Александр Кушнер. Стихотворения о любви

  

А. Кушнер: «О любви говорить трудно и неловко — поэт в жизни должен быть застегнут на все пуговицы. Другое дело — стихи, в них стесняться не приходится. Скажу только, что первая юношеская любовь была абсолютно счастливой — наверное, этим объясняется многое в моем отношении к жизни. Но и в неудавшейся любви есть своя прелесть: "Быть нелюбимым! Боже мой! Какое счастье быть несчастным!.." Был я счастлив и в первом браке, что, увы, не мешало мне увлекаться другими девушками... Каждая новая встреча перестраивала жизнь, откладывалась в моей поэзии... И все-таки прочное чувство всегда основано не только на влюбленности, но и на общих интересах. В этом смысле самое большое мое везение — Елена Невзглядова. Она филолог, эссеист, поэт — мы живем вместе и не нарадуемся друг на друга уже больше 30 лет. И в одном из недавних моих стихотворений — о поездке в холодном, плохо освещенном поезде — сказано: «Одно спасенье — ты со мной. И, примирясь с вагонной тьмой, Я примирюсь и с вечной тьмою...»

В этой подборке предлагаем почитать стихотворения Александра Кушнера о любви, семье, домашнем уюте, быте...

 

* * *

Вчера я шел по зале освещенной…

А. Фет

 

«Вчера я шел по зале освещённой…»

Все спят давно, полночная пора,

А он идет один, неугомонный,

Не в позапрошлом веке, а вчера!

 

И нет меж ним и нами расстоянья.

И всё, что с той поры произошло,

Отменено, ушло за край сознанья,

Все испытанья, горести и зло.

 

Одна любовь на свете остается,

Она одна переживет и нас,

В углах таится, в стенах отдается,

В дверях тайком оглянется не раз.

 

И вещи — вздор. Какие вещи в зале,

Кто помнит их? Не вазы, не ковры.

Где ноты те, что были на рояле?

Одной любовью движутся миры.

 

Всех звезд, всех солнц, всей жизни горячее,

Сильнее смерти, выше божества,

Прочнее царств, мудрее книгочея —

Ее, в слезах, безумные слова.

 

* * *

Не о любви — о шорохе высоком

В листве глухой листочка одного,

Как будто бред в беспамятстве глубоком —

И не унять, не выровнять его.

 

Не о любви — о выбившейся прядке,

О тихом вздохе, вырвавшемся вдруг;

Не о любви — о тайне и догадке,

Но так темно, так призрачно, мой друг.

 

Не о любви — о доблести и долге.

Какой Корнель внушает нам строфу?

Не о любви — о вздохе и обмолвке,

О холодах, о рюмочке в шкафу.

 

Уже и ночь выносят на носилках,

И звездный блеск висит на волоске,

А он все бьется, скорченный, в прожилках,

И шелестит, как жилка на виске.

 

* * *

А то, что говорила чужестранка

Сократу о любви, на этот раз

Меня не вдохновило — лишь осанка

Её была отрадою для глаз.

 

Нам дорого, что скажет чужеземка,

Свою бы мы не приняли всерьёз,

Подумали б сто раз мы перед тем, как

Прийти в азарт от рук её и кос.

 

И что она о страсти говорила

И благом называла, — почему?

Я «Пир» перечитал. В нём меньше пыла,

Чем длинной апелляции к уму.

 

Впотьмах я налетел на спинку стула,

Об угол я ударился стола,

Хотя бы раз рукой слезу смахнула!

Обманутой ни разу не была?

 

Не видела, как, взгляд уставив в точку,

Стальное дуло держат у виска,

Как к сердцу клён несёт свою примочку,

Осиротев, мрачнеют облака?

 

Нет формулы. И мел крошить не надо.

Что можно взять и вынести хоть раз

В любви за скобку? Нежность, мрачность взгляда

На этот мир, смятенье? — Только нас!

 

* * *

Женщины — невероятные существа, —

Так начинает казаться уже лет в восемь,

Если не раньше. И большего волшебства

Нет на земле, да мы большего и не просим,

Мальчики, юноши, впрочем, и старики,

Дело не в возрасте, проще сказать: мужчины.

Сколько любви, сколько ревности и тоски,

Женские взгляды, улыбки, их руки, спины…

 

Волосы… Что ж, так и будем перечислять?

Лучше, вослед обернувшись, сказать: всё вместе.

Вот она — радость, воистину, благодать,

В каждом движенье, действительно, в каждом жесте!

Господи, кто бы подумал, что я так глуп?

Числа-мужчины, а женщины что же, иксы,

Игреки, даже когда они варят суп?

Да, говорю, и медузы-горгоны, сфинксы!

 

* * *

Завистливы, мстительны, злы,

Обидчивы, жадны и скупы,

Тщеславны, лишь в детстве милы,

А вырастут — жалки и глупы,

Расчетливы, подлы, хитры,

Навязчивы, лживы, коварны,

Грубее древесной коры,

А главное — неблагодарны.

 

Застенчивы, кротки, скромны,

Выносливы, храбры, надежны,

Отзывчивы, щедры, умны,

Доверчиво-неосторожны

И так простодушны, увы,

Привязчивы и безответны,

Нежнее весенней листвы,

Смешливы, а главное — смертны.

 

* * *

Под слово «любовь» подставляют слова

Любые в стихах — и не знают заминок.

Понятно, когда это боль, поединок.

Но также: не знать почему-то ботинок,

И даже: любить его значит дрова.

Скажите, зачем их рубить до утра?

Я помню, как эти стихи на ура

У нас проходили, семнадцатилетних,

В десятом, простые, как стук топора.

Сбегать так приятно с уроков последних.

 

Любить так прекрасно, так весело — жить!

Я тоже могу кое-что предложить:

Любить — это с ниточкой, вьющейся рядом,

Покрепче связав узелком свою нить,

Ни бытом не дать запугать, ни халатом

Себя, ни размолвками, — как им не быть?

А кто их боится, живет суррогатом

Любви, — пусть идет он колоть и рубить.

 

* * *

Хорошо в двадцать лет по ладони гадать,

Потому что вся жизнь впереди.

Мне гадали, но можно ли жизнь рассказать

Предстоящую, сам посуди.

 

И не линия жизни, отмеренной мне,

Волновала меня в этот миг,

А возможность с отгадчицей наедине

Быть, любви прихотливый язык.

 

Чуткий, иносказательный, — что ж меня ждет?

Замолкала и хмурила бровь.

Ответвленья — не в счет, огорченья — не в счет,

Я и сам понимал, что любовь.

 

Что бы ни было дальше, сначала — она!

Зорко видела всё и насквозь.

И беда не страшна, и вражда не страшна,

Да и смерть не страна, — всё сбылось.

 

Подражание древним

Знаю, с чем я сравню тебя. Так

Запах лотоса нильского сладок.

После пыльных конторских бумаг

Так приятен домашний порядок.

 

Знаю, с чем я сравню тебя. Ты —

Как сиятельный гость мой сановный,

Как прошедшие стрижку кусты

С безупречной поверхностью ровной.

 

Знаю, что уподоблю тебе.

Так со льдом освежает напиток.

Так листочек горчит на губе,

Усыпляет развернутый свиток.

 

Знаю, с чем я сравню тебя. Так

Гипнотически стонут цикады.

Уплотняется к вечеру мрак,

И ночные плывут ароматы.

 

Знаю, с чем мне сравнить тебя. Ты —

Как свисающее опахало.

Как на мумии бледной бинты.

Как гребец, прикорнувший устало.

 

Знаю, с чем я сравню тебя. Мне

Ни к чему эта вычурность слога.

Как горячие слезы во сне.

Так помешкай, помедли немного!

 

Знаю, что ты имеешь в виду,

Что ты держишь в мечтах на примете:

Возвращенье стиха в темноту,

Провисание прорванной сети.

 

Как ночное купанье. Как вновь

Без остатка во тьму погруженье.

Как забвенье себя. Как любовь.

Как навек от нее избавленье.

 

* * *

Вот женщина: пробор и платья вырез милый.

Нам кажется, что с ней при жизни мы в раю.

Но с помощью ее невидимые силы

Замысливают боль, лелея смерть твою.

 

Иначе было им к тебе не подступиться,

И ты прожить всю жизнь в неведении мог.

А так любая вещь: заколка, рукавица —

Вливают в сердце яд и мучат, как ожог.

 

Подрагиванье век и сердца содроганье,

И веточка в снегу нахохлилась, дрожа,

И жаль ее, себя и всех. Зато в страданье,

Как в щелочной воде, отбелится душа.

 

Не спрашивай с нее: она не виновата,

Своих не слышит слов, не знает, что творит,

Умна она, добра, и зла, и глуповата,

И нравится себе, и в зеркальце глядит.

 

* * *

Неромантичны наши вкусы.

Нам утешаться до конца

Волос начесом светло-русым

И миловидностью лица

С чуть-чуть размытыми чертами

И носом, вздернутым слегка.

Где рок, сверкающий очами?

Как исступленность далека!

 

Угля на брови не хватило

И синей краски — на глаза.

Губа другую прикусила,

Чтобы не вылилась слеза.

Не плачь, пройдет! Вся жизнь с пустыми

Мечтами, все пройдет вполне.

Какими средствами простыми

Ты надрываешь сердце мне!

 

* * *

Разве там свиданье происходит,

Где ему положено: в беседке?

Нет, оно в саду скамью находит,

Обожает лестничные клетки,

Дюны, мох, шезлонг на пароходе,

Помнишь пляж в романе о нимфетке?

 

Преднамеренность внушает скуку.

Проступает тягостное сходство

С принудительностью. Дай мне руку!

И сама любовь есть неудобство

В этом мире. (Может быть, в загробном

Все солидней как-то, по-другому?)

Безрассудным пылом допотопным

Поджигает сердце, как солому.

 

О, пылай, пылай, всегда некстати,

Второпях, опасно, первобытно!

Десять, двадцать лет потом в кровати

Проверять отрадно нам, не стыдно,

Погибая в омуте объятий,

То, что сразу было очевидно.

 

* * *

Любовь, уступчивость, боязнь обидеть словом,

Ведь слово колется, как шарфик шерстяной...

Такая ласковость, когда на все готовым

Стоишь уступчатой, расколотой стеной,

 

В земных условиях зимы и жесткой стужи

Небесной кажется, хотя на счет небес

У нас сомнения — и так мы неуклюжи

И свой преследовать привыкли интерес,

 

Что в беззащитности, на самом дне, таится

Не то что выгода, а все же тень ее,

Но пусть свидетельницей будет эта птица,

Полунебесное ведущая житье,

 

Я так люблю тебя, что мне не до уловок.

И птицам нравится в бойницах гнезда вить.

Мне б не спугнуть тебя, да знаю, что неловок,

Не сбросить веточку и камень не свалить.

 

В вагоне

Сажусь чуть-чуть наискосок.

Ее мерцающий висок,

Как небо синее, так ясен.

С утра ни облачка на нем.

И я, в смятении моем,

На всё заранее согласен.

 

В окне вагонном под рукой

Пейзаж мелькает деревенский.

Она мне шепчет: А какой

Поэт прекрасный — Вознесенский!

И я киваю головой.

 

Прекрасны ели, облака,

Большие пыльные стога,

Все то, на что ты поглядела...

Косясь, пугается чуть-чуть:

— Не то сказала что-нибудь?

— Нет, говорю, не в этом дело.

 

* * *

Бог семейных удовольствий,

Мирных сценок и торжеств,

Ты, как сторож в садоводстве,

Стар и добр среди божеств.

 

Поручил ты мне младенца,

Подарил ты мне жену,

Стол, и стул, и полотенце,

И ночную тишину.

 

Но голландского покроя

Мастерство и благодать

Не дают тебе покоя

И мешают рисовать.

 

Так как знаем деньгам цену,

Ты рисуешь нас в трудах,

А в уме лелеешь сцену

В развлеченьях и цветах.

 

Ты бокал суешь мне в руку,

Ты на стол швыряешь дичь

И сажаешь нас по кругу,

И не можешь нас постичь!

 

Мы и впрямь к столу присядем,

Лишь тебя не убедим,

Тихо мальчика погладим,

Друг на друга поглядим.

 

* * *

Два лепета, быть может бормотанья,

Подслушал я, проснувшись, два дыханья.

Тяжелый куст под окнами дрожал,

И мальчик мой, раскрыв глаза, лежал.

 

Шли капли мимо, плакали на марше.

Был мальчик мал, куст был намного старше,

Он опыт свой с неведеньем сличил

И первым звукам мальчика учил.

 

Он делал так: он вздрагивал ветвями

И гнал их вниз, и стлался по земле,

А мальчик то же пробовал губами,

И выходило вроде «ле-ле-ле»

 

И «ля-ля-ля». Но им казалось: мало!

И куст старался, холодом дыша,

Поскольку между ними не вставала

Та тень, та блажь, по имени душа.

 

Я тихо встал, испытывая трепет,

Вспугнуть боясь и легкий детский лепет,

И лепетанье листьев под окном —

Их разговор на уровне одном.

 

* * *

Ребенок ближе всех к небытию.

Его еще преследуют болезни,

Он клонится ко сну и забытью

Под зыбкие младенческие песни.

 

Его еще облизывает тьма,

Подкравшись к изголовью, как волчица,

Заглаживая проблески ума

И взрослые размазывая лица.

 

Еще он в белой дымке кружевной

И облачной, еще он запеленат,

И в пене полотняной и льняной

Румяные его мгновенья тонут.

 

Туманящийся с края бытия,

Так при смерти лежат, как он — при жизни,

Разнежившись без собственного я,

Нам к жалости живой и укоризне.

 

Его еще укачивают, он

Что помнит о беспамятстве — забудет.

Он вечный свой досматривает сон.

Вглядись в него: вот-вот его разбудят.

 

* * *

Прислушаюсь: не слышно ль разговора?

Не слышно. Тишина.

Ни шелеста шагов из коридора,

Ни крика из окна.

 

Дыхания жены — и то не слышно,

Так тихо спит.

Ни шелеста листвы, сырой и пышной,

Ни жалкого — ракит.

 

Заплакал бы ребенок, но ребенок

Подрос на три вершка.

Прокрался бы мышонок, но мышонок

Не вынес порошка.

 

На улице не прогремит автобус,

В конфетнице — орех.

Прислушаюсь: не слышен ли твой голос?

Ведь нет других помех!

 

* * *

Любовь не связана с благоустройством.

Нет перспективы в жизни у нее.

Она глядит с тоской и беспокойством

На занавески, на жилье.

 

Как недоверчивость ее понятна к этим

Диванам и столам!

На них, стоящих здесь при лампы ярком свете,

Как положиться ей: ведь все решилось там.

 

И эта ласточка, наверное, за нею

Примчалась из страны теней.

На фоне зелени сквозной еще бледнее

Лицо, еще милей.

 

Зачем, крылатая, вид делаешь, что с юга?

В ночь не заманивай и скрыться не спеши,

Но сделай круг еще, прошу, еще полкруга,

Ведь мы гнезда не вьем, помедли, покружи.

 

* * *

Какое счастье, благодать

Ложиться, укрываться,

С тобою рядом засыпать,

С тобою просыпаться!

 

Пока мы спали, ты и я,

В саду листва шумела

И неба темные края

Сверкали то и дело.

 

Пока мы спали, у стола

Чудак с дремотой спорил,

Но спал я, спал, и ты спала,

И сон всех ямбов стоил.

 

Мы спали, спали, наравне

С любовью и бессмертьем

Давалось даром то во сне,

Что днём — сплошным усердьем.

 

Мы спали, спали, вопреки,

Наперекор, вникали

В узоры сна и завитки,

В детали, просто спали.

 

Всю ночь. Прильнув к щеке щекой.

С доверчивостью птичьей.

И в беззащитности такой

Сходило к нам величье.

 

Всю ночь в наш сон ломился гром,

Всю ночь он ждал ответа:

Какое счастье — сон вдвоём,

Кто нам позволил это?

 

* * *

И если спишь на чистой простыне,

И если свеж и твёрд пододеяльник,

И если спишь, и если в тишине

И в темноте, и сам себе начальник,

И если ночь, как сказано, нежна,

И если спишь, и если дверь входную

Закрыл на ключ, и если не слышна

Чужая речь, и музыка ночную

Не соблазняет счастьем тишину,

И не срывают с криком одеяло,

И если спишь, и если к полотну

Припав щекой, с подтёками крахмала,

С крахмальной складкой, вдавленной в висок,

Под утюгом так высохла, на солнце?

И если пальцев белый табунок

На простыне доверчиво пасётся,

И не трясут за теплое плечо,

Не подступают с окриком и лаем,

И если спишь, чего тебе еще?

Чего еще? Мы большего не знаем.

 

Приметы

Еще клубился полумрак,

Шли складки по белью,

Был рай обставлен кое-как,

Похож на жизнь мою.

 

Был стул с одеждой под рукой,

Дрожала ветвь в окне,

И кто-то розовой щекой

В плечо уткнулся мне.

 

Немного их, струящих свет

На мировом ветру

Опознавательных примет

Твоей судьбы в миру!

 

Но все — стола потертый лак

И стула черный сук —

Шептало мне: не нужно так

Отчаиваться, друг.

 

Не потому, что есть намек

Иль тайный знак уму,

А так, всем смыслам поперек.

Никак, нипочему.

 

* *

Вот сижу на шатком стуле

В тесной комнате моей,

Пью вино напареули,

Что осталось от гостей.

 

Мы печальны — что причиной?

Нас не любят — кто так строг?

Всей спиною за гардиной

Белый чувствую снежок.

 

На подходе зимний праздник,

Хвоя, вата, серпантин.

С каждым годом все прекрасней

Снег и запах легких вин.

 

И любовь от повторенья

Не тускнеет, просто в ней

Больше знанья, и терпенья,

И немыслимых вещей.

 

* *

Еще печаль легка, легка.

Еще к руке прикосновенье

Случайно празднует рука,

Таясь с перчаткой в отдаленье.

 

Еще готова сделать вид

Душа, что ей милей прохлада,

Чем жар, что весело следит

За блеском облака и сада.

 

Еще нуждается в кивке

И в поощрительной улыбке

Отвага, с трепетом в руке

И ощущением ошибки.

 

Еще любовь не обрела

Тех косных форм, что напоследок

Приобретает, и светла,

И к сердцу льнет и так и этак.

 

* * *

Среди знакомых ни одна

Не бросит в пламя денег пачку,

Не пошатнется, впав в горячку,

В дверях, бледнее полотна.

В концертный холод или сквер,

Разогреваясь понемногу,

Не пронесет, и слава богу,

Шестизарядный револьвер.

 

Я так и думал бы, что бред

Все эти тени роковые,

Когда б не туфельки шальные,

Не этот, издали, привет.

Разят дешевые духи,

Не хочет сдержанности мудрой,

Со щек стирает слезы с пудрой

И любит жуткие стихи.

 

* * *

Слово «нервный» сравнительно поздно

Появилось у нас в словаре

У некрасовской музы нервозной

В петербургском промозглом дворе.

Даже лошадь нервически скоро

В его желчном трехсложнике шла,

Разночинная пылкая ссора

И в любви его темой была.

 

Крупный счет от модистки, и слезы,

И больной, истерический смех,

Исторически эти неврозы

Объясняются болью за всех,

Переломным сознаньем и бытом.

Эту нервность, и бледность, и пыл,

Что неведомы сильным и сытым,

Позже в женщинах Чехов ценил,

Меж двух зол это зло выбирая,

Если помните... ветер в полях,

Коврин, Таня, в саду дымовая

Горечь, слезы и черный монах.

 

А теперь и представить не в силах

Ровной жизни и мирной любви.

Что однажды блеснуло в чернилах,

То навеки осталось в крови.

Всех еще мы не знаем резервов,

Что еще обнаружат, бог весть,

Но спроси нас: — Нельзя ли без нервов?

— Как без нервов, когда они есть! —

 

Наши ссоры. Проклятые тряпки.

Сколько денег в июне ушло!

— Ты припомнил бы мне еще тапки.

— Ведь девятое только число, —

 

Это жизнь? Между прочим, и это,

И не самое худшее в ней.

Это жизнь, это душное лето,

Это шорох густых тополей,

Это гулкое хлопанье двери,

Это счастья неприбранный вид,

Это, кроме высоких материй,

То, что мучает всех и роднит.

 

* * *

Четко вижу двенадцатый век.

Два-три моря да несколько рек.

Крикнешь здесь — там услышат твой голос.

Так что ласточки в клюве могли

Занести, обогнав корабли,

В Корнуэльс из Ирландии волос.

 

А сейчас что за век, что за тьма!

Где письмо? Не дождаться письма.

Даром волны шумят, набегая.

Иль и впрямь европейский роман

Отменен, похоронен Тристан?

Или ласточек нет, дорогая?

 

Белые ночи

Пошли на убыль эти ночи,

Еще похожие на дни.

Еще кромешный полог, скорчась,

Приподнимают нам они,

Чтоб различали мы в испуге,

Клонясь к подушке меловой,

Лицо любви, как в смертной муке

Лицо с закушенной губой.

 

* * *

Бледнеют закаты,

пустеют сады

от невской прохлады,

от яркой воды.

 

Как будто бы где-то

оставили дверь

открытой — и это

сказалось теперь.

 

И чувствуем сами:

не только у ног,

но и между нами

прошел холодок.

 

Как грустно! Как поздно!

Ты машешь рукой.

И город — как создан

для дружбы такой.

 

Он холод вдыхает

на зимний манер

и сам выбирает

короткий размер.

 

И слово «холодный»,

снежиночка, пух,

звучит как «свободный»

и радует слух.

 

* * *

Быть нелюбимым! Боже мой!

Какое счастье быть несчастным!

Идти под дождиком домой

С лицом потерянным и красным.

 

Какая мука, благодать

Сидеть с закушенной губою,

Раз десять на день умирать

И говорить с самим собою.

 

Какая жизнь — сходить с ума!

Как тень, по комнате шататься!

Какое счастье — ждать письма

По месяцам — и не дождаться.

 

Кто нам сказал, что мир у ног

Лежит в слезах, на все согласен?

Он равнодушен и жесток.

Зато воистину прекрасен.

 

Что с горем делать мне моим?

Спи. С головой в ночи укройся.

Когда б я не был счастлив им,

Я б разлюбил тебя. Не бойся!

 

* * *

Возьми меня, из этих комнат вынь,

Сдунь с площадей, из-под дворовых арок,

Засунь меня куда-нибудь, задвинь,

Возьми назад бесценный свой подарок!

 

Смахни совсем. Впиши меня в графу

Своих расходов в щедром мире этом.

Я — чокнутый, как рюмочка в шкафу

Надтреснутая. Но и ты — с приветом!

 

* * *

Твой голос в трубке телефонной,

Став электричеством на миг,

Разъятый так и угнетенный,

Что вид его нам был бы дик,

 

Когда бы слово «вид» имело

При этом смысл какой-нибудь,

Твой голос, сжатый до предела,

Во тьме проделав долгий путь,

 

Твой голос в трубке телефонной

Неуследимо, в тот же миг,

Из тьмы, ничуть не искаженный,

Как феникс сказочный возник.

 

Уж он ли с жизнью не прощался,

Уж он ли душу не терял

И страшно перевоплощался

В толченый уголь и металл?

 

И этот кабель, и траншея,

И металлическая нить

Невероятней и сложнее

Души бессмертья, может быть.

 

В поезде

Не в силах мне помочь,

Летя за мною следом,

Пронизывая ночь

Дождя холодным светом,

Он плачет надо мной,

Дымясь среди обочин,

И стёкол ряд двойной,

Как стёганка, прострочен.

 

Так плачет только он

В сырой ночи без края,

Цепляясь за вагон,

С запинкой, призывая

На помощь небеса,

Листая наш словарик,

И каждая слеза —

Как маленький фонарик.

 

Он плачет надо мной,

Блестящий дождь глотая,

Любовь мою бедой,

Своей виной считая,

Твердя: «Прости, не плачь», —

И сам в пылу внушенья,

Как сердобольный врач,

Нуждаясь в утешенье.

 

Он плачет потому,

Что нет конца мученью,

Что я кажусь ему

Безжизненною тенью;

Как с этой стороны

Стекла, где ссохлась муха,

Глаза мои темны,

В них холодно и сухо.

 

* * *

Поезд скорость набирал,

Затихал и спотыкался,

И стучать переставал...

Как сова, бесшумно мчался

И опять, опять, опять

С ритма верного сбивался,

Тормозил и подвывал...

Словно в чём-то сомневался,

Темп старался подобрать

Тот единственный, который

Позволял бы без забот

Так идти, как дождь за шторой,

Зарядив, всю ночь идёт.

 

Поезд скорость набирал,

Рифмовал одни глаголы,

Словно кто-то умирал

От любви: один тяжёлый

Способ был его спасти —

Это мчаться, мчаться, мчаться…

Чтоб к подушке мог прижаться

В полуночном забытьи…

Поезд скорость набирал,

Стольких гибелей свидетель,

Всю-то ночь он уверял,

Что никто, никто на свете

От любви не умирал.

 

* * *

Мне снился сон: ты в тамбуре с другим,

Вы шепчетесь, ты едешь, уезжаешь,

И холодно, и дождь, и едкий дым,

Лишь с ним ты говоришь, ему киваешь,

Его не рассмотреть мне, боже мой,

Как заняты вы тайным разговором!

Что делать мне? Домой идти, домой,

Под дождиком домой идти с позором.

 

Мне снился сон: ты с кем-то у окна

Вагонного, ты едешь, уезжаешь,

Меня уже не слушаешь, бледна,

Меня уже, забыв, не замечаешь,

Какой-то сверток, стянутый тесьмой,

Зайдя в купе, я должен взять с собою,

И плачу я, что этой ерундой

Я занят в этот миг, простясь с тобою.

 

Ревность

Ночь белая, со спущенным чулком,

Безумная, не знает, что бормочет,

Листок перебирает за листком

На тополе, спросить о чем-то хочет.

 

Записывала б, клейкая, в блокнот!

Ночь белая на день кивает черный,

Наверное, декабрьский... Помню лед

Искромсанный, плывущий, беспризорный.

 

Зеленоватый в желтой полынье.

Кусок стекла, разбитого в парадной.

Яд в ухо влить — сказать, наедине

Оставшись, то, что впитывают с жадной

Угрюмостью... Что ревности страшней?

Терзаются, заткнуть не в силах уши.

Ночь белая — и тот, кто всех черней,

Всех доблестней, всех вспыльчивей и хуже.

 

Ночь белая... Вот что свести с ума

Одно могло. Всё остальное — мелочь,

Пустяк. Ты знаешь это и сама.

И что при слове «ад» в виду имелось.

 

* * *

Я в трубку телефонную кричу,

Чтоб слышала меня и поняла:

— Я, знаешь ли, еще раз не хочу

Жить, хватит мне той жизни, что была.

 

Я, кажется, предпочитаю тьму,

Еще раз не поднять тяжелых век.

— А это, — отвечает, — потому,

Что все же ты счастливый человек.

 

А я не отказалась бы...—

Молчу.

Ей кажется, что в следующий раз

Жизнь выдастся, как платье, по плечу,

К сиянью подойдет и цвету глаз.

 

* * *

Отделавшись присылкою своих

Каких-то заместительниц, наперсниц,

Ты снишься так, что нет тебя средь них,

Смеющихся, спускающихся с лестниц,

 

Кивающих, платочек теребя,

Берущих напрокат твою улыбку,

Как будто заслоняющих тебя,

И все-таки внушающих ошибку,

 

И все-таки с ногами на диван

Садящихся, вдавив в него ладони,

Боящихся: раскроется обман,

Стыдящихся, что их сейчас прогонят...

 

Два голоса

Озирая потемки,

расправляя рукой

с узелками тесемки

на подушке сырой,

рядом с лампочкой синей

не засну в полутьме

на дорожной перине,

на казенном клейме.

 

— Ты, дорожные знаки

подносящий к плечу,

я сегодня во мраке

словно ангел, лечу.

К моему изголовью

подступают кусты.

Помоги мне! С любовью

не справляюсь, как ты.

 

— Не проси облегченья

от любви, не проси.

Согласись на мученье

и губу прикуси.

Бодрствуй с полночью вместе,

не мечтай разлюбить.

я тебе на разъезде

посвечу, так и быть.

 

Ты, фонарь подносящий,

как огонь к сургучу,

я над речкой и чащей,

как твой ангел, лечу.

Синий свет худосочный,

отраженный в окне,

вроде жилки височной,

не погасшей во мне.

 

— Не проси облегченья

от любви, его нет.

Поздней ночью — свеченье,

днем — сиянье и свет.

Что весной развлеченье,

тяжкий труд к декабрю.

Не проси облегченья

от любви, говорю.

 

* * *

Любовь — это боль. Не до книг,

Друзей, тополиного ворса.

К руке бы любимой приник

Навек. Остальное — притворство.

 

Любовь — это боль. Не до лип

И рифм перекрёстных и парных.

К руке бы любимой прилип

Навек. Остальное — бездарно.

 

Любовь — это боль. Не до скал,

Облизанных ветром и влажных.

К руке бы любимой припал

Навек. Остальное — неважно.

 

* * *

Любил — и не помнил себя, пробудясь,

Но в памяти имя любимой всплывало,

Два слога, как будто их знал отродясь,

Как если бы за ночь моим оно стало;

Вставал, машинально смахнув одеяло.

 

И отдых кончался при мысли о ней,

Недолог же он! И опять — наважденье.

Любил — и казалось: дойти до дверей

Нельзя, раза три не войдя в искушенье

Расстаться с собой на виду у вещей.

 

И старый норвежец, учивший вражде

Любовной еще наших бабушек, с полки

На стол попадал и читался в беде

Запойней, чем новые; фьорды и елки,

И прорубь, и авторский взгляд из-под челки.

 

Воистину мир этот слишком богат,

Ему нипочем разоренные гнезда.

Ах, что ему наш осуждающий взгляд!

Горят письмена, и срываются звезды,

И заморозки забираются в сад.

 

Любил — и стоял к механизму пружин

Земных и небесных так близко, как позже

Уже не случалось; не знанье причин,

А знанье причуд; не топтанье в прихожей,

А пропуск в покои, где кресло и ложе.

 

Любил — и, наверное, тоