куст на сквозняке.

 

А кто сказал, что есть граница,

Неустранимая черта?

Природа в живопись глядится

И хочет вечной быть, как та.

 

Дворец*

В этих креслах никто никогда не сидел,

На диванах никто не лежал,

Не вершил за столом государственных дел,

Малахитовый столбик в руках не вертел

И в шкатулке наборной бумаг не держал;

 

Этот пышный, в тяжелых кистях, балдахин

Не свисал никогда ни над чьей головой,

Этот шелк и муслин,

Этот желто-зеленый, лиловый прибой;

 

Этот Рим, эта Греция, этот Париж,

В прихотливо-капризный построившись ряд,

Эта дивная цепь полуциркульных ниш,

Переходов, колонн, галерей, анфилад,

 

Этот Бренна ковровый, узорный, лепной,

Изумрудный, фиалковый, белый, как мел,

Камерона слегка потеснивший собой,

Воронихин продолжил, что он не успел, —

 

Это невыносимо. Способность души

Это выдержать, видимо, слишком мала.

Друг на друга в тиши,

Чуть затихнут шаги и придвинется мгла,

Смотрят вазы, подсвечники и зеркала.

 

Здесь, как облако, гипсовый идол в углу;

Здесь настольный светильник, привыкнув к столу,

Наступил на узор, раззолоченный сплошь,

Так с ним слившись, что кажется, не отдерешь.

 

Есть у вещи особое свойство — светясь

Иль дымясь, намекать на длину и объем.

Я не вещи люблю, а предметную связь

С этим миром, в котором живем.

 

И потом, если нам удалось бы узор

Разгадать и понять, почему

Он способен так властно притягивать взор,

Может быть, мы счастливей бы стали с тех пор,

Ближе к тайне, укрытой во тьму.

 

Это залы для призраков, это почти

Итальянская вилла, затерянный рай,

Затопили дожди,

Завалили снега, невозможно зайти,

Не шепнув остающейся жизни: прощай!

 

Рукотворный элизий с расчетом на то,

Чтобы, взглядом смущенным скользнув по нему,

Проходили гуськом; в этой спальне никто

Не лежал в розовато-кисейном дыму.

 

А хозяева этих небес на земле,

Этих солнечных люстр, этих звездчатых чаш

Жили ниже и, кажется, в правом крыле.

Золочено-вощеный, предметный мираж!

 

Все же был поцелован однажды среди

Этих мраморных снов я тайком, на ходу.

Мы бродили по залам и сбились с пути.

Я хотел бы найти,

Умерев, ту развилку, паркетину ту.

 

Это чудо на фоне январских снегов,

Афродита, Эрот и лепной виноград,

Этот обморок, матовость круглых белков,

Эта смесь всех цветов, и щедрот, и веков,

А в зеркальном окне — снегопад,

 

Эти музы, забредшие так далеко,

Что дорогу метель замела,

Ледяное, сухое, как сыпь, молоко,

Голубая защита стекла, —

 

В этом столько же смелости, риска, тоски

Или дикости, — как посмотреть, —

Сколько в жизни, что ждет, потирая виски,

Не начну ль вспоминать и жалеть

 

Об исчезнувшей. Нет, столько зим, столько дел,

И забылось, и руку разжал.

И потом, разве снег за окном поредел?

И к тому ж в этих креслах никто не сидел

И в шкатулке бумаг не держал.

 

*Павловский дворец — загородная резиденция Павла I и Марии Фёдоровны в Павловске.

 

* * *

Две колонны, смотри, отражаясь в пруде

В миг, когда по воде пробегает озноб,

Обнимаются, переплетаются, — где

Прямизна, твердокаменность их? — вроде троп

Луговых, расходящихся, лент или змей,

Или тех близнецов в многодетной семье,

Или парочки этой на фоне ветвей

В простодушной тени на садовой скамье.

 

А теперь и графически я покажу,

Как они в этой складчатой пленке дрожат,

Преступают межу

Синеокую, сходятся, радуя взгляд,

Расступаясь, бегут.

