Борис Дубровин. Стихотворения о войне

 

3 сентября в России отмечают День окончания Второй мировой войны. Предлагаем почитать стихотворения о войне поэта-фронтовика Бориса Саввовича Дубровина, столетие которого отмечали в мае этого года.

 

Мой дневник

С обложкою картонною тетрадка

Со мной испешеходила войну.

Строка к строке в полуночи украдкой

Записывал, что вижу я луну,

Что летняя дорога перегрета,

Что облако клубится вдалеке,

И только другу как-то по секрету

Я рассказал об этом дневнике.

 

Как все, перешагнувшие атаку,

Я вытирал чужой шинелью штык

И вновь писал о зорях в буераках…

Атаку не записывал в дневник.

Я никогда не думал стать поэтом,

Но друг хрипел в предутренней тиши:

— Вот и прощаемся. Ты видишь это.

Ты и про это тоже напиши.

 

* * *

А. Т. Марченко

 

От мирно дремлющего Буга,

От Бреста, от Березины

Пружиной, скрученною туго,

Дрожат видения войны.

 

Траншей разорванных сплетенье,

Леском заросшее давно...

Здесь задержали на мгновенье,

Лишь на мгновение одно...

 

Ежи надломленные ржавы,

А берег выкрошенный крут...

Здесь на минуту задержали,

А здесь уже на пять минут.

 

Вот глыбу танка у оврага

Светло усыпала роса.

Здесь задержали контратакой

На целых полтора часа.

 

И здесь, где над речною сталью

Мелькает выводок стрижей,

На две недели задержали,

А здесь на двадцать девять дней.

 

У сизых рощ, что словно крылья

Вздымаются издалека,

Дыханье сбив, остановили

И опрокинули врага.

 

Ночью в Брестской крепости

Не снится ли, что бой далекий — рядом,

Что, взрывами еще опалена,

В бойницу, не подвластную снарядам,

Заглядывает пристально луна.

 

Не поседели и не постарели,

Внезапно прокаленные войной,

Незыблемые стены цитадели, —

Зияют огнестрельной тишиной.

 

Прислушиваясь к ночи неотрывно,

Увидишь на оплавленной земле,

Как рядом, в Буге, всплескивает рыба,

Как тикают кузнечики во мгле.

 

К развалинам протягиваю руку:

Чьим телом камень исподволь согрет!..

Вот-вот начнут… Или на помощь другу

Я опоздал почти на тридцать лет?

 

Быть может, прижимаюсь я щекою

К тем кирпичам, к которым в смертный час

Щекой прижался брат за миг до боя

И на луну взглянул последний раз.

 

Но отчего со мною вдруг такое,

Такою болью сердце прожжено,

Как будто бы — мгновение до боя

И ничего еще не решено?..

 

У входа в крепость-герой

Железобетонный блок-монолит,

Врезанный в вал земляной,

На кирпичах казематов горит

Скошенною звездой.

 

В красном свете прожекторов

Эта звезда — как взрыв.

Словно противотанковый ров

Преодолел и — жив.

 

По холодку бетонной плиты,

Точно в горящий дот,

Весь напрягаясь,

Входишь ты

В тот —

В сорок первый год.

 

Чудятся танки... И — динамит...

И канонады накат...

И Левитана голос гремит,

Будто гудит набат.

 

Как пограничной фуражки сукно,

Прозелень бугорка...

Здесь в сорок первом году свершено

То, чему жить века.

 

Безымянный пограничник

То медленно, то рывками,

То замирая в камнях,

С раздробленными ногами,

Подтягиваясь на локтях,

Он отдыхал немного,

Когда сознанье терял:

Полз прямою дорогой

Сквозь нескончаемый шквал

Туда, где едва приметно

В пробоине у ворот

Блестел заправленной лентой

Умолкнувший пулемет.

 

И, чтоб пулеметчик мертвый

Не был так одинок,

Около пулемета

Рядом с убитым лег,

Почувствовал взгляда цепкость

И верный наклон ствола...

Вот откуда Брестская крепость

Крепость свою брала.

 

* * *

В июне сорок первого,

В тот год

Был отзвук боя гулок и невнятен:

Казалось, это бьет

Не пулемет,

А вдумчиво постукивает дятел.

 

Мгновенье —

И схлестнутся грудь на грудь!

Штыки примкнуты?

Полон ли подсумок?

И некогда фамилии черкнуть,

Записку в гильзу стреляную сунув.

 

Среди стволов, поверженных в пыли,

Сырых корней раздвинув переплеты,

Здесь, в Беловежской пуще, залегли

Три пограничника

У пулемета.

 

Страшна багряных вспышек череда,

Последний счет секундам и патронам.

Но трое безымянных

Навсегда

Остановили вражескую роту.

 

...Восстановить

Хотя бы имена,

Хоть пару слов,

Хоть строчку — обелиску!

Ведь, может быть,

Из сотен гильз

Одна

Хранит бойцов

Последнюю записку.

 

Покрыла гильзы въедливая ржа,

Но обелиск, как ствол от пулемета...

И пулемету дятел не спеша

Все вторит сквозь несущиеся годы.

 

Жажда

На автомат опираясь рукой,

Другой рукою каску держа,

Ползет солдат к Мухавцу за водой

Вдоль простреливаемого рубежа.

 

Низко ракеты над ним висят,

Трасса огненная — у плеча.

И как на ладони виден солдат

В свете прожекторного луча.

 

Можно к камню прижаться плотней —

Снова огненной трассы нить.

Но раненых, женщин и детей

Надо немедленно напоить.

 

Метров еще остается пять,

Вот кусты ивняка видны.

Глаза различают речную гладь,

Рядом, рядом свежесть воды.

 

Вот он губами к воде припал,

В каску воды зачерпнул дополна.

Трассою вновь прожжена тропа,

Ночь прожектором рассечена.

 

Тело падает на кусты,

Каска прострелена наискосок.

Капли крови и капли воды

Впитывает неподвижный песок...

 

Но, на автомат опираясь рукой,

Другой рукою каску держа,

Новый солдат ползет за водой

Вдоль простреливаемого рубежа.

 

Солдатская труба

Десятилетья не тускнея,

Не уставая повторяться

И в поколениях звуча,

Она хранит прикосновенья

До боли побелевших пальцев

Контуженого трубача,

 

Когда уже в горящем Бресте

Сквозь заметавшееся пламя,

Сквозь гул и чад пороховой,

Как наступления предвестье,

Она, командуя сердцами,

Как бы озвученное знамя,

Снимала страх, звала на бой!

 

Камни Бреста

Незажившая рана

Погибших героев —

Обожжённой стены полоса

В длинных молниях шрамов

Глазами пробоин

Поколениям смотрят в глаза.

 

Над моим изголовьем

Темнеют ночами

Сквозь пространства и времени дым

Обагрённые кровью

И пламенем камни,

Одарённые духом живым.

 

Тюльпаны

«В Брестской крепости расцвели тюльпаны».

(Из газет)

 

Сверкают в Бресте по ночам

Лучи, подобные мечам,

Сквозь полнолунье...

И репродукторы гремят,

Творя пикирующий ад

Того июня.

 

Вновь содрогающийся Буг

Телами будто бы набух,

И павшим тесно.

Земле от боли невтерпеж,

И залпами бросает в дрожь

Тюльпаны Бреста.

 

Обугленная дочерна,

Вся цитадель обречена,

Ворота стерты,

И нету сил поднять руки.

Но, чтобы броситься в штыки,

Встает и мертвый...

 

Белеет вся земля в цвету,

И знамя греет высоту,

И реет песня...

Но душу обжигают вновь

Кровь подвига и сердца кровь —

Тюльпаны Бреста.

 

Мост

Мерцанье залитого луга,

Дрожанье птицы в высоте,

Звучанье Западного Буга,

Качанье солнца на воде.

 

Прикрыв блестящую осоку

Ногами длинными опор,

Как белый аист,

Мост высоко

Над Бугом крылья распростер.

 

И надо мною тишь такая,

Что на планету с высоты,

Как из покоя возникая,

Слетают белые мосты.

 

Неколебимые устои,

Чуть искаженные волной, —

Мосты меж небом и землею,

Мосты меж миром и войной.

 

И, потрясенный взрывом снова, —

Что это? — я гляжу вокруг:

Воспоминание былого

Иль призрак будущего вдруг?..

 

В мастерской художника

Из тюков, сгибаясь, выпирают

Куски небес, метелей и земель.

Придирчиво он краски выбирает,

Чтоб явственно просвечивала мель.

 

Вот журавли, готовые к, отлету

Как будто и они потрясены

Предательскою зеленью болота

У меловых берез Березины.

 

Вот Холмские ворота,

Пламя Бреста,

Миг и — расстрел.

Стена обожжена.

И, как бессмертьем,

Выхвачена резко

Фигура комиссара Фомина

 

И взгляд его,

Взыскующий и светлый,

Как будто — не его последний час,

Как будто бы он видит

И Победу,

И сквозь нее

Рассматривает нас.

 

В окруженье

Что?.. В окруженье?..

Это мы — мишени?!..

И падаешь в траву

В изнеможенье,

И неподвижен,

Тяжелей свинца...

Но в смертный час

Смирение — крушенье!

Наперекор себе —

Сопротивленье

Штыком,

Зубами,

Насмерть,

До конца!

Трава в твоей крови,

Тебе — все хуже,

Но этого

Не дай им обнаружить:

Они — близки,

Они уже вокруг,

Они уже смыкают полукружья…

Но можно ль сдаться

И сложить оружье,

Когда оно

Не выбито из рук?!

 

На подмосковном рубеже

Еще не думал, что напрасно

Из мастерской своей

В блиндаж

Он захватил привычно

Краски,

Альбом,

Палитру,

Карандаш.

Он в пехотинцы был зачислен

И молчаливо нагружен,

Как будто бы стальною кистью,

Противотанковым ружьем.

Среди чернеющего чада

Пожарища

Над рубежом

Ель обгорелая

Торчала

Обломанным карандашом.

 

* * *

Незамаскированные версты

Эшелонов — острые стволы,

Танков бронированные звезды,

На «катюшах» плоские чехлы.

 

Вот в дверях просторных пролетели

Мимо полустанка и к полям

Полы незастегнутой шинели

И ушанка, сползшая к бровям.

 

Робость вдруг — под бровью соколиной,

Капля дождевая на щеке,

Самокрутка, согнутая лихо

И давно погасшая в руке.

 

И от детских лет моих

До странной,

Пепельной, досрочной седины

Молчаливо-грозные составы —

Острое предчувствие войны.

 

Оркестр

Еще далекая от фронта,

Оркестра слушая игру,

Молчала маршевая рота

В гремящем солнечном бору.

 

Под эти звуки, точно бредя,

Встречая вечер выпускной,

Я в средней школе

Очень средне

Кружил с девчонкою смешной.

 

И промолчал я отчего-то,

Что с ней в последний раз кружу,

Что утром

Рядовым в пехоту

Я добровольно ухожу.

 

Да и она все улыбалась,

Все хохотала невпопад,

И мне казалось, что усталость

Глаза печальные таят.

 

И вдруг она запела горько,

Хотя мелодия светла,

Потом сказала:

«Борька, Борька...»

И замолчала,

И ушла.

 

Не думал я, что смерть так близко,

Что позывными вспорет мглу

Судьба разведчицы-радистки

В глубоком вражеском тылу.

 

Что встретит пулю в предрассветном

Бою

И рухнет под сосной...

И что уже в бреду предсмертном

Вдруг вспомнит вечер выпускной,

 

И улыбнется горько-горько,

Уже не помня ни о чем,

И только скажет:

«Борька, Борька...»

Как и тогда —

На выпускном.

 

Перед отправкою на фронт

Был ствол сосновый над пригорком

В объятьях раннего луча

Под стать надраенному горну

Натруженного трубача.

 

Беззвучно шевелились травы,

И костерка терялся треск:

Играл и нам перед отправкой

Неотдыхающий оркестр.

 

Тая предчувствие разлуки,

Несли таинственности зов

Печально-праздничные звуки

Оркестра, листьев, голосов.

 

Захваченный тревогой смутной,

Я, вслушиваясь в голоса,

Прикуривая самокрутку,

Взглянул напарнику в глаза,

 

Как бы увидел в свете резком

Его с гранатою в руке

Под Познанью, у перелеска,

Где рухнет в первом же броске

 

И только из-под каски глянет,

Как танк взорвется...

Все — потом...

Как мужественно над поляной

Оркестр сливался с трубачом,

 

И над поляной вознесенный

В сиянии голубизны

Почудился одушевленным

Позолоченный ствол сосны.

 

И показалось: золотится

Кора знакомою щекой,

Где белка с ветки, как с ресницы,

Свисает длинною слезой.

 

Но веселей напев метнулся,

И я не знал, что промолчу,

Когда напарник улыбнулся

Надежде, мне и трубачу.

 

Восемнадцатилетний

Мне хотелось вобрать

Всю листву, все увалы,

Мне хотелось запомнить

Всех трав имена.

Мне впервые

Природа такой представала,

И глаза на нее

Мне раскрыла война.

 

Восемнадцатилетний,

Как будто впервые

Видел я и пригорки, и росчерки птиц.

И опять растекались пути полевые

Мимо полуистлевших, замшелых криниц.

 

Где-то сбоку

Мутнели белесые хаты,

Наплывали на нас горьковатым дымком.

Шли березы,

Как будто из плена, в заплатах.

Головою к корням

Мы валились ничком.

Мы щетиною грязной до глаз зарастали,

Нам давали под сорок —

Бывавшим в бою,

Нам давали и больше…

И люди не знали,

Что мы юность тогда начинали свою.

 

Присяга

...Жизнь пройдет, а это не сотрется:

Присягают Родине сыны.

Пасмурно. Но словно вышло солнце —

Так глаза солдат просветлены.

 

С кумачом деревья зашептались

И застыли в гулкой тишине.

И теперь лицом к лицу остались

Родина и я — наедине.

 

Я клянусь: без устали повсюду

Охранять родимые края.

Я тебе достойным сыном буду,

Мать солдата, Родина моя.

 

Я клянусь: надежною защитой

Заслонить тебя в любом бою.

Никаким врагам не дам в обиду

Мать солдата, Родину мою.

 

Пехота

Неуязвимая пехота

С бегущих обожженных нив

На танки вспрыгивала с хода,

Броню собою заслонив.

 

Но после боя

Сквозь отсеки

Чужих траншей,

В крови, в пыли,

К санчасти, словно к древней Мекке,

Бойцы паломниками шли.

 

Конец тишины

Нам — роте маршевой

В дорогу!

Упряма и груба,

Протараторила тревогу

Упругая труба.

 

Мы поворачиваем круто,

Последний взгляд — в поля.

Вдруг сосны вскинула,

Как трубы,

Прощальная земля.

 

На проводах молчали птицы,

Оглядывая нас.

Их обострившиеся лица

Померкли. Горький час!

 

Но огнедышащею сталью

С передней полосы

Разгневанно пророкотали

Бригадные басы.

 

Тогда движением неловким —

Перенапряжена —

Моя рука ремень винтовки

Поправила сама.

 

* * *

До сих пор

Еще в ватнике куцем,

Чтобы с немцами грудью — на грудь,

Надо не от степи

Оттолкнуться,

А ее

От себя оттолкнуть.

 

И в обмотках,

Худой, голенастый,

До сих пор

По степи

Сквозь пургу

Весь в поту,

В нахлобученной каске,

Задыхаясь,

Пригнувшись,

Бегу.

 

И, скосив

Широченные плечи,

Над окопом

Возникнув рывком,

До сих пор

Выбегает навстречу

Кто-то,

Сбоку нацелясь штыком.

 

В январской мгле

Окоченелыми руками

Ломая спички на ветру,

Дрожащее, слепое пламя

Совал я мертвому костру...

 

О, как остались руки целы?!

Без рукавиц в январской мгле

Я узнавал лопатой цену

Землянке в каменной земле.

 

Насквозь метелями просвистан,

С сугробами наедине

Я спал на лапнике смолистом,

На бревнах спал и на броне.

 

И, не припав к блаженной фляге,

Смиряясь с кочковатым дном,

Я, как в хрустальном саркофаге,

Храпел в окопе ледяном.

 

* * *

Опять надолго залегли,

Ко льду прижавшись телом.

Как необъятна пядь земли,

Ты понял под обстрелом.

 

Опять осколки над тобой

Срезают край сугроба:

За будку стрелочника бой,

За впадину окопа.

 

Опушку бы перемахнуть

До будки за ометом,

Но краткий бесконечный путь

Отрезан пулеметом.

 

Отталкивая снежный вал,

Где бьет поземки пена,

Как от груди ты оторвал

Грудь бруствера мгновенно!

 

Чуть поскользнувшись,

Раньше всех,

Как будто страх неведом,

Ты руку резко вскинул вверх

С холодным пистолетом.

 

Летел ты первым вдоль осин

Неровной полосою,

А пулемет косил, косил,

Косил, как смерть косою,

 

Выкашивал за пядью пядь.

Как тут не вспомнить сказку,

Но, где выкашивал, опять

Ряд восполнялся сразу.

 

К цели

Что пулемет вертеть без толку,

Хоть пулемет и уцелел,

Когда, свороченный осколком,

Ослеп оптический прицел.

 

Свистят снаряды, а не ветры,

Дорога наша непроста.

Но тыща метров,

Тыща метров —

Нам заданная высота...

 

Чернеет над речным извивом

Моста нетронутый пролет —

В паучьей свастике разрывов

Мы пробиваемся вперед.

 

Разрывы вспыхивают щедро

То у крыла, то у хвоста...

Но тыща метров, тыща метров —

Нам заданная высота.

 

В пяти местах пробиты крылья,

Но мы — над взорванным мостом,

И, словно нас заговорили,

Мы невредимые идем.

 

Зенитки бьют, изнемогая,

Но цель берут уже не ту,

И высоту не мы меняем —

Они меняют высоту...

 

* * *

По закону войны

К наступленью взывая,

Обнажая пробоины — вкось,

Распрямляется и поднимается знамя,

Что от крови и дыма спеклось.

 

И навстречу броне

Исступленно бросаюсь.

И, стреляя, врываюсь

В окно,

Потому что во мне

Поднимается знамя,

И меня поднимает оно.

 

Преодоление

К стеклам бинокля плотнее прижмись,

Чтоб впереди разглядеть

Линию ту, где кончается жизнь

И начинается смерть.

 

...Смерть позабыв, ты ползешь в кустах

Медленно, но — вперед,

К линии, где кончается страх

И подвиг начало берет.

 

* * *

Помню, в горы врубались

На тропке витой,

Ослеплённые брызгами льда…

Трудновато впервые

Досталось мне то,

Что давалось потом

Без труда.

 

И я понял,

Что мужество,

Сила и честь —

Всё, что званье солдата даёт,

Начинается

Кратким и собранным:

— Есть!

А кончается —

Грудью на дот!

 

Всегда впереди

Сбивал передних пулемет,

Отбрасывал с пути.

И тот, кто первым шел вперед,

Остался позади.

Но сколько б мы вперед ни шли

Сквозь горе и года,

А тот, кто пал за честь земли,

Тот впереди всегда.

 

* * *

Ю. П. Ткаченко

 

Траншеи судорожно рыли

Вдоль окровавленной реки.

Разрывов скошенные крылья,

Осколки около ноги.

 

Прижались все ко дну траншеи,

Когда ракета взмыла вдруг,

Но, точно выхваченный ею,

Поднялся первым политрук.

 

Казалось, век мгновенью длиться,

Когда поднялся он, сутул,

Когда кубарь в его петлице

Ракетной искрою блеснул.

 

До пояса врагам открытый

У содрогавшейся реки,

Был политрук подобен крику,

С которым кинулись в штыки...

 

Вобрал песок и шорох лодки,

И трассы хлесткую струю,

И скрип сапог, и лязг короткий,

И стон поверженных в бою...

 

Волною медленной зализан

Траншейный шрам — наискосок...

Лишь память — стреляная гильза

По шляпку втоптана в песок.

 

Атланты

Когда гора ссутулилась устало

Под проливною

тяжестью дождя,

Казалось, мы поддерживали скалы,

Гуськом по горным тропам проходя.

 

Так сумрачно в нависнувшем ущелье,

Где луч скользнул по камню и зачах…

И мы несём не мокрые шинели,

А каменные глыбы на плечах.

 

* * *

Сквозь заросли!

Глубже!

Охвачено мхами,

Зовет меня издалека,

Колышется

Рядом беззвучное пламя!

Припасть каменеющими губами

К дрожащим губам родника.

 

Впиваюсь стремительно, нетерпеливо,

И пусть меня могут убить,

Все пить бы,

Все пить бы

И пить без отрыва,

Все пить бы,

И пить бы,

И пить...

 

Бабочка

Властвует орудие в развалинах,

И на нём

(Иль показалось мне)

Балериной

В пачке накрахмаленной

Бабочка порхает на броне.

 

Словно тонкой кистью нарисованный,

Контур обозначился едва:

На громаде

Чёрной

Бронированной

Крыльев обречённых

Кружева.

 

Вдруг снарядный ящик разрывается,

Гибнет всё…

Ни грома, ни огня.

В рыхлый дым,

Как в землю, зарывается

Конченая рваная броня.

 

И в небесном опустелом зеркале

Ни земли,

Ни города,

Ни вод…

Только

Над бронёю исковерканной

Бабочка

Бессмертная

Плывёт.

 

Отблески

Век назад

У распавшейся хаты,

Где могла нас фугаска накрыть,

Кто-то мне отломил от буханки

И кому-то я дал докурить,

Чьи-то руки, чернее чем копоть,

Не боящиеся огня,

Из засыпанного окопа

Выволакивали меня.

 

Может, бомбою память убили:

Явь расплывчатая, как сон,

Словно не было лиц и фамилий,

Словно не было многих имен.

Но у жизни моей на излете,

Перелистывая года,

Забывается что-то,

Проходит

И не может пройти никогда.

 

Гнёзда аистов

Над белорусскими болотами

Под пересвистами шрапнели

Чернели гнёзда пулеметные

И гнёзда аистов чернели.

 

Когда птенцов

В гнезде увечило,

Когда неслись

Осколков стаи,

Какой могущественной вечностью

Несло от выкрашенной стали.

 

А над березовою рощею,

Отражены

В кровавых лужах,

Те гнёзда аистов

Топорщились

В суставах веточек

Тщедушных.

 

Но совесть,

Грянувшая выстрелом,

Бойцам

Повелевала грозно:

Иль победить,

Упрямо выстояв,

Или полечь

К корням березы...

 

И птицы счастья

Над болотами

Парят,

Не чувствуя усталость...

Исчезли

Гнёзда пулеметные,

А гнёзда аистов

Остались.

 

Бикфордов шнур

Скорее прочь: бежать от динамита,

Порывисто подложенного мной.

Скорее вбок — по насыпи намытой,

Скорее вниз — по наледи речной.

 

Я взрывом сброшен в ров обледенелый.

Я распростерт, а мост остался цел.

Я мало мог. Я ничего не сделал.

На жизнь взглянуть я толком не успел.

 

А вдруг опять на шпалах подвернется

Моя нога. А рядом — динамит.

Бикфордов шнур горит. Огонь крадется

И навсегда меня опередит.

 

И на заре я просыпаюсь ранней,

И тишина предчувствием томит:

Горит бикфордов шнур воспоминаний.

Вот-вот опять взорвется динамит.

 

Разведка

Я прошел, прополз, пролез, проскользнул

Сквозь колючую проволоку, сквозь караул,

Пролежал я до ночи в воронке ничьей,

Не заметил, что плюхнулся прямо в ручей.

 

Донесенье мое простучала радистка:

«Обнаружена база аэродрома...»

Это началось Морзе прерывистым писком,

Это кончилось бомб нарастающим громом.

 

Сталинград

Боем взорванный строй

Это сорок второй?!

Бой у Волги — начало расплаты!

Это танки,

«Катюш» торжествующий вой!

Это — конница!

И в маскхалатах

Все три фронта — три лавы:

Порыв и броня —

Все — повзводно и поэскадронно...

Волга боли и крови, свинца и огня,

Волга артиллерийского грома.

Вся земля сожжена,

Вся земля начала

Оживать.

Мир с коленей был поднят

Четверть века назад,

А как будто вчера,

А как будто все это — сегодня!

 

Осколок Курской дуги

В том сорок третьем —

Врозь сапоги,

Взрывом свалило с ног.

Рваный осколок Курской дуги

Врезался в позвонок.

 

Магии медиков вопреки,

Как в госпитальный год,

Рваный осколок Курской дуги

Плоть ветерана рвет.

 

Рваный осколок Курской дуги

В строчках, в любви, в судьбе.

С ним полстолетья —

Ада круги:

Насмерть прирос к тебе.

 

Ночью в душе не видно ни зги,

Будто бы все — металл.

Будто осколком Курской дуги

Сам постепенно стал.

 

Баллада о мальчишках

Мальчишки-танкисты

На Курской дуге,

Как четверо братьев,

В свинцовой пурге

Из рощицы с ходу

Под грозным огнем

На мощные доты

Пошли напролом.

 

Навстречу снаряды

Молотят в упор,

И слышат ребята,

Что глохнет мотор.

Огнем охватило

Пробитый металл,

Друзья задыхались,

И танк погибал.

 

Рычаг, обгорая,

Схватила рука,

И танк, умирая,

Пошел на врага.

И доты тонули

В дыму и огне.

Но мины рванули —

И гусениц нет.

 

Из нижнего люка

Один за другим

Они выбирались

Сквозь пламя и дым,

И замерли рядом

В ожогах, в крови,

Как четверо братьев,

У самой брони.

 

...Мальчишек допрашивал

Сам генерал:

«...Таких я, пожалуй,

Еще не видал!

Ну что же,

За то, что вы смело дрались,

Пожалуй, в награду

Оставлю вам жизнь!

 

Но только условье, —

И ноготь погрыз, —

Пусть выйдет из строя

Кто есть коммунист!»

И четверо гордо

Шагнули вперед:

Мальчишки-танкисты —

Безусый народ!

 

Письмо домой

Обнимала у военкомата,

Провожала на долгий срок:

— Не жалей ты меня, не надо,

Только правду пиши, сынок...

 

Минометом скосило юных,

И подняться боец не смог:

На балтийских бесцветных дюнах

Покраснел под бойцом песок.

 

В медсанбате боец очнулся,

Покачнулся над ним блиндаж.

На бок медленно повернулся,

Взял обгрызенный карандаш.

 

Потянулся рукою слабой —

Не упал карандаш едва,

Поразборчивей нацарапал

Обстоятельные слова:

 

Что все время он спит в постели,

Что в казарме всегда чистота,

Что до фронта на самом деле

Километров более ста.

 

* * *

Лупил по темени оглоблей

Нас тридцатичасовой бой.

Перед рассветом мы оглохли,

Не говорили меж сбой.

 

Не видя ничего вокруг,

Друг к другу прижимались ближе,

Не веря, что найдется звук,

Который может быть услышан.

 

Артподготовки — новый вал,

Пожаров мечущихся пламя...

А рядом друг письмо читал,

Беззвучно шевеля губами.

 

Что может быть бессильней слов

В полузасыпанной траншее?!.

Но шепот громче всех громов

И канонады был слышнее:

 

Беззвучный шелест улови,

И — незнакомое знакомо,

И — невесомое весомо,

И громче пушечного грома

Слова негромкие любви.

 

...И может быть, пережитое

Дало мне трудные права

Сказать

Проверенные боем

Любви негромкие слова.

 

* * *

В снегу округлая копна —

Как бы шапчонка набекрень,

И у возглавья деревень

Церковки мертвой седина.

 

Роняет пепельную мглу

Отполыхавший небосклон,

И чернь распластанных ворон,

Как хлопья сажи, на снегу.

 

Как будто где-то зов беды,

Которым пажити больны...

Как будто нет следов войны,

И все-таки — ее следы,

 

Как будто и меня беда

Задела горестью сейчас,

И словно сам здесь был не раз,

Хотя здесь не был никогда.

 

Цемесская бухта

Окруженные

Плавными скалами,

Небеса

Просветленно чисты.

Расстилается

Солнцем расплавленным

Бирюза

Черноморской воды.

 

Здесь покоятся

Те легендарные,

Что сражались

В десантной ночи.

И наверное,

К ним благодарные

В глубину

Проникают лучи.

 

Как должны

Наши годы

Быть прожиты,

И как много

Нам надо суметь,

Чтоб в глаза

Этой бухты,

Как в прошлое,

Мы имели бы право

Смотреть.

 

Колодец

Зовет

В приветливой долине

Колодца

Круглое окно:

В нем небо ласковое

Сине

И солнце в нем

Отражено.

 

Свежа

Прохладой налитая

Струя колодезной воды...

В ней отражались,

Пролетая,

Бомбардировщиков

Кресты,

 

И под лавиною

Обстрела,

С людьми

Страдания деля,

Долиной смерти

Цепенела

Новороссийская земля.

 

И за водой,

За малой горстью

Бойцы ползли

Кровавым днем

Под навесным

И перекрестным

Непрекращавшимся огнем.

 

И каждый раз

Платили кровью

За каплю каждую воды...

Сияют новенькие кровли

И виноградников ряды.

 

И вдоль беспечной

Автострады,

Сливаясь

С трелями дрозда,

Звенит бубенчиками

Стадо,

Как родниковая. вода.

 

Нам

В солнца искрах

Золотую

Гроздь виноградную суля,

Долиной жизни

Торжествует

Новороссийская земля.

 

Баллада об одной ночи

Г. И. Падалке

 

То громады роняет,

То оклики глухо,

То сигналов басы.

Не смолкает роялем

Цемесская бухта

И в ночные часы.

 

Протянулось по ней

От причалов гигантских

До темнеющих дюн

Отраженье огней

Кораблей океанских —

Напряженнее струн.

 

И над бухтой Цемесской

Всплывает ночами,

Словно струн перебор,

Двух заводов цементных

Глухое урчанье,

Доносимое с гор.

 

...Здесь пылала война,

Било береговое,

Оглушала стрельба,

И гудела волна

Отрешеньем, судьбою,

Как органа труба.

 

Неподвластное ранам,

От взрывов ослепнув,

Исступленно и зло

Исполинским органом

Оглохшему небу

Море громы несло.

 

И почти наугад

По незримому следу,

Что их за полночь вел,

Обгоняя десант,

Пролетели торпеды,

Сокрушившие мол.

 

Далеко до причала...

Прожекторы в клочья

Рвали воющий мрак.

Канонада крепчала,

Но с катера молча

Прыгал в воду моряк.

 

Ночью, веря в гранаты,

А может, в искусство

И мгновенность ножей,

Шли на берег,

Изрытый окопами густо,

Весь в изломах траншей.

 

Какофония стали,

Ревущей

На насыпь,

Их швыряла, несла,

Шли на смерть

И сражались

Десантники насмерть,

Словно жизнь их ждала.

 

И «Полундра!!» простерлось...

Гранат с полдесятка,

И — в траншею, в проход,

Левой в горло,

А правою — по рукоятку,

Вырвал нож — и вперед!

 

Кто постиг бы тогда,

В рукопашной рассветной,

В окровавленный миг:

Это крики врага |

Или крик твой победный,

Иль последний твой крик?..

 

И над рвом вдалеке,

Где десант был разметан

И где наша взяла,

Вкось на проволоке,

Как на линиях нотных,

Провисали тела.

 

Полыхающий ад:

На смертельном пределе

Многократность атак.

Сколько гибло ребят,

Но другие летели,

Как гранаты, на танк...

 

Сколько скрылось во тьме

И развеялось где-то,

И сгорело дотла...

Но на Малой земле,

Словно отблеск Победы,

Стелла славы светла.

 

Будто память,

Которой мой друг переполнен,

Как над маревом вод,

Как над бухтой,

На крышке рояля безмолвно

Слепок стеллы живет.

 

А, бывает, ночами

Дыхание стиснет,

Как полжизни назад,

Подступает звучание

Новороссийска,

Возникает десант.

 

Иль десант тот полночный

Над бухтой Цемесской,

Иль прибой слишком крут,

Но по клавишам точно,

По памяти резко

Волны прошлого бьют.

 

И со стеллы воспрянув,

Живыми, живыми

Снова — вплавь,

Снова — в бег!..

Ночь вздыхает органом:

Ведь каждое имя

Для него — человек.

 

Расстрелянный вагон

В Новороссийске

Год за годом,

Где жизнь цветущая

Бурлит,

У стен цементного завода

Войны видение

Стоит.

В Цемесской бухте

Отраженный

И в каждом сердце отражен,

Врагом расстрелянный,

Сожженный,

Но не поверженный вагон.

 

И рельсы,

Срезанные круто,

На пьедестале

Сквозь года

Идут как будто ниоткуда,

Ведут как будто

В никуда.

Но, шрамами напоминая

О стойкости

Былых времен,

Из дней бессмертных

Возникая,

Живет

Расстрелянный вагон.

 

В те дни

От этого вагона,

Входя в легенды

И века,

Ломая вражью оборону,

На Запад ринулись войска,

Не одаряемый цветами,

Но с каждым годом все видней,

Вагон — и памятник,

И память

Незабывающихся дней.

 

* * *

Всего семь дней прошло с тех пор,

Как сбросили десант...

Заданье выполнено...

Сбор...

Теперь к своим — назад.

 

Потери некогда считать —

За ними красный снег,

А их осталось только пять —

Голодных человек.

 

Метели и в лесу метут,

Десантников креня,

Что сутки пятые

Идут

Без пищи, без огня.

 

Из-за спины мешок стянуть —

И хлеб найдет рука,

Лишь развязать, раздвинуть чуть

Бечевку узелка,

 

Но этот черный хлеб войны —

Окаменелый ком...

Его касаться не вольны,

Лишь думают о нем.

 

И лишь нащупает рука,

Что он, как прежде, тут

На крайний случай,

А пока

Они еще идут.

 

Но вот в лесу убогий дом,

Где взрослых не видать,

Лишь сирота с запавшим ртом

И голос:

— Хлебца, дядь...

 

В руках предательская дрожь

Над кладом вещмешка,

Но рассекает финский нож

Бечевку узелка.

 

Нетвердо,

Как за тенью тень,

Молчание храня,

Идут

Четвертый, пятый день

Без пищи, без огня.

 

Около озера

Золотистые быстрые чибисы

Только всхлипнут,

Крылами шурша,

Где в тенистое озеро

Вписана

Многоствольная зыбь камыша.

 

Полусонно,

Рассветом пропахшая,

Улыбается утру волна.

Носом к лилиям влажным

Припавшая,

В камышах плоскодонка

Темна.

 

И душистому ветру подвластные

Над распластанной сетью ветвей,

Листья вяза подобием ласточек

Вьются

Возле зенитки твоей.

 

И среди паутинного полога,

В маскировке игольчатой мглы,

Как зенитки,

Нацелены в облако

Вертикальные

Сосен стволы.

 

* * *

Совсем заиндевели каски,

Заледенела полутьма,

И холодна в глазах солдатских

Однообразная зима.

 

Но, опрокинувшая вьюгу,

Не признающая границ,

Весна подбрасывает с юга

Воздушные десанты птиц.

 

Ручьи-саперы проторили,

Пробили путь себе во льду,

И льдов расколотых флотильи

Подтаивают на ходу.

 

Громов усилив канонады,

Идут под знаменем ветров

Трав батальоны,

Трав бригады,

Соединения лесов.

 

Ударной силою оружья,

Хотя броня ночей крепка,

С плацдармов зорь

Штурмуют стужу

Лучей ракетные войска.

 

* * *

Темнеет... А дорога далека.

В закатной краске неба половина.

Простая песня нашего полка

Шагает рядом с песней соловьиной.

 

Темнеет... А глаза еще светлы,

И некогда полку остановиться.

Быть может, от вечерней полумглы

Слегка запали щеки пехотинцев.

 

Темнеет... И гора невысока,

В лицо дохнула влажная прохлада.

Уже на стали крайнего штыка

Замешкался последний луч заката.

 

Поет ручей в излучине дорог,

И ветер песней рощицу растрогал,

И звонок птичий песенный поток,

И наш напев задумчив и широк,

У всех свой путь неведомый пролег,

И песни песням помешать не могут.

 

Баллада о встрече

В. Г. Базанову

 

Пел солдат на тропке перевала,

Пел солдат в теплушке у окна.

И всегда по-новому звучала

Песня задушевная одна.

 

Незаметно расправлялись плечи,

Прибавлялось мужества и сил.

И солдат надеялся на встречу

С тем, кто эту песню сочинил.

 

Пал солдат, настигнутый снарядом,

С песнею уже неразделим,

Не узнал, что человек тот рядом

И упал в атаке рядом с ним.

 

В темноте безмолвные застыли

Под сугробом ледяной земли

Губы те, что песню сочинили,

Губы те, что песню пронесли.

 

Кажется, что, пулями допета

Навсегда в завьюженном краю

Никого не встретит песня эта,

Смертью храбрых павшая в бою.

 

Только из-за снежного завала

Песня, чуть заметная во мгле,

Сбросив ледяное покрывало,

Зашагала дальше по земле.

 

Костер

В дальней-дальней стороне

Много лет назад

После боя на войне

Напевал солдат.

И не знал я, что теплей

У холодных гор:

Песня Родины моей

Или наш костер.

 

Словно полная тепла

В отблесках огня,

Продолжалась и жила

Родина моя.

Словно свет ее возник

Из горячих глаз

И от пули в этот миг

Заслоняет нас.

 

Словно встали выше звезд

Вдоль чужих вершин

Снежные лучи берез

Над зарей рябин.

Вспомнил он отцовский дом,

Огонек в окне.

И повеяло теплом

Ночью на войне.

 

И сейчас гвардейский взвод

Замер под горой:

Песню старую поет

Парень молодой.

Все сильней и все светлей

Тьме наперекор

Песня Родины моей,

Как живой костер.

 

Баллада о Музыке

Памяти рядового Советской Армии

пианиста Алексея Павловича Лобанова

 

Рояль переливался, как щегол

В лесу весеннем,

По черно-белым клавишам повел,

Как по ступеням.

Рожком пастушьим занялась заря;

В концертном зале,

И рядового Музыкой не зря

Друзья назвали.

 

Но осыпался пепел на поля,

И факелами встали тополя,

Пожаром перелески опаля,

Плыла Россия.

И пианист покинул свой рояль,

Ни слез, ни жалоб лишних не ронял,

С июньскою зарей свинец и сталь

Звук погасили.

 

И в час прощания прижал боец

К себе дочурку,

И в ней доверье тысячи сердец

Услышал чутко.

И в час прощания обнял жену.

И скрыл тревогу,

И, словно бы идет не на войну,

Кивнул с порога.

 

С порогом дома роковой порог

Перешагнул он, чувствуя упрек,

Как будто он навеки не сберег

Мелодий мира,

Как будто был способен заслонить

Июньскую трепещущую нить,

Как будто был способен оттеснить

Он пуль пунктиры.

 

Он услыхал в молчанье птичьих гнезд

Птиц перелеты:

По черно-белым клавишам берез

Бьют пулеметы.

И уловил он струнный звон штыков

В момент атаки...

На черно-белых клавишах снегов

Увидел танки.

 

Во сне окопном чудилось ему:

Погасло солнце,

В безмолвный дом Чайковского в Клину

Рев битвы рвется.

И не воображения игра —

Виденья эти:

Наверное, все гении добра

За зло в ответе.

 

Отчаяньем надежда сражена,

Жестокости и гневу власть дана,

Душа художника погребена:

Он стал солдатом.

Шел рядовой во прахе и в пыли,

Но слышал он стенание земли

И как трубят в валторны журавли

Над черным садом.

 

От Вязьмы, где оранжевая вязь

В осины, в вязы осенью вплелась,

К Смоленску паутинкой понеслась...

Год сорок третий...

Он, вслушиваясь в возгласы щегла,

Как будто речь дочурки в них жила,

Шел, чтоб рассеялась навеки мгла,

В бой на рассвете.

 

И у села Семлева на краю

Пал под обстрелом.

Но музыка, не сражена в бою,

Вновь зазвенела,

Как будто бы весна возвращена —

Сперва негромко,

Как обращение звучит она

Его к потомкам.

 

Эхо

Перед войной родившийся у Немана,

Немел, увидев плоские штыки...

Но было и пожаловаться некому,

И партизаны были далеки.

 

Безмолвная, страдала, но не трусила,

Надеждой избавления дыша,

И гнев, и кровь, и муки Белоруссии

Впитала потрясенная душа:

 

Под виселицей, вьюгой убеленною,

Веревки скрип,

И табурет пинком

Из-под босых ступней приговоренного

Связного

Резко выбит сапогом;

 

И звук приказа,

Хрип овчарки лающей,

И плеск солярки,

Слабый писк галчат,

И треск огня

Над ригой полыхающей,

И вопль

Огнем охваченных сельчан,

 

И гул возмездья!

Яркое звучание

Работой возрождаемого дня.

Ив Минске

Обжигающий молчанием

Взлет невысокий

Вечного огня.

 

Все превращалось в звуки,

Даже тусклые

Седые пряди — горести черты...

И хлынула

Нечаянная музыка

Бурлящим отрицаньем

Немоты...

 

И ничего годами не разрушено!

Поток мелодий вслушаться велит,

Воссоздавая образы минувшего,

Угадывая будущего лик.

 

От Немана до полюсов

Ответчиком

Сквозь стран

И предрассудков рубежи —

О, это эхо боли человечества,

О, этот отзвук сердца и души!

 

Мгновенно озарение

Инстинктами,

Как молниями полночи слепой.

О вечное стремление —

Достигнуть бы

Гармонии

С Вселенной

И собой.

 

Генерал

По-боксерски остриженный коротко,

Вновь

Позабыл папиросу прижечь,

И раздумьем тяжелым надломлена бровь,

И медлительна хриплая речь.

 

Он садится на ящик в штабном блиндаже,

Пыль от взрыва стирает со щек.

А на кителе новом,

Что порван уже,

Только гвардии

Тусклый значок.

 

Отлетела эмаль, покоробился весь:

И, как скошенный шрам

На щеке,

От осколка глубокая вмятина есть

С той весны

На гвардейском значке.

 

Генерал из окопов пришел невредим

И над картой склонился суров,

Неизвестно:

Судьбой,

Иль отвагой храним,

Иль безмолвной любовью бойцов...

Строка шифровки

Отрисковав,

Отлетав,

Отработав,

Рискует опять от зари до зари —

Он знает души стран и народов

Не понаслышке, а изнутри.

 

Слушает вежливо и покорно,

Но не забудь:

Сейчас пред тобой

Под маскою вежливости и покоя

Вчерашний, еще неутихший бой.

 

Неслышно летел в полыхающем небе,

Зенитками взятый в тиски,

Не он ли,

Не тот ли, которому пепел

Сегодня присыпал виски?

 

Как призрак, я

Казался он всех незаметней

Среди иноземных мещан,

Но годы смертельного риска разведки

Он в строчку шифровки вмещал.

 

Он строчку в эфире морзянкою выткал

Из дальнего тыла врага,

И стоила больше,

Чем армия, в битве

Короткая эта строка.

 

Дубок

Перепрыгнув через бруствер,

Он рванулся прямиком,

И дубок бы только хрустнул

Под солдатским сапогом.

 

Был дубок такого роста,

Так невзрачен на лугу,

Что его гвардеец просто

Перепрыгнул на бегу.

 

Облегла трава густая

Покачнувшийся дубок,

И уже вдали растаял

Топот кованых сапог.

 

А когда промчались годы,

Дуб высокий,

Полный сил,

Сам листвою

В непогоду

Новобранца заслонил.

 

* * *

Единства нашего тревожность!

К чертям раздумья, благодать!

И — наплевать на осторожность,

И наплевать на невозможность

Все взвесить или рассчитать.

 

В глубинах душ трубит тревога,

Всё неизвестности полно.

Давно потеряна дорога,

Здесь нет ни черта и ни бога,

И так забрались мы далеко,

Что возвратиться не дано.

 

Предосторожность — чувства тральщик,

Как мины, минула сердца!..

Нам остается только дальше

Идти без страха до конца!

 

Десант

Почти над целью. Дверцу распахнули,

И холодом полночным обдает.

Я привстаю. Мне — первым. Кинусь пулей,

Разверзлась бездна черная. И ждет.

 

А ноги ну ни с места отчего-то,

И, сколько тут ни медли, ни тяни,

Как неживые, к полу самолета

Примерзли неожиданно они.

 

И каждый шаг до дверцы странно шаток.

Помедлю чуть и прыгну напрямик.

Толчок нетерпеливый меж лопаток:

«Давай, сынок!..» Я задохнулся вмиг.

 

И — выстрел парашюта. Тело током

Пронизывает в стихнувшей ночи.

И я как будто линзой пойман в фокус:

На мне сошлись прожектора лучи.

 

Колени я к груди поджал по-птичьи,

Я — как былинка под стеклом большим:

Я пойман, многократно увеличен,

Полнеба телом занято моим.

 

Прокалывая черные высоты,

Светящиеся в точечном огне,

Змеящиеся трассы пулеметов

Скрестятся неминуемо на мне.

 

Уже и купол дырками чернеет,

И срезало стропу, наверняка

Сейчас — в меня. А может, не успеют?..

Промажут вдруг?.. Близка земля! Близка!

 

Я выжил. Ни к чему теперь детали.

Зачем к ним возвращаюсь — не пойму...

Ну, а по вас когда-нибудь стреляли?

Вы прыгали когда-нибудь во тьму?

 

Баллада об одной примете

У нас неписаный закон —

Небритыми летать...

И в этот день не брился он,

В кабину сев опять.

 

Он только крикнул мне:

— Постой, —

С улыбкой поглядел,

Провел перчаткой по густой

Чернявой бороде, —

Ты б удружил еще разок,

Пока вернусь назад,

Ты б раздобыл мне помазок

И бритву у ребят...

 

Я, не летевший в этот раз,

И мыльницу извлек,

И бритву новую припас,

И лучший помазок...

 

Но я склонился у крыла

Над пеплом ястребка:

Под дымной плоскостью смугла

Небритая щека...

 

О, сколько видел я еще

Под прахом плоскостей

Небритых щек и бритых щек

Друзей, моих друзей!

 

* * *

Вернулся самолет. Стрелок убит.

Его уносят. И опять — к полету.

— Кто за стрелка со мною полетит? —

Спросил пилот.

Я лег у пулемета.

 

Глядел я в окровавленный прицел,

Когда осколок полоснул над бровью,

И друга кровь стереть я не успел:

Она с моей перемешалась кровью.

 

Меня уносят. И к полету — вновь,

Подшлемник чей-то промелькнул белея.

И самолет ушел. И чья-то кровь

Смешалась с кровью друга и с моею.

 

* * *

Лучом прожектор полоснул,

Как бритвой, по глазам

И слепотой ополоснул, —

И — взрыв!

И всё — к чертям!

 

Черна приборная доска,

Темна приборная доска,

Мутна приборная доска,

И я у дна высот.

 

Одна секунда проползла,

Еще секунда проползла,

Еще секунда... Сходит мгла,

Уходит, отстаёт,

 

И поперхнулся вдруг мотор,

И захлебнулся вдруг мотор,

Мир покачнулся. Нет опор.

Прижал к штурвалу грудь.

 

Но стрелки выплыли во мгле,

И вижу цифры на стекле,

И надо на одном крыле

До дома дотянуть.

 

* * *

Изрешеченный самолет

Сквозь облако просел.

Перекалился пулемет,

И запотел прицел.

 

Течет спасительная мгла

Меж вспышками огня.

К живому телу приросла

Тяжелая броня.

 

Защитою преображен,

Поверивший в металл,

Я лез упрямо на рожон

И робость отметал.

 

Я испытал атаку зла

И тьмы

Средь бела дня,

И словно к сердцу приросла

Тяжелая броня...

 

Хочу я сердце обнажить

Атаке бытия,

Хочу и мучиться, и жить,

И радоваться я.

 

Но будто снова самолет

Несется сквозь обстрел,

Перекалился пулемет,

И запотел прицел,

 

Разрывы рядом — у крыла,

Осколки жгут меня...

А ведь казалось, что цела

Тяжелая броня.

 

Клокочет бой

Сквозь вьюги лет, к сединам мчащих,

Зовет покой.

Но в памяти кровоточащей —

Клокочет бой.

 

Скорее всю передовую

Прикрыть свинцом:

Крыло в крыло —

Звеном стартуем,

На взлёт — звеном.

 

Вот «мессера» сквозь тучек горстку

Едва сквозят...

Но снова ненавистью острой

Отточен взгляд.

 

Я слит с бронею самолёта

На высоте:

Где рукоятки пулемёта?

И руки где?

 

И — только вздрагивает веко,

И — режет глаз.

И — не промчалось четверть века!

А всё — сейчас.

 

Сейчас пикируем, рискуя,

Среди огня,

Сейчас любимая тоскует

И ждет меня.

 

* * *

Фронт грозовой!

Машину выдираю

Из молний!

То швыряет вверх,

То вниз!

Обугленные тучи догорают,

Как дома полуночного карниз.

 

Пусть мрак стеной повис несокрушимо,

Путь — сквозь грозу!

Пути иного нет.

Но так со мной сливается машина,

Как будто я несу ее в рассвет.

 

И горизонт навстречу накреняя,

Сквозная предрассветность наплыла,

Свой ветреный характер не меняя,

Меняя геометрию крыла.

 

Недавно с солнцем спавшая в обнимку,

Опять прикосновение суля,

Отбрасывает скомканную дымку

Большая загорелая земля.

 

Холмов подушки вижу в изголовьи,

И красный полог маковых полей,

Густых лесов темнеющие брови,

Глаза озер, что стали голубей.

 

И в черточки дорог и перелесков

Вобрав сады, селения, поля,

Подсвеченную молниями резко,

Тебя в лицо увидел я, земля.

 

Истосковавшись по тебе в разлуке,

Ныряя с громыхающих высот,

Как для объятий радостные руки,

Раскидывает крылья самолет.

 

* * *

Все видели,

Как трасса просекла

Машину

От консоли до консоли,

Как два огня

Из правого крыла

Темнеющее небо

Раскололи.

 

Все видели,

Как в черное пике

Машина обреченная

Рванулась,

Как вдалеке,

На белом бугорке,

Два красных шлейфа пламени

Взметнулось.

 

Кто знал,

Что совладал он с «ястребком»,

Сбил пламя возле сопки низколобой,

Но так просел, что брюхом, и хвостом,

И крыльями он полоснул сугробы!

 

Никто поверить этому не мог,

Увидели не дымные останки,

А в копоти дырявый «ястребок»,

Что буднично подруливал к стоянке.

 

Запах гари

Его высоты

Не превозмогали:

В комбинезон въедаясь и в металл,

Все — запах гари,

Только запах гари,

Все — только запах гари

Пропитал.

 

И самолет у облачного края

Вот-вот, казалось, трассою прожгут.

Подбитый штурман падал,

И, сгорая,

Чернея,

Уменьшался парашют.

 

И на пожаре,

Верилось, над павшим

Останется со мною

До конца

Лишь только запах гари,

Пропитавший

Поля и реки,

Мысли и сердца.

 

Баллада о красных ягодах

Землянка в земле,

В землянике.

Поющий июль.

Поляна в золе,

А в зените

Небесный патруль.

 

И вдруг, накреняясь, дымящий

Скользнул «ястребок»,

Блеснул парашют

И, сквозь чащу

Промчавшись, прилег.

 

У стога, в кустах невысоких,

Крапива растет.

В расстегнутом комбинезоне

Недвижен пилот.

 

И крови дорожка густая,

Как нитка, плотна,

В углу подбородка стекает

От краешка рта.

 

Пилота тяжелого тащим

Уже не в санбат.

И капли кровинок горящих

Вдоль ягод горят.

 

На нижние нары в землянке

Пилота кладем.

Смолкают штабные морзянки,

Хлопочем с бинтом.

 

Но веки

Навеки разжаты,

Недвижны глаза,

И летчик сквозь бревен накаты

Глядит в небеса,

 

Как будто бы в схватке прошедшей

Он смерти не ждет

И остервенело гашетку

По-прежнему жмет.

 

В землянке мы стиснуты болью,

А он — в небесах,

Тень «фоккера» с плоской консолью

Зависла в глазах...

 

Связистки к морзянкам приникли,

Но сам я притих:

Кровавый накрап земляники

На нарах моих.

 

Ранение

...И руки чужие в моих рукавицах

Штурвал отдают от меня,

Они заставляют машину крениться,

Ее на посадке храня.

 

И я ухожу от ожога направо

Глубоким крутым виражом,

И я под крыло подступившие травы

Вот-вот перережу ножом.

 

Смолкают моторы, ревевшие яро,

Трава у моей головы.

И, все в облаках, наклонясь, санитары

Меня поднимают с травы.

 

И желтое солнце окрасило зданье,

В санчасти качнуло кровать,

И я, провалившись, теряю сознанье,

Лечу, улетаю опять.

 

Баллада о шуте

Сплошь размалеванные странно,

Как у пиратов корабли,

Машины из-за океана

К нам с опозданием пришли.

 

Над бубном выгибая спину,

Закручен в пляске, словно жгут,

С обивки штурманской кабины

Глазел американский шут.

Стирать его в страде суровой

Не время: уходили в бой

И на рисунок бестолковый

Рукой махнули — шут с тобой!

 

И над Мадонною безгласной,

И над распятьями Христа

Летела бешеная пляска

Американского шута...

 

Нам развернуться не давая,

Зенитки судорожно бьют,

В густом огне передовая,

А над войной

Танцует шут.

Осколки спарывают с хрустом

Заокеанскую эмаль.

А здесь, в кабине,

Кровью русской

Омыта бортовая сталь.

 

* * *

Разрываемые снарядами,

Не удерживали стрелка

Обгорающими прядями

Ниспадающие облака.

 

И подкатывал к горлу неба,

Точно кровью моей намок,

Лишь комок парашюта белого,

Словно горя густой комок.

 

Полз в крови по болоту, по лесу —

Версты боли, версты ночей.

Возникали крестьянки польские,

Словно сестры судьбы моей,

 

Возникали вдруг простодушные

И руками — теплей земли

От расстрела

Стрелка воздушного

Ночью в подполе берегли.

 

И познал на границе смерти я,

Что вовеки бессмертна

Справедливость,

И милосердие,

И негромкая доброта.

 

Морской летчик

Я пену волн

Крылом сорву,

С девятым валом споря.

Я вижу

Моря синеву,

Но я не слышу

Моря.

А гнев его,

Его размах,

Лишь я успел промчаться,

Едва скользнул в моих глазах,

Чтобы в крови остаться,

Проникнуть в сердца глубину,

Там ожидая знака,

Когда последнюю начну

Смертельную атаку

И враг увидит:

Я настиг,

И, задымив в просторе,

Он не поймет,

Что в этот миг

Заговорило море.

 

Летчику

Вы себя в поднебесье открыли,

Там, где трасс смертоносны лучи,

Где от звезд на простреленных крыльях

Звезды неба светлели в ночи,

 

Где зенитных разрывов подсветки —

Ослепляли глаза не впервой, —

Сила дальней воздушной разведки

Приближала Отчизны покой.

 

Где-то там на поддержку пехоте,

Рассекая фронтов рубежи,

Годы мужества ваши

В полете:

Напрягаются крылья души,

 

И не сдаться им, и не сломиться,

Не затмиться свершеньям в боях —

Братство с мужеством, высью и риском

Звездным блеском горит на висках.

 

И, отвагой дыша фронтовою,

Не сгорая,

Сквозь судьбы и сны,

«Ястребок» пролетает

Звездою

В перекошенном небе войны.

 

* * *

Б. Г. Козлову

 

Как трудно умирать на льду,

А я из самолета выпал,

И парашют — предсмертный вымпел

Уже прострелен на лету...

 

Как трудно умирать на льду,

А я уже к нему все ближе,

И трасса вот — меня пронижет,

И я недвижно упаду...

 

Как трудно умирать на льду,

Когда к нему примерзли стропы,

И купол скошенным сугробом

Все не осядет на ветру...

 

Еще труднее жить на льду...

 

* * *

Ты вел наш полк во взрывчатой лазури,

Как мирным днем в незыблемом строю...

Зениток огнедышащие бури

К тебе кидались —

К первому в бою.

 

По радио был голос твой спокоен,

Когда пике ты начал на вокзал...

Я помню: Сто четырнадцать пробоин

В твоей машине

Техник насчитал...

 

Контузия — ты справился и с нею,

Но ты сейчас у старости в кольце.

И трещины усталости чернеют

На сером металлическом лице.

 

И только все суровее и строже,

Как взрывом потрясенная скала,

Как будто бы охваченная дрожью,

Вибрирует железная скула.

 

Твои зрачки, расставшиеся с блеском,

Теперь мерцают тяжко и темно.

Но, если бы ты вправду был железным,

Ты заржавел на свалке бы давно:

 

Ведь в сердце тех, кто шел с тобой сквозь бури,

Ты неподвластен мертвой седине:

Ты вел наш полк во взрывчатой лазури,

Ты рисковал со всеми наравне.

 

* * *

В дни военной беды

Отношенья просты,

Ну, а судьбы неведомы наши.

Мы с ним были на «ты»,

И со всеми — на «ты»,

С кем летали в одном экипаже.

 

Никому не грозил

Сын былинных вершин,

Но умел молчаливо сражаться

Этот гордый грузин,

Этот добрый грузин —

Славный летчик Отар Абдаладзе.

 

Полыхали фронты

Исполинской беды,

Забывались и нежность, и жалость.

Были с небом на «ты»,

И со смертью — на «ты»,

А вот с жизнью — на «ты» — не решались,

 

И сквозь лет забытье —

Благодарности дар:

Все мне верится,

Брат мой, быть может:

Если имя твое повторяют, Отар,

Жизнь твоя продолжается тоже.

 

Сорок четвертый год

В душе не стертый, величавый —

Сорок Четвертый...

Я — пилот

Навис над Вислой,

Над Варшавой,

Заканчиваю разворот.

 

Взрыв!

И — огонь!

И правдой чуда

В кольцо вцепляется рука.

Взметнулся купол парашюта,

И я очнулся от толчка.

 

Я в Висле.

Ранен.

Сжали стропы,

Не выбраться уже никак.

Я обречен...

Но из окопа

Ко мне бросается поляк.

 

И тело, чувствую, обмякло,

Уже не различаю я,

Где кровь моя,

Где кровь поляка,

Где боль его,

Где боль моя.

 

Заданная цель

Зенитки бью изнемогая,

Но цель берут уже не ту,

И высоту мы не меняем —

Они меняют высоту.

 

Далёк воздушный бой над Шпрее,

Но твёрдо понял я тогда:

Нет в жизни ничего вернее,

Чем заданная высота.

 

Осень на аэродроме

Над аэродромом, встречающим осень,

Просеяна тучей прозрачная просинь,

И рыжих сорвавшихся листьев заплаты

Дожди пришивают к бетонке щербатой.

 

Березы бледны, и листва потускнела:

Порыву ветров отдается несмело.

И, не нарушая осенней природы,

Как листья, прижались к земле самолеты.

 

Простужены ветры, и скорбно холмисты

Тела самолетов... Вот лист на крыле...

Неужто судьба этих сгорбленных листьев

И нас ожидает на польской земле?

 

* * *

Не прямиком теперь — путем окружным,

Не старики, а медленны шаги,

Как будто бы идем в пространстве душном

Мы — бывшие воздушные стрелки,

Как будто бы под залпами зениток

Не рисковали в сомкнутом строю,

Не прикрывали мы от «мессершмиттов»

Над Вислою товарища в бою.

 

Неужто годы нас переменили

И мужество покрыли сединой,

И мы помочь товарищу не в силе —

Пожертвовать минутою одной.

И даже просто некогда собраться,

И шрамы не напомнят ни о чем,

Когда мы равнодушием к собрату

Минувшее сегодня предаем.

 

Но память перетряхивает гневно,

Как несколько патронов про запас,

Клочки того затоптанного неба

Над стропами трассирующих трасс.

 

На западной границе

Дубрава раздета,

Разута ветрами...

Опавшее лето

Хрустит под ногами.

 

Раскинуто немо

С бессмертием рядом,

Опавшее небо

Над павшим солдатом.

 

* * *

Время

Боли, и горя, и гнева не спрячет,

Не стирается ненависть —

Память смертей...

О, как помнится

Каждый фашистский захватчик,

Расстреливавший

Детей!

 

И, конечно, забудется

Тоже

Не скоро

Тот, за жизнь заступившийся

Жизнью своей,

Тот, расстрелянный немцами

Немец,

Который

Отказался стрелять

В детей.

 

Саласпилс

Ты нас пораньше разбудил

И память вновь разбередил,

И нету сил, и нету сил

Не выдать дрожи:

Ведь лагерь смерти Саласпилс

Ожил...

 

Губами молча шевеля,

Себе заплакать не веля,

Глядим на снежные поля

В немом поклоне:

За этою стеной земля

Стонет.

 

И по глазам от снега резь!

И по сердцам — о пытках весть!

И сам я содрогнулся весь

На перепутье:

Людей расстреливали здесь

Люди?

 

Где крови ширились круги,

Роз разметались лепестки,

Пылают, странно высоки

Под снежным небом...

О, это зарево тоски

И гнева...

 

Западнее Люблина

Это было

Западнее Люблина

И происходило,

Как вчера:

Вся земля,

Как в западне,

Обуглена,

Проволокою рассечена.

 

Как вчера,

Забив траншеи узкие,

Друг на друга,

Словно на ветру,

Падали расстрелянные узники

В полосатых куртках поутру.

 

И земля, от крови павших черная,

Не в полосках света и теней, —

В полосатой куртке заключенного,

Как вчера,

Стонала все слышней.

 

Неужели каждый мало выстрадал

Весь в крови, в ожогах — дочерна?..

Неужели

Завтра

Грянут выстрелы,

Что гремели только что — вчера?..

 

Баллада о выручке

Около Познани на войне,

Бросаясь на цитадель,

Солдат безымянный упал в огне,

Побагровела шинель.

 

Рядом с солдатом бежал солдат,

Не потерявший сил,

Донес его на плече в санбат,

Имени не спросил...

 

Не месяц, не год пролетел, а век,

Прошлое заслоня.

Выручил в горе чужой человек,

Спас от беды меня.

 

Помню седой головы овал

С щетинкою на губе...

— Слушай, зачем собой рисковал?

Я же чужой тебе...

 

Ответил:

— Я не знаком с тобой,

Но не забыл огня:

Помню Познань и помню бой,

Помню, ты нес меня.

 

* * *

Старшина прокричал мне, стреляя:

«Не туда! С упреждением бей!»

А глаза мои дымка седая

Застилала, как недра траншей.

 

Под фугаской у сбитых понтонов,

Слыша бомб нарастающий вой,

Вместе вздрагивал я с потрясенной,

Исковерканной взрывом землей.

 

И постиг я в бою на рассвете

Там, над Вислой, у мелких траншей:

Ожидание страха и смерти —

Даже смерти и страха страшней.

 

С тех пор

Пылающая Польша!

Багровели

Не только хаты —

Реки в полумгле.

Без отдыха в завьюженной шинели

Шла юность по контуженной земле.

 

Война свинцом

Сады перекосила,

Испепелила молодость дотла,

Освенцимом

Все солнца погасила,

Майданеком

Все радости сожгла...

 

Горящая душа не позабыла

Заиндевевших трупов штабеля:

Необозримой братскою могилой

Ссутуливалась польская земля.

 

Но сад возник,

Плодами заалевший,

Чтобы своих создателей

Воспеть:

О, как велик

Народ,

Преодолевший

И горе,

И отчаянье,

И смерть.

 

Преображенная!..

Как животворно

Единства неразрывного тепло.

И оттого заботимся с тех пор мы,

Чтоб прошлое вернуться не могло.

 

Баллада об Одере

Одер задымленный замер,

Будто навек опален

Отблеском газовых камер,

Отсветом черных знамен.

Строгому Одеру снятся

Годы народной беды:

Люди боялись касаться

Темной кровавой воды.

 

Видели волны во мраке,

Как разгорались огни,

Как умирали поляки,

Но не сдавались они,

Как пламенел на рассвете

Мертвых угаснувший взгляд,

Как породнились навеки

Русский и польский солдат.

 

И, потрясенный, с верховий

К Балтике Одер унес

Море пролившейся крови,

Море пролившихся слез...

Одер, сегодня ты ожил!

Только войны не забыть:

Боли России и Польши

Всем океанам не смыть!

 

* * *

О, как же ты, Польша, ранима...

А все же не слышится стонов...

Руины, руины, руины,

Руины дворцов и костелов;

Мостов обгорелая ржавость —

Бомбежкою всех поражало...

Столица какая сражалась

Вот так, как сражалась Варшава?

 

Войною тебя раскроило,

Низринуло, сбросило к Висле.

Руины, руины, руины

Над скорбной волною повисли.

Кресты над тобою кружили,

Душили, чтоб ты не дышала...

Какую столицу крушили

Вот так, как крушили Варшаву?

 

Но вспыхнули вольности флаги,

И пятится смерть, как усталость:

Ведь камни,

Ведь камни отваги,

Ведь камни дерзанья

Остались.

О, года военного крестник,

Ты будешь расти величаво:

Какая столица воскреснет

Вот так,

Как воскреснет Варшава!

 

Пианист

Фронтовому другу

И. В. Хмельницкому

 

И — Лодзь свободна!

Дымным вечером,

Подрагивая над роялем,

Две свечки бледные в подсвечниках,

Как в вечность,

Огоньки роняли.

 

Поляк, как бы из бронзы вылитый,

Охваченный нездешним светом,

Сидел

Над клавишами пыльными

В конфедератке,

С пистолетом.

 

Он, час назад,

Когда стреляли мы

С угла

В окошко угловое,

Мог потерять ее в развалинах —

Конфедератку с головою.

 

И нас теперь

К могиле б вынесли,

Когда б в снежинках пенных рея,

Навстречу выстрелам

Не выросли б

Военнопленные деревья.

 

Сейчас

Глаза здесь, у порога, мы

Все, утомленные, смежили...

В окно врываются растроганно

Освобожденные снежинки.

 

Снежинки залетают храбрые,

Как бы подозванные светом,

Садятся на большую кабуру

С неохладевшим пистолетом...

 

Сидел поляк

В безвестной комнате,

Как на высоком перевале,

И пальцы, черные от копоти,

К простертым клавишам припали.

 

Я понял

Только в те мгновения:

Из боя,

Крови

И из плоти

Величие возникновения

Или творения мелодий.

 

И здесь вот,

У окна разбитого,

Средь гильз, стекла,

Осколков, пыли

Он был — соавтор композитора,

И мы — соавторами были.

 

И Лодзь — в надежде возрождения

Уже как бы безмолвно пела,

И мы

Её освобождением

Творили музыку Шопена.

Не для того ль

Однополчане

По чердакам ползли,

По крышам

И убивали,

Чтоб в молчании

Здесь вдруг

Судьбу свою услышать.

 

Да, как любовь, она владычила,

Ее дарил нам сокровенно

Поляк,

Исполненный величия,

Поляк,

Играющий Шопена.

 

Дул ветер в окна,

Свечи матово

Тянулись струями тумана.

Как много он

Во мне угадывал

С налета,

Яростно,

Нежданно.

 

То проклинал,

То славил бурно,

Нас обнимая все плотнее,

И даже стены,

Словно струны,

Гудели,

Горестно бледнея.

И вновь,

То ввысь стремясь, —

То падая

Вдоль клавиш,

К неизвестной цели

Свеч отблески продолговатые,

Как пальцы, трепетно летели.

 

И словно бы война отчалила...

И ночью

В Лодзи —

Постепенно

Предстала Польша мне печальная,

Как сердце вечное Шопена.

 

* * *

В дом опаленный — с разбега!

Мерзлая гулкость сапог —

Отяжеленные снегом,

Переступили порог.

 

Сразу почуяло зданье

С вьюгою февраля

Пристальное вниманье

Призрачного фонаря.

 

Вот и каминные прутья,

Вспученные холсты —

Скрученные лоскутья

Испепеленной судьбы.

 

И над полянами снега

Сквозь отрешенную тьму —

Копия Яна Матейко

В опустошенном дому.

 

Жилки — излучины листьев,

Раннего вечера ток...

Жив ли ты, мученик кисти —

Раненный вечностью бог?

 

Пахли цветы на картине!

А за окошком, близки,

Вьюги ночные крутили

Синих снегов лепестки.

 

Полная скрытого смысла,

Преобразившая дом,

Эта картина повисла

Яблоневым лепестком.

 

Млечного цвета упорство,

Властных побегов излом —

Вечное единоборство

С тьмою, ненастьем и злом.

 

И даже вьюги гуденье

Ширилось в гуле войны,

Как утвержденье цветенья,

Как продолженье весны.

 

* * *

Перед Мадонною в углу,

Где домотканая подстилка, —

Распространяющая мглу

Из гильзы стреляной коптилка.

 

Как нищенски напряжена,

Обнажена дыханьем вьюги

Кладбищенская тишина

Полуразрушенной лачуги.

 

Ты в старом платье из заплат,

В платке застиранном, помятом

На мне задерживаешь взгляд,

Меня удерживая взглядом.

 

Ты говоришь, скрывая дрожь,

Чтоб я согрелся

И что, дескать,

На сына твоего похож,

Который — с Каролем Сверчевским.

 

А я и замер у дверей,

Я и дышать стараюсь тише:

Я голос матери своей

Вдруг в голосе твоем услышал.

 

Безмолвное движенье спиц,

Над ними прядка нависает,

И словно утомленье спит,

Вплетаясь медленно в вязанье.

 

В узоры эти, что темны

И что густеют постепенно,

Навеки вены вплетены —

Твой натруженные вены.

 

Ты — отблеск матери моей.

Но лишь впервые я увидел

Связующие матерей

Надежды рвущиеся нити.

 

И вздрагивает вдруг в углу,

Где домотканая подстилка,

Распространяющая мглу

Из гильзы стреляной коптилка.

 

* * *

Звуки синие, желтые, черные —

Травы влажные в солнце, в ночи...

Песнь России, из мглы извлеченная,

Ты над польской землей не молчи!

 

Появись над живыми, над павшими,

Над привставшим из рва старшиной,

Над седыми костлявыми пашнями,

Перекопанными войной.

 

Песнь России! Промчись над невестою,

Чтобы ей не остаться вдовой,

И — над юностью, мне неизвестною,

Разлученной со мною войной.

 

К поднебесью!

И брызни ты по небу

Горячо!

Напои родником!

Разве песня о чем-то,

О чем-нибудь?

И ком-нибудь?

Или — о ком?

 

В память врежется и обнаружится,

Даже если на смерть обречен:

Ведь — о нежности песня,

О — мужестве

И еще — неизвестно о чем!

 

Трофейный патефон

Мы словно все постигли,

Мы знаем наизусть

Надтреснутой пластинки

Заигранную грусть:

 

На смертном новоселье

У мертвого леска

Шляхетское веселье,

Шляхетская тоска.

 

Мазурка то затонет,

То всхлипнет и всплывет.

В трофейном патефоне

Кончается завод.

 

И вновь мазурки шорох,

И вновь она пьянит,

И шпорою о шпору

Серебряно звенит.

 

И перед взводом русских,

Снежком запорошен,

Тоскует с польской грустью

Немецкий патефон

 

О том, что вьюга будет,

Что не видать ни зги,

О том, что все мы люди

И все-таки — враги.

 

* * *

Не передашь,

Как горестно знакомы

Обугленные смерти острова...

Второй этаж

Разрушенного дома,

Средь черноты —

Зеленая листва.

 

Уже украдкой,

Мертвенною ранью

К ней, раненной,

Наведался испуг:

Как в лихорадке,

От воспоминанья,

А не от ветра

Вздрагивает вдруг.

 

Над этим скосом

Каменным в подъезде

Встает из тленья

Медленна, легка,

Листва березы

В Краковском предместье,

Как возрожденье,

Робкое пока.

 

Черна земля обугленного мая,

Темна тоска печальной синевы.

Но жизнь течет,

Руины омывая

Нечаянными брызгами листвы.

 

Боль земли

Как больно ей

От взрывов и штыков,

Как непонятны ранние могилы:

Она ждала

Усталых стариков,

Но юношей безусых

Поглотила.

 

Зори

Когда ты осколок в плечо получил,

Упал, обессиленный раной,

К тебе потянулись восхода лучи,

Щека твоя стала багряной.

 

Но люди, мне кажется, думают зря,

Забыв про бои и невзгоды,

Что розовощекая эта заря —

Простое явленье природы.

 

Ведь падали рядом со мной москвичи,

И спят ленинградцы в могиле.

А зори в их кровь окунули лучи

И стали багряней, чем были.

 

Сёстры

Бинтовала сестренка устало

Мою голову...

Вьюгой пыля,

Вслед за нею зима бинтовала

Непросохнувшие поля.

 

Я следил тяжело и рассеянно,

Как накладывали бинты

Терпеливые руки спасенья

Окровавленной доброты.

 

Или облаком небо касалось

Загоревшегося лица,

Или мертвенная усталость

Замораживала бойца.

 

Только судорога затихала,

Кровь не скатывалась по виску,

И метелью беленная хата

Где-то реяла на весу.

 

И холодные руки шершаво

Останавливались на лбу,

И сестренка — иль вьюга —шуршала,

Заслоняла солдата судьбу.

 

Иль над самою кромкою смерти

Возникали в усталой крови

Приносящие милосердье

Материнские руки любви.

 

Медицинские сестры

Выносили мужчин, словно сами бессмертны,

Словно вас в те военные дни

Санитарные сумки потертым брезентом

Защищали надежней брони.

 

Доставали из сумок вы серую вату

И прохладу несли, и покой,

Над тяжелою раной ворчливо и свято

Колдовали неслышной рукой.

 

Вы от страха могли отшутиться,

Седея

В бесконечности минных полей.

Но солдаты при вас становились смелее,

И выносливей, и веселей.

 

На губах затихавших товарищей стыли —

На пороге последнего сна —

Ваши благословенные,

Ваши святые,

Неразборчивые имена.

 

* * *

Смерч пожаров… Кровь России…

— Помоги ползти, сестра…

Санитарные носилки

Создавали мастера.

 

Окровавленной зарницей

Утро пало на жнивье…

И творили кружевницы

Госпитальное белье.

 

И для судеб скоротечных —

Для санбатов фронтовых

Сколько ящиков аптечных —

Не шкатулок золотых.

 

Гнев копя в глазах бездонных,

Скрыв пилоткой седину,

Сколько их ушло из дому

На священную войну!..

 

Сколько их еще, наверно,

У дорог, в горах, в полях…

Спят под сенью звезд фанерных,

Сотворенных второпях.

 

Руки хирурга

Вспоминаю:

В ночи раскалённой

От ракет

Пламенеющий дом,

И чернеют кресты самолётов

Над белеющим

Красным крестом.

 

Вспоминаю:

Пробитую крышу,

На лице вашем

Отсвет ракет

И поручника польского вижу

С обручальным кольцом на руке.

 

И со скальпелем в комнате тесной,

Где фонариков тусклых лучи,

Наклонились вы,

Будто над бездной,

Над разверстою грудью

В ночи.

 

Вижу:

Трасса

Вдоль стен полоснула,

Проскользнула слеза по щеке,

И померкли глаза,

Лишь блеснула

Кровь его

И кольцо на руке.

 

Становился поручник бесплотным —

Ни кровинки в печальном лице...

Только капелька вашего пота

На его обручальном кольце.

 

И не вашей ли светлой рукою

Под дрожащим фонарным лучом,

Разлученный со смертью ночною,

Был он с жизнью тогда обручён.

 

Одноклассницы

Ах, какие без вас

Прошумели метели...

Ах, какие без вас

Прогремели бои...

Но в застегнутых наглухо

Длинных шинелях

Спите вы, одноклассницы,

Сестры мои.

 

И не ведают

Мимо идущие люди,

Сколько раз

Заносил вас нетающий снег...

Ах, девчонки,

Теперь вас ничто не разбудит,

Вам теперь все равно —

Что мгновенье,

Что век.

 

* * *

Александру Прорвичу

 

Запомнилось:

В санбате до ковша

Не дотянусь —

Отказывало тело.

И, на свиданье с вечностью спеша,

Чуть засыпал —

Лукавая душа

Вдруг в самоволку выскользнуть хотела.

 

Контуженный над Вислой на войне,

Догадываться начал я в смятенье:

Ещё есть нечто тайное во мне,

Что телу и душе наедине

Внушить умеет тягу к единенью.

 

Ведь вопреки и трусости, и лжи,

Где рубежи, где мужества пределы,

Где плыли Каракумов миражи,

Бессчётно раз на выручку души

Бросалось обессиленное тело.

 

А если тело замышляло зло,

Ожесточённое тупою силой,

И если тело в темноту несло,

Душа его

Так нежно и светло

На путь любви и правды выводила.

 

Госпиталь в школе

Светило электричество бессонно:

Не признавали зимней темноты

Пять этажей молчания и стона,

Пять этажей надежды и беды.

 

...Сменили рамы в этой школе взрослых,

В снежки играют парни на бегу...

Но в серых шрамах бледные березы,

Как раненые в гипсе, на снегу.

 

В ожидании Победы

За стеной, за больничной белой

Ручеек ворковал молодой...

Как весной умирать не хотелось,

Умирать не хотелось весной.

 

Спотыкалось слабевшее сердце,

Обмирало во мраке ночей...

Как хотелось еще наглядеться,

Наглядеться на первых грачей.

 

Не терпелось рассвета дождаться,

Приподняться над болью самой.

Как хотелось еще надышаться,

Надышаться наивной травой.

 

Зов капели — великая милость,

Он возник и приник, не затих...

Может быть, потому и случилось,

И случилось остаться в живых.

 

Сирень

Треск автомата...

Вход в сарай.

В крови пилотка

На руинах...

Год сорок пятый.

Месяц май.

Нежданная сирень

Берлина.

 

Осколком срезанная ветвь

Упала в руки,

Сбив пилотку,

Начав от крови багроветь,

Росой поблескивает кротко

 

На побледневших лепестках

Чернеет гарь пороховая...

Как белый флаг,

Лежит в руках

Сирень,

Безжизненно свисая.

 

Известие о победе

Не веря, что дожили,

Странно молчим…

Взъерошило ветром

Пожарища дым,

Иль это сирень —

По разбитым оградам?..

И каска нагретая,

И автомат

Уже ни к чему?..

Ну а всё же — солдат —

Я в каске

На бруствер встаю

С автоматом.

 

Где — дым?

Где — сирень?

Где — размотанный бинт?

День тёплый…

И — солнце…

А что-то знобит,

Всего лихорадит,

И, чувствую, плачу…

Зачем-то вошёл

Под сарая навес,

И диск отомкнул,

И прикинул на вес:

Войне-то — конец,

Ну, а диск только начат.

 

Девятое мая

Ты рядом, былое: во мне не смолкая

Живут побратимов моих имена ...

Девятое мая?..

Девятое мая!

Девятое мая — утихла война.

 

И не понимаю, так просто вставая

Над бруствером и без оружья впервой.

Девятое мая?

Девятое мая!

Стою с непокрытою головой.

 

По стреляным гильзам ступаю, вминая

В спаленную землю ... Обойму достал ...

Девятое мая ...

Девятое мая ...

Еще я патроны не все расстрелял.

 

* * *

В. Тельпугову

 

Пробивая редуты насквозь,

Полыханье знамен раздувая,

На солдатских плечах донеслось

И настало Девятое мая.

 

Благодушно орудие спит

У проломанной стенки сарая.

В крышку фляги заслуженный спирт

Старшина наливает до края.

 

А земля и тиха, и больна,

И не дышит в осколках снарядов...

Как ее ни пахала война,

Все равно перепахивать надо.

 

Память о мае сорок пятого

Нет, вовсе не с поникшей головой,

Пытаясь лучше в повара вглядеться,

К котлу гвардейской кухни полевой

С кастрюльками выстраивались немцы.

 

Детей врагов кормили, как детей,

И хлеба добавляли им к обеду...

Трофеи милосердия ценней

Трофеев окровавленной Победы.

 

* * *

Бадфрайнвальде... В Сорок Пятом

Бились накануне мая,

С окровавленной брусчатки

Прочь эсэсовцев сметая.

 

У обугленного склона

В переполненной могиле

В обгорелых шлемофонах

Мы танкистов хоронили.

 

И на плитах тесно-тесно

Над забвенья вечной бездной:

«Неизвестный. Неизвестный.

Неизвестный. Неизвестный...»

 

Пронеслись десятилетья,

Словно танки в поле мглистом...

И отцами стали дети

Похороненных танкистов.

 

И седые приезжают,

Чтоб склониться над отцами...

А вокруг земля чужая

И нахмуренные камни.

 

И на плитах тесно-тесно

Над забвенья вечной бездной:

«Неизвестный. Неизвестный.

Неизвестный. Неизвестный...»

 

Танком высится огромным

Их могила у дороги.

В обгорелых шлемофонах

Все гремит сигнал тревоги.

 

И сурово, резко, властно

Слышится сквозь холод мрака:

«Иванов, Петренко, Васич,

Мусанбаев, в бой, в атаку!..»

 

Но на плитах тесно-тесно

Над забвенья вечной бездной:

«Неизвестный. Неизвестный.

Неизвестный. Неизвестный...»

 

На советском военном кладбище в Белграде

Очертанья надгробия смутно

Различаю за тусклой травой.

Как в строю нескончаемом, буквы,

Затененные лунною мглой.

 

Под ногой моей камешек хрустнул,

Не замеченный в серой пыли...

До чего вам, наверное, грустно

Вдалеке от любимой земли.

 

А над вами печалью России —

Материнским дыханьем тепла

Распростерлись березы родные,

Чтобы Родина ближе была.

 

Ветви к самым надгробьям приникли,

Словно слушая тихую весть...

Только плиты — закрытые книги,

Лишь заглавия можно прочесть.

 

* * *

Печаль расставанья...

Глаза как слепые...

Какие прощанья,

Разлуки какие...

И смерть засвистела

Фугаской во мраке...

Какие обстрелы,

Какие атаки!

 

Во тьме непогоды

Шагали солдаты.

Какие невзгоды,

Какие преграды,

Какие походы

Сквозь грозные дали...

Какие народы

Солдат обнимали!

 

Года испытаний

Ничем не измерить...

Какие страданья,

Какие потери...

Но ярче рассвета

Свободой воспета

Какая Победа,

Какая Победа!

 

Огонь cердец

Здесь, обрывая

Бешенство атаки,

Весь третий взвод

Полег над крутизной.

…В рассветном полумраке

Встали маки,

Как траурные флаги,

Предо мной.

 

И все сердца,

Сожженные до срока,

Зимой и летом,

Полночью и днем

Восходят горьким,

Вечным и жестоким,

И предостерегающим огнем.

 

* * *

Анисиму Кронгаузу

 

Салют! Салют!!

И, брызжущие светом,

Как будто бы полночный звездопад,

Невысоко взвиваются ракеты

И, догорая, падают назад.

 

Но навсегда,

Стремительно и круто,

В ночь — в синеву небес вознесены

Звезд миллионы — фейерверк салюта

Во славу не вернувшихся с войны.

 

* * *

Поблёскивают каски

Под всполохом знамен,

Разносится со Спасской

Курантов перезвон.

 

Пора! Пора!!

По ветру

Полотнища парят.

Парад!

Парад Победы!

Пора! Пора! Парад!

 

Простой солдат и маршал

Сомкнувшие ряды —

Все армии на марше,

Все грозные фронты.

 

Обветренные лица

Нашивки, ордена.

Слезинка серебрится,

Мерцает седина.

 

Потерты их медали,

С хрипотцей голоса.

О, сколько повидали

Солдатские глаза!

 

У стен Кремля

Над Красной площадью летит

Трубы военный зов

и цокот кованых копыт

Буденновских полков.

 

Как моря грозного накат,

Гудит над мостовой

В том сорок первом наш парад,

Солдат, идущих в бой.

 

Для нас честь дедов и отцов

Священна с первых лет,

Как сталь буденновских клинков

В стальных сердцах ракет.

 

Встает Победа в полный рост,

Отечество храня,

Живет в лучах Кремлевских звезд

Свет Вечного огня.

 

Знамя, полное огня

Над колонной батальона

Около реки

Полыхающие клены

Подняли флажки.

Над крутыми берегами

Рощу наклоня,

Осень высветила знамя,

Полное огня.

 

Вплавь кидаются солдаты

Яростью рывка,

Батальоном с ходу взята

Трудная река.

А седой полковник замер,

Годы отстраня:

Вспомнил молодость, как знамя,

Полное огня.

 

Прокаленные окопы

Вспомнились ему,

Опаленная Европа

И Берлин в дыму.

Там под пулями с друзьями,

Мужество храня,

Над рейхстагом взвили знамя,

Полное огня.

 

Обняла солдат планеты!

Русская земля,

Прогремел Парад Победы

Около Кремля.

И над мощными рядами

Праздничного дня

Площадь вспыхнула, как знамя,

Полное огня!

 

Знамя

Что б ни стряслось,

Оно — в порядке,

В штабном уюте и тепле,

Как пехотинец в плащ-палатке,

В своем брезентовом чехле.

 

Как непроснувшееся пламя,

Что до поры таит зола,

Алеет свернутое знамя

Сквозь пепельную ткань чехла.

 

Его не только батальоны

Видали —

Весь наслышан мир...

Пред ним коленопреклоненно

В снег опустился командир,

 

Перед застывшими полками

В пороховом слепом дыму

Он пересохшими губами

Едва притронулся к нему.

 

Признаться, я забыть поныне

Того мгновенья не могу:

Таким движением в пустыне

Вдруг припадают к роднику.

 

Так загорелось это знамя,

Что черный день

Светлее стал,

Что каждый из солдат

Губами

Его почувствовал накал.

 

У знаменосца не дрожала

От напряжения рука,

Хоть зори все

И все пожары

Оно впитало на века.

 

Напрасно пулями отпето,

Осколком порванное вкось,

Как подобает,

В час Победы

Оно над касками взвилось...

 

И вот стоит

Вдали от взглядов —

Здесь, где тревожна тишина,

Как фронтовик бывалый, спрятав

Ранения и ордена.

 

Но сколько б годы ни летели,

Не отпылает алый стяг

В чехле ночей,

В чехле метелей,

В чехле свершившихся атак!

 

Похоронка

За плетень едва держалась,

Похоронку уронив.

И сирень в глазах снижалась

Над разрыхленностью нив.

 

Стало вдруг дыханья мало,

Будто это не листок,

Будто облако упало

Похоронкою у ног.

 

Зашатался под руками

Накренившийся плетень,

Задрожала под ногами

Перегнувшаяся тень.

 

Показалась незнакомой,

Будто вовсе не своя,

Хата, крытая соломой,

Потемнелая скамья.

 

Точно вдруг в траву осела

Вилами подкреплена

Подсыхающего сена

Полукруглая копна.

 

Только яблоня над мятой

Протянула к ней листву

И поддерживала мягко

Помертвелую вдову.

 

Солнце, шедшее к закату,

Наклонилось по пути,

Чтобы яблоню и хату,

И ее прижать к груди.

 

В победном сорок пятом

Они познали горе, голод —

Те невысокие ребята:

Они пришли учиться в школу

Тогда в победном, сорок пятом.

 

Учительница в гимнастерке,

И молодая, и седая,

Объятия детям распростерла

Всех, как родных, их обнимая.

 

И улыбалась, улыбалась,

Забыв последнюю атаку,

И каждого она касалась

Своей медалью «За отвагу».

 

Зимой чернила замерзали,

Писали карандашами,

На чем попало все писали,

Склоняясь над первыми словами.

 

И малыши сопели дружно,

И вкривь, и вкось водя сначала,

Ведь лампочка без абажура

Их буквы еле освещала.

 

И так хотелось им, смышленым,

Быть и умнее, и сильнее,

И возродить свой край спаленный,

Помочь родным, помочь скорее.

 

Как будто бы рождались сами

На той оберточной бумаге

Слова о мире, папе, маме,

О Родине и об отваге.

 

Учительница написала

Их на доске рукою твердой,

И в классе вдруг светлее стало

От этих слов, святых и гордых.

 

* * *

Мать проводила в путь-дорогу

Всех пятерых сынов-солдат.

Один погиб у Таганрога,

Другой — в бою за Ленинград.

 

Потом медаль и Орден славы

Пришли из дальней стороны:

Два сына были под Варшавой

В атаке насмерть сражены.

 

Домой с Победой шли солдаты,

Ждала — вернётся хоть один,

Но сообщили в сорок пятом:

Он пал в сражении за Берлин.

 

А только горю нету срока.

Седая мать

За годом год

Выходит молча на дорогу,

И вдаль глядит,

И ждёт,

И ждёт...

 

Ожидание

Стали ветхими-ветхими трусики сына,

И на майке застиранной тесно заплатам...

Только мать и рубашку его из сатина,

Как бывало, стирает, и чинит, и гладит.

 

Стелет сыну постель и взбивает подушку,

Как бывало, меняет белье по субботам,

Вяжет сыну носки, но, случается, тут же

Распускает, закончив, выходит к воротам.

 

И опять поседелые движутся спицы,

Ожидая, глядит и глядит на дорогу...

Хоть сама хоронила, а все-таки снится,

Все же чудится: вот он подходит к порогу.

 

Мать

Седую голову склоня,

Сосредоточенно строга,

Стоишь у Вечного огня,

Как будто бы у очага.

 

И прядок побелевших дым

Вдруг отвела твоя ладонь:

Сыновьим сердцем и твоим

Живет негаснущий огонь.

 

Столетник

Мать ворчала: «Уж эти дети!

Просто места живого нет!..»

И прикладывала столетник:

«Будь здоров и живи сто лет!»

 

Жить и жить бы! Но сын зимою

Вышел танкам наперерез.

В сорок первом он под Москвою,

Как песчинка, в снегу исчез.

 

Со столетника мать стирала

Раз по десять в день: запылен.

Пыль стирала и вспоминала,

Как стирал с него пыль и он.

 

...У Кремля толпа расступилась:

Мать среди молчаливых людей

Со столетником появилась,

Наклонилась к надгробной плите.

 

И в толпе онемевшей, тесной

Сердце вновь подавало весть:

Неизвестный, а ей известный —

Сын ее похоронен здесь.

 

И запомнилось, как устало

Со столетника под пургой

Все снежинки она стирала

Замерзающею рукой.

 

* * *

Он отбросил войну

От столицы.

Зимой

И века, и страну

Заслонил он собой.

Даже насмерть сражен,

Он сжимал автомат

И не думал, что он —

Неизвестный солдат.

 

Становилась живой,

Презирая шрапнель,

Гимнастерка — травой

И дорогой — шинель.

И снегов белизной

Стал его маскхалат,

И смешался с пургой

Неизвестный солдат.

 

Хоть давно позади

Отпылала война,

Он, как рана в груди,

Что зажить не вольна,

Породнилась с тобой

Четверть века назад

Эта вечная боль

Неизвестных солдат.

 

Над печалью молвы,

Над тобою,

Земля,

Он — зарница Москвы,

Он — частица Кремля.

И наверно, не счесть

Под орудий раскат,

Сколько встретилось здесь

Неизвестных солдат.

 

Вечный огонь

Изнемогало бешенство атаки,

Браталась кровь матросская с волной...

Горит огонь...

И вздрагивают маки,

Как маленькие флаги, предо мной.

 

И все сердца, сожженные до срока,

Зимой и летом, полночью и днем

Восходят животворным и высоким

Предостерегающим огнем.

 

Ваши следы

Снег на висках обелиска,

Только почудилось вдруг,

Словно вы ходите близко,

Видите все, что вокруг.

 

Словно решились о чем-то

Неотболевшем спросить...

Тучей задернута черной

Неба истлевшая синь...

 

Пусть набежали сосенки

К стыку былых рубежей,

Пусть запахали воронки,

Пусть не увидишь траншей, —

 

Помню, отчетливо помню

Возле невидимых троп

Около каменоломни

Каждый отрытый окоп.

 

Помню я, помню, ребята,

Здесь, где с горбинкой увал,

Кто в нем с последней гранатой

И с карабином стоял,

 

Помню за каждым отсеком

Каждую гильзу в бою...

Кажется, даже под снегом

Ваши следы узнаю.

 

На раскопках

Погибшие буквы,

Сгоревшие около каски...

Как тени, клочки шевеля,

Виденьем восстала война.

Померкшие письма,

Истлевшие книжки солдатские...

О, как ты посмела, земля,

Святые стереть имена?!..

 

* * *

То шутлив,

То мрачен,

Со времен войны

Холодно прихвачен

Пеплом седины.

 

Фронтовою дымкой

Веет из-под век

Неисповедимый

Близкий человек.

 

И живет он,

Доблесть

Бережно храня, —

Неотступный отблеск

Вечного огня.

 

* * *

Хранимый случайностью,

Молча стою

Как будто под знаменем алым...

В граните

Чеканные званья,

В строю

Фамилии, инициалы.

 

Я жизнью своею

Готов присягнуть,

Что жизнь

Нам дается непросто,

И подвига

Неизреченная суть,

Как право суда

Над потомством.

 

У братской могилы

По-братски стою,

Гляжу на гранитное знамя...

Вы первыми пали

В последнем бою,

Последнее слово —

За вами.

 

* * *

Давным-давно последний выстрел

Отгрохотал в военной мгле...

Но с каждым годом обелисков

Все прибывает на земле.

 

И возникают из забвенья

Людей погибших имена,

Как бы и эти четверть века

Все продолжается война.

 

И где-то,

От погибших близко,

Распространяя лунный свет,

Поблескивают обелиски

Пронумерованных ракет.

 

Около старого дота

Нагибаюсь, касаюсь руками

Гильз, разбросанных по песку,

Упираюсь в пещерные камни

И пещерную чую тоску.

 

Сколько лет иль веков пролежала

Эта кость, где песчаная мгла?

Ветры, волны и вороны жадно

Обглодали ее добела.

 

Где тот ветер, осыпавший пепел

В глубину окровавленных вод?

Где тот смертник, прикованный цепью

К пулемету, внесенному в дот?

 

Только тени, скользящие немо

За железобетонный барьер...

Привидение злобы и гнева

В чреве дота, как в пасти пещер.

 

Видно, здесь, где убийственна гнилость,

Где тлетворно зудит мошкара,

Это зло многодневно творилось,

Принимая обличье добра.

 

Низколобость японского дота

Будто взгляд из пещерных веков...

А вблизи позвонок кашалота,

Заболоченный мутью песков.

 

* * *

Звучит оркестр над гробом свежим —

Над телом друга моего...

Но он скорбит не об ушедшем —

О провожающих его.

 

В мундире этом Познань бравший,

Он хоронил с бригадой всей

Друзей, над Вислой погибавших,

У Шпрее падавших друзей.

 

И вот, сомкнувший губы твердо,

Лежит ходивший на таран

Полковник, в семьдесят четвертом

Скончавшийся от старых ран.

 

А сколько раз, бывало, руку

Протягивал — спасти друзей.

Он говорил: «Теряя друга,

Теряешь часть души своей...»

 

И жизнь теченье изменила

Из-за того, что так он жил,

Что не берег себя и силы,

Что правде он не изменил...

 

Пришли проститься молодые,

И ветераны там и тут.

Жену покойного

Родные,

Взяв под руки, почти несут.

 

Оркестр замолк... Теперь — ни звука...

Как больно нам в прощальный час:

Ведь смерть, настигнувшая друга,

Невольно ранила и нас.

 

Гроб молчаливо окружаем,

Чтоб на товарища взглянуть.

Как больно! Словно провожаем

Самих себя в последний путь...

 

А сердце биться не устало,

Хотя на нем широкий шрам...

Но умираем и от старых,

И вот от этих новых ран.

 

Ровесник

Лицо спокойное, как мрамор.

Не скажешь — сколько парню лет.

Здесь ни морщинки и ни шрама,

И волоска седого нет.

 

Его обтянутые скулы

Улыбка тронула едва,

В глаза искристые взглянула

Безоблачная синева.

 

Когда толкуют о бесстрашье

И встанет прошлое, слепя.

Он про товарищей расскажет

И позабудет — про себя.

 

Быть может, жил себе в покое,

Когда встречали смерть бойцы?

Но он в войну прошел такое,

Пред чем бледнели храбрецы.

 

Военный кинорежиссер

Надтреснутым метеоритом,

Отяжелевший и седой,

Лежит как бы свинцом покрытый,

Обросший серой бородой.

 

Своей болезнью изумленный,

Молчит и терпит неспроста:

В глазах, тоскою приземленных,

Не исчезает высота.

 

То вдруг стремительно высоко,

То. задержав перед собой,

Почти замедленною съемкой

Он восстанавливает бой.

 

Прошедшим путь тысячеверстный,

Не просто вспомнить суть тропы...

Но раскадрованы упорством

Воспоминания борьбы.

 

Нет, он с врагом не кончил схватки:

Он и в больнице — на войне

И не положен на лопатки,

Хотя лежит он на спине.

 

Продолжение

Поэту Михаилу Таничу —

кавалеру ордена Славы

 

В ночь окончания войны

Проснулись мы от тишины.

 

Но до сих пор в глубины сна

Не проникает тишина.

 

Иль пограничной тишиной

Вновь оглушило, как войной?

 

Иль только снится тишина,

И не кончается война?

 

* * *

Не смолкнут письма пропыленные,

Таящие померкший свет,

Как будто бы испепеленные

Дыханием сгоревших лет.

 

В них,

Нестерпимыми ожогами

И гневом перекалена,

Звучит словами напряженными

Отполыхавшая война.

 

* * *

Осеняешь улыбкой весеннею,

Одаряешь доверьем меня...

Только знаю:

Другое видение

Ты скрываешь до смертного дня:

 

Подмосковной деревни окраину,

Где сгорела ветла и трава,

Где в дому, подожженном,

Разграбленном,

Побелела твоя голова.

 

Где меж выстрелов,

Крови и выкриков

Ты металась за дымной стеной...

Чтобы выстрадать это

И выплакать,

Слишком мало и жизни одной.

 

* * *

Саперною лопатою

Наращивавший вал,

Всплеснув руками, падает

Сраженный наповал.

 

И, бывший цвета медного,

К головке сапога

Песок багровый медленно

Ползет вдоль черенка.

 

Черно вокруг,

И трассами

Потемки пронзены...

Но для чего рассказывать

Подробности войны!

Приходят смертным мороком —

Под сердца колотье...

 

И сам бы дал я дорого,

Чтобы забыть ее!..

 

Я был песчинкой в наступленье...

Я был песчинкой в наступленье,

В бумаге писаря — строкой…

Но младший брат мой с восхищеньем

К медали тянется рукой.

 

Когда же сдержанно и скупо

О прошлом брату рассказал,

Увидел стиснутые зубы

И потемневшие глаза.

 

Как будто он мой путь осилил —

По обездоленной земле,

Как будто видел он Россию

В крови, воронках и золе.

 

Так пусть он сердце подготовит

К тем дням, когда, шагая вдаль,

Ему придется стать суровей,

Чем эта строгая медаль.

 

Ночное видение

Среди ночи атака!

И цели далекие выделены:

Меж траншейных расселин,

На сближенье с мишенью идем.

Установлены в танках

Приборы ночного видения,

И наводчику видимы цели,

Заметны не хуже, чем днем.

 

Попадание с ходу!

Его мастерство удивительно!

Боевые снаряды,

А сквозь шлемофоны — хлопки!

Снова цели находят

Приборы ночного видения,

Словно свет ослепительный

Тьме поднялся вопреки.

 

Помогают танкистам

Приборы ночного видения,

Не дрожит и на рытвинах

Пушки нацеленный ствол.

Вот мишени мигают

И с глаз исчезают, пробитые,

Распадаются в крошево —

Танк лишь орудьем повел.

 

Вылезаю из танка,

Лоб запотевший не вытер я,

И обнимаю

Совсем молодого бойца...

Мы дошли и до Шпрее

Без приборов ночного видения.

А у вас — и они:

И не хуже,

Чем наши, глаза и сердца.

 

Баллада о вечерней поверке

Имя, как отблеск пожара,

На перекличке под вечер

Вспыхивает сурово,

Точно готовясь к рывку:

Имя эстонца Лаара,

Зачисленного навечно

Правофланговым

В мотострелковом

Гвардейском полку.

 

Все видят сквозь пламени стену

Бой сорок третьего года,

Где, рану зажав пилоткой,

Иосиф Лаар ползком

Продвигается постепенно

К вражескому пулемету,

Прижавшему к грунту плотно

Наш батальон огнем.

 

Видят все:

Раскаленный

Ствол

Он хватает рукою,

Каждый день своим телом

Наваливается на пулемет,

Каждый день открывает

Снова путь батальону

И, выполнив это дело,

Вновь на поверку встает.

 

И звучит поименно

Перекличка Таманской гвардейской.

Каждый день,

Словно тенью,

Он будет опять и опять

На пулемет раскаленный

Наваливаться всем телом

И, выполнив это дело,

Вновь на поверку вставать.

 

Баллада о юном Лааре

Давным-давно сражение отлязгало,

Но снова в срок назначенный попал

В бессмертную гвардейскую Таманскую

Немногословный рядовой Лаар.

 

Солдат стояло видимо-невидимо,

И, замирая в молодом строю,

На перекличке

Первой

Неожиданно

Услышал он фамилию свою.

 

— Лаар!..

Лаар?.. Все словно в отдалении,

И — звон в ушах, и оторопь берет,

Бледнея от внезапного волнения,

Непроизвольно он шагнул вперед.

 

А вызывали пылью занесенного,

На пулемет бежавшего бойца —

Навечно в списки части занесенного

На амбразуру павшего отца...

 

И сын с тех пор всегда держал равнение,

Но, как отец в бою на пулемет,

В момент поверки бледный от волнения

Чуть было шаг не делал он вперед.

 

Он, может быть, постиг душою зрелою,

Недавний новобранец и юнец,

Что в час беды он шаг такой же сделает,

Который сделал и его отец.

 

* * *

Упорно, смертоносно,

Веками напролет

Вгрызается в утесы

Неумолимый лед.

 

От моря и до моря,

До самого Кремля

Отчаяньем и горем

Засеяны поля.

 

Березы над холмами

Поверженных врагов

Раскинуты крылами

Бесчисленных крестов.

 

Заносит вдовьи прядки

Военной сединой:

Земля, как в лихорадке,

От взрывов под землей.

 

Но сердце болью дышит

Отцов и матерей...

Все помнится,

И слышим

Грядущее острей:

 

Выносливы утесы,

Выносливы поля,

Выносливы березы,

Вынослива земля.

 

* * *

Нетерпеливы и легки,

Разбрасывая зелень,

Продавливают каблуки

Податливую землю.

 

Пружинят мирные поля

У фронтового леса...

Какая мягкая земля,

А сколько в ней железа!

 

Окопные цветы

В тишине перелесков и сопок,

Потаенною грустью полны,

Пламенеют цветы на окопах —

На заросших окопах войны.

 

Сколько неодолимой печали

И простреленной красоты

Перед тем, как сгореть, излучали

Умирающие цветы.

 

И на солнце с доверьем глядели,

Истлевая на срезах высот,

Словно верить они не хотели

В то, что небо им гибель несет...

 

Возле боли — цветения радость!..

Точно так же чисты и ясны,

После боя на бруствер взбирались

Поколенья военной весны.

 

* * *

Сквозь дым десятилетий ожили

Пути, сметенные огнем.

Мы не хотим возврата к прошлому,

Но не забудем о былом.

 

Хотя былое все туманнее,

Но обжигают в тишине

Горящие воспоминания

О селах, падавших в огне,

 

И грозно прошлое накатится,

Охватят мукою своей

Те стоны, слезы и проклятия

Сирот, и вдов, и матерей.

 

В огнях гривастых мчится конница,

Встает пехота грудь на грудь...

Не для того ль былое помнится,

Чтобы к нему не повернуть?..

 

* * *

Привычная уступчивость забвенья!

Забывчивость преступностью полна:

Коль памяти не хватит поколеньям,

То хватит их, как обухом, — война.

 

И пусть в стихах — и горе, и тревожность,

И гул сраженья — тот, что позади...

Воспоминанье это — осторожность

И предостережение в пути.

 

Будьте начеку!

В который раз ночной порой

Я отгремевший слышу бой.

И, разогнав остатки сна,

В моем мозгу гудит война.

 

Бомбардировщиков полет

Никак уснуть мне не дает.

Я вижу втиснутый в кювет

Тяжелый гусеничный след.

 

Тогда хочу я криком стать,

Себя призывом распластать,

Все чувства слить в одну строку:

О, люди! Будьте начеку!

 

Читайте также

День рождения нового мира. 3 сентября День окончания Второй мировой войны

День окончания Второй мировой войны. 45 стихов

 

О Б. Дубровине и его стихотворения:

Дубровин «Дважды раненный, трижды убитый, я четвертою жизнью живу...»

Борис Дубровин. Стихотворения о любви

Борис Дубровин: «Всегда с тобою песня —твой верный друг...»

Борис Дубровин. 75 стихотворений о пограничниках