Косность — что это? Прочность, незыблемость, вес?

Там и тут

Растекаются негой по влаге небес.

 

Две колонны, ты видишь, им тяжесть скучна,

Им в своём матерьяле: известка, да мел,

Да кирпичная кладка — обида дана

Неподвижных, на вечность покинутых тел,

Им приятней змеиться, топорщиться, течь,

Обливаться слезами, друг к другу припав,

Им всё время мерещится если не речь,

То мгновенная слабость влюблённых и трав.

 

* * *

Этот дачный вокзал и домишки —

Вроде детской железной игрушки:

Автобусы ходят, как мышки,

По восьмёрке, чертя завитушки.

 

А листок залетает на дорогу

Из Павловска в Пушкин — и вот

Всё становится чуть-чуть строго,

Всё чуть-чуть на себя наведёт.

 

1837-й

Франц Антон фон Герстнер с паровозом

На вокзале Витебском стоит.

Паровозик кажется подносом

На руках его, — забавный вид,

Держит он его двумя руками,

Бронзовый, лесами и лугами

Соблазняет, скоростью большой.

 

Что же, ехать подано, садитесь?

Но, пройдя в вагон, — счастливый путь! —

Мысленно еще раз оглянитесь:

Есть что вспомнить, есть о чем вздохнуть.

 

Первая железная дорога

Шла отсюда в Царское Село.

Кукольник о ней в стихах убого

Написал, но тексту повезло,

Потому что Глинка эти строки

Положил на музыку, пропел.

Пушкин бы проехал по дороге,

Написал бы лучше, — не успел!

 

* * *

Над парком, весело шумящим,*

Идущим к морю под уклон,

Высоким облачком блестящим

Мой взор угрюмый развлечен.

 

В краю причудливом, похожем

На кисть жеманного Ватто,

Оно все ярче и моложе

И не похоже ни на что.

 

И верно, нет такого кресла,

Такого стула иль стола,

Чтоб рядом с выдумкой небесной

В нем прихоть равная была.

 

И даже прелесть гнутых ножек

В Екатерининском дворце

Сравниться с облаком не может,

Лежащим тенью на лице.

*о Царском Селе (ныне город Пушкин).

 

Царскосельское

Как трава одела закоулок…

И. Анненский

 

Ощущалось соседство большого дворца,

Как присутствие моря на юге,

И такое же чувство, как радость пловца,

Возникало во мне на досуге,

И хотелось, уж коли в гостях на полдня

Оказался, к дворцу непременно

Подойти, чтобы там окатила меня

Кружевная барочная пена.

 

Но пошли мы не к пене узорно-лепной

И парадности многоколонной,

А к скучающей бывшей гимназии той,

В распорядок учебный влюблённой

И директора, — каменный жёлтый фасад

И квартира его в бельэтаже.

Во дворце не напишешь стихов, что томят,

А ночами преследуют даже.

 

Камеронова галерея*

На галерею Камеронову

Ведёт раздвоенная лестница.

Мне, с юных лет в неё влюблённому,

Она и помнится, и грезится,

И вдруг пойму, что я неправильно

Живу, не видясь с нею, каменной,

Годами, — снегу предоставлена,

Дождю и летней неге пламенной.

 

Она стоит, в свои объятия

Принять готова посетителя,

И удивительна симпатия

Её к нему, и снисходительно

Её парадное величие,

Веков присутствие не тягостно,

С Платоном в бронзовом обличии

Поговоришь, с Гомером — запросто.

 

*Камеронова галерея — выдающийся памятник архитектуры классицизма в Екатерининском парке города Пушкин (бывшее Царское Село).

 

Руины

Для полного блаженства не хватало

Руин, их потому и возводили

В аллеях из такого матерьяла,

Чтобы они на хаос походили,

Из мрамора, из праха и развала,

Гранитной кладки и кирпичной пыли.

 

И нравилось, взобравшись на обломок

Стоять на нём, вздыхая сокрушённо.

Средь северных разбавленных потёмок

Всплывал мираж Микен и Парфенона.

Татарских орд припудренный потомок

И Фельтена ценил, и Камерона.

 

Когда бы знать могли они, какие

Увидит мир гробы и разрушенья!

Я помню с детства остовы нагие,

Застывший горя лик без выраженья,

Руины… Пусть любуются другие,

Как бузина цветёт средь запустенья.

 

Я помню те разбитые кварталы

И ржавых балок крен и провисанье.

Как вы страшны, былые идеалы,

Как вы горьки, любовные прощанья,

И старых дружб мгновенные обвалы,

Отчаянья и разочарованья!

 

Вот человек, похожий на руину.

Зияние в его глазах развёрстых.

Такую брешь, и рану, и лавину

Не встретишь ты ни в Дрезденах, ни в Брестах.

И дом постыл разрушенному сыну,

И нет ему забвения в разъездах.

 

Друзья мои, держитесь за перила,

За этот куст, за живопись, за строчку,

За лучшее, что с нами в жизни было,

За сбивчивость беды и проволочку,

А этот храм не молния разбила,

Он так задуман был. Поставим точку.

 

В развале этом, правильно-дотошном,

Зачем искать другой, кроваво-ржавый?

Мы знаем, где искать руины: в прошлом.

А будущее ни при чём, пожалуй.

Сгинь, призрак рваный, в мареве сплошном!

Останься здесь, но детскою забавой.

 

* * *

На станции метро, в подземном царстве

Есть памятник поэту, — всякий раз,

Оказываясь там, я словно в трансе

Смотрю туда, где он сидит при нас

В мучительном каком-то постоянстве.

Уйти б ему оттуда, хоть на час!

 

И памятник-то неплохой, не хуже

Других, и с видом Царского Села

За ним, и ветвь, как если бы снаружи

Она росла, — узорна и светла.

И царскосельский пруд как будто тут же,

И блеск, и тень, и призрачная мгла.

 

Да только нарисовано всё это:

Иллюзия и влаги, и ветвей.

И горько мне, и больно за поэта.

Легко ли так сидеть в стране теней?

Спускался грек во тьму: полдня без света.

Насколько ж наш несчастнее Орфей!

 

Белые стихи

Не я поклонник белого стиха.

Поэзия нуждается в преградах,

Препятствиях, барьера — превзойти

Наш замысел ей помогает рифма:

Прыжок — и мы в кусты перемахнули

И пролетели через ров с водой.

Что губит белый стих? Один и тот же

Мотивчик: вспоминается то «Вновь

Я посетил», то «Моцарт и Сальери».

Открытие берется напрокат,

Как рюмочки иль свадебный сервиз,

Весь в трещинах, перебывав во многих

Неловких и трясущихся руках.

 

И если то, что я сейчас пишу,

Читается с трудом, то по причине,

Изложенной здесь, уверяю вас.

Хотя, конечно, два-три виртуоза

Сумели так разнообразить этот

Узор своим необщим речевым

Особенным изгибом, что не вспомнить

Никак нельзя такое, например:

«Раз вы уехали, казалось нужным

Мне жить, как подобает здесь в разлуке:

Немного скучно и гигиенично».

А все-таки и здесь повествованье

Живет за счет души и волшебства.

 

В туманный день лицейской годовщины

Я приглашен был школой-интернатом

На выступленье в садике лицейском

У памятника. Школьники читали

Стихи, перевирая их. Затем

Учительница: «Представляю слово, –

Сказала, — ленинградскому поэту, –

Так и сказала громко: представляю, –

Он нам своих два-три стихотворенья

Прочтет», — что я и сделал, не смутясь.

По-видимому, школьники ни слова

Не поняли. Но бронзовый поэт,

Казалось, слушал. Так и быть должно,

Тем более что все стихи всегда –

Про что-то непонятное, не станет

Нормальный человек писать стихи.

«Друзья мои, прекрасен наш союз»? —

Еще понятно; все, что дальше, — дико:

«Он как душа неразделим и вечен».

И как это? «Под сенью дружных муз»?

Когда б не Александр Сергеич, в ссылке

Томившийся, погибший на дуэли,

Перечивший царю и Бенкендорфу,

Никто бы нас не звал на торжества…

 

Подписанную затолкав путевку

В карман нагрудный, я побрел к вокзалу

В задумчивости, разговор ведя

Таинственный… не то кивок в ответ,

Не то пожатье бронзовой десницы…

И только тут увидел лип и кленов

Сплошную, как в больнице, наготу.

И только тут подобие волненья

Почувствовал или намек на смысл.

Стоял на тихой улочке, на самом

Ее углу — прелестный, с мезонином,

Старинный домик, явно подновленный,

Ухоженный, с доской мемориальной.

Так вот он, дом Китаевой! Так вот

Где парочка счастливая, но втайне

На гибель обреченная, жила

В холерном 31-ом… Я вошел,

Купил билет… Безлюдье и сверканье.

Как царский камердинер был бы этим

Роскошеством приятно удивлен!

Дом никогда таким нарядным не был.

Но, впрочем, мебель сборная, картинки

На стенах, текст, составленный тактично,

Меня никто, ничто не задевало,

Вот только полукруглая одна

Верандочка, стеклянная игрушка,

Построенная для игры в лото

И чтенья вслух, скрипучая, сквозная,

Непрочная, верандочка, залог

Другой какой-то, невозможной жизни,

Кусочек рая, выступ, выход, — как

Его искал потом он, — неприметный,

Такой простой, засыпанный сухими

Сережками, стручками, — не нашел!

 

* * *

К вокзалу Царского Села

Не электричка подошла,

А поезд сумрачный из Гдова.

Уж очень плохо освещён.

Но проводник впустил в вагон

Нас, не сказав худого слова.

 

Сидячий поезд.

Затхлый дух.

Мы миновали трёх старух,

Двух алкашей и мать с ребёнком.

Спал, ноги вытянув, солдат.

Я оступился: «Виноват!»

И как на льду качнулся тонком.

 

«Садитесь», — нам сказал старик

В ушанке.

Сели.

Я приник

К окну.

Проехали Шушары.

Сбежала по стеклу слеза.

Езды всего-то полчаса.

Уснул бы — снились бы кошмары.

 

Одно спасенье — ты со мной.

И, примирясь с вагонной тьмой,

Я примирюсь и с вечной тьмою.

Давно таких печальных снов

Не видел.

Где он, этот Гдов?

Приедем — атлас я открою.

 

Пулково

Подозревается звезда,

Что у нее есть спутник темный.

Срывает в Пулкове с куста

За каплей каплю ветр бездомный

(Видна меж веток тень гнезда.)

 

Фотографированье звезд,

Обмеры их и обработка...

Земля, земля, контрольный пост

Вселенной, видимой нечетко!

(Торчит наружу птичий хвост.)

 

Мерцал серебряный браслет,

Сверкали капли на отлете...

Через десяток светолет

За фотографией зайдете!

(Пух реет в прутьев переплете.)

 

Так вот где Греция! Сметен

Наивный мир ее устоев,

Но в небе тесно от имен

Богов, кентавров и героев.

(Увы, недолог птичий сон.)

 

(На два часа дано уснуть.)

Напоминает Млечный Путь

Рентгеноснимок: та же дымка

И тьма межреберная... Грудь

Прижал к экрану Невидимка.

 

Он болен жизнью. Комаров

Не счесть, и жалят, настигая.

Мы на окраине миров,

Вот почему печаль такая!

(Недолог сон, непрочен кров.)

 

Любовь моя, беду терпя,

Душа свеченье излучает.

Материя сама себя

Всю ночь прилежно изучает.

(Жилье колышет и качает.)

 

(О ночничок на пять свечей!)

Земля в сиянии лучей,

Кусты с их яркими слезами.

Не прилетайте к нам! Ничьей

Не надо жалости. Мы сами.

 

Вспухают кроны, дышит грунт

И горизонт круглится плавный.

Земля, земля, контрольный пункт

Добра и зла, борьбы неравной!

(Когда б не птичий контрапункт...)

 

Среди жасминовых кустов

Меня по Пулкову водили.

Астрономических трудов

Невероятны будни были.

(Ты кто, из пеночек, дроздов?)

 

(Твой тихий вскрик похож на хруст.)

Когда б не белый этот куст,

Не белый куст за бледной мглою,

Когда б не горечь этих чувств,

Когда б не жизнь моя с тобою...

 

Стихи из Стрельны

Рассеянный и мягкий свет дневной,

и хочется волну рукой разгладить.

Передо мной

лежит залив, как скатерть

с морщинкою набухшею одной.

 

Ни корабля,

ни лодочки, похожей на солонку.

А где же пир? Вздыхают тополя,

подав как будто реплику в сторонку,

затекшими ветвями шевеля.

 

И в этот миг

расходится туман, залегший справа,

и города невероятный лик,

весь блеск его и тень, и дым и слава

являются, как райский материк!

 

Наверное, от нас отдалены,

так тени сквозь туман глядят смертельный

со стороны,

как я сейчас на жизнь смотрю из Стрельны.

 

Видна мне плоскость розовой стены,

десяток труб,

гусиный контур крана,

за кубом куб, влезающий на куб,

понятно, не без помощи Сезанна,

и купол, заходящий за уступ.

 

Там я живу,

там сквозь сады сырые пробегаю.

Блистающую лезвием Неву

отчетливо отсюда представляю

и город, ею вспоротый по шву.

 

Торчит набивка: кустики, скамьи,

в дверях дрожат провисшие пружины,

выскакивают брызги из струи

фонтана, вылезают из машины

друзья мои.

 

Расплачиваясь, продолжают спор.

Выходит из себя кто помоложе.

Их разговор

не слышен мне... Догадываюсь все же....

Петляет по стене лепной узор.

 

Выпархивает из-под кроны стриж.

И все это похоже на гаданье

по внутренностям: статуи из ниш

выглядывают. Жаль: на расстоянье

не разглядишь.

 

Я вспоминаю комнату свою,

опрятный стол, к окну стоящий боком,

на полках — книг серийную семью.

Оправдывает ряд их ненароком

любовь к житью.

 

Поэзия, твой жесткий переплет,

твой синий, с позолоченным тисненьем,

в прекрасной тесноте при мне живет.

Раскрою — и повеет утешеньем

среди невзгод.

 

Мне кажется, я слышу телефон.

Пять-шесть звонков с рыданьем захлебнутся.

Напрасный звон!

Из Стрельны к трубке мне не дотянуться.

Какую весть сейчас глотает он?

 

Кто в этот миг подумал обо мне?

Вот воплощенье нашей с миром связи —

Железный гость в полдневной тишине.

Такой звонок всегда у нас в запасе,

как луч в окне!

 

Не убежишь — квитанции, счета.

Не отмахнешься — срочная работа.

Душа не та:

и нету ей забвенья вне расчета,

ответственности, складочки у рта.

 

Я думаю, что правда и добро

при том, что слов таких не произносим,

не сами явят тайное нутро,

а мы его из тьмы на свет выносим.

 

Блестит перо,

дрожит машинка, шторка шелестит,

как овцы, в чашке лилии пасутся,

письмо в почтовом ящике лежит,

и все зовут и требуют вернуться —

и нет обид!

 

Д. Лихачёв: «Об Александре Кушнере пишут много, интересно. Однако довольно часто звучит мотив: Кушнер типично ленинградский поэт, а Ленинград – это город строгих дворцов, крепких ветров, город, застегнутый на все пуговицы. Город прямо держится в своих проспектах и улицах, а поэт бродит по нему в официальном черном костюме, классический и традиционный. Кушнер, конечно, ленинградец. Да Ленинград не совсем такой, каким представляют его себе не ленинградцы. Наш город – это особая и далеко не простая тема. Его прошлое содержит немало классических трагедий, - трагедий, разворачивающихся на фоне классической архитектуры. И он отнюдь не только европейский город, он стоит на перепутье между Европой и Азией. Среди прямых улиц вьются каналы, среди дворцов и особняков лепятся друг к другу доходные дома. С «Медным всадником» соседствует «Пиковая дама», а далее следуют «Идиот» и «Поэма без героя».

Поэт открывает в городе совсем не то, что, например, замечает в нем приезжий: не только прямоту улиц, но также их кривизну и беспорядочность; не только проспекты, но и переулки; не одну Неву, но и каналы, и речки. Для Кушнера и Эрмитаж – это не столько музей знаменитейших французских полотен и «Мадонны Литты», сколько «малых голландцев» и не всегда известных широкому зрителю рисунков французских старых мастеров XVII века. Такой, непарадный Ленинград показан в стихотворении «Сон»:

Я ли свой не знаю город?

Дождь пошел. Я поднял ворот,

Сел в трамвай полупустой....

 

В этих стихах каждое слово значительно, и все напоминает далеко не прямолинейно о городе, связанном и со злыми судьбами литературы. На Черной речке погиб Пушкин, на Пряжке умер Блок, на берегах Смоленки он был похоронен, на Кронверкском рву повешены декабристы» Обводный славился своими преступлениями, а на Фонтанке- чего так только не было и кто только там не жил... И отнюдь не случайно список ленинградских речек и каналов заканчивается роковыми реками греческой мифологии. Трагедией настоящего все это было для Гоголя, Достоевского, Блока (вспомним его: «...ледяная рябь канала»). Отсвет этих трагедий живет в поэзии Кушнера.

Есть, впрочем, у него одно стихотворение, где представлен весь парадный Петербург в Ленинграде. Это замечательное стихотворение называется «Пойдем же вдоль Мойки, вдоль Мойки...». Маршрут поэта от Марсова поля до Новой Голландии. Здесь названы и показаны все известнейшие места Петербурга. Установка на «известнейшие» заявлена прямо – «Пойдем же вдоль стен и колонн, с лексической яркой окраской от собственных этих имен». Но кончается оно указанием на преодоленное страдание:

И может быть, это сверканье

Листвы, и дворцов, и реки

Возможно лишь в силу страданья

И счастья, ему вопреки!

Лирический сюжет в стихах Кушнера прочно прикреплен к сегодняшнему городскому пейзажу и немыслим без него. По этим улицам мы ходим, в этих старых и новых районах живем. Поэту дороги и «здание Главного штаба», похожее «на желтой бумаги рулон», и трамвай, въезжающий «в жилмассив, где мириады высвечены окон», он «коллекционирует» «влажные ленинградские окна» в квартирах своих знакомых и друзей, выходящие на Марсово поле, на Карповку, «на Лиговку, на порт, на новостройку за ласковой Поклонною горой...». Человек в этих стихах живет не вообще в городе, а постоянно осознает свое точное местоположение в городском пространстве, в любую минуту своей жизни точно знает, где он находится (и в самом деле, это свойство так знакомо всем горожанам): в Таврическом саду, или «на узком Банковском мосту с настилом деревянным», или «меж Невкой и Невой, вблизи трамвайных линий и мечети». Подробности делают поэзию убедительной. Человек в стихах Кушнера не представляет себе жизни и судьбы вне этих конкретных, любимых с детства реалий:

...Но не отдаст недуг сердечный свой

Зарю и рельсы блещущие эти

За те края, где льется ровный свет,

Где не стареют в горестях и зимах.

Он и не мыслит счастья без примет

Топографических, неотразимых.

Но, что очень существенно, – в стихах А. Кушнера постоянно присутствует связь Петербурга – Ленинграда со всей страной, со всем миром. У себя в комнате, ночью, он ощущает за спиной огромные пространства «от Львова до Обской холодной губы.

Невы прохладное дыханье

И моря Черного простор.

Для русской музы расстоянья

Меж ними нету с давних пор...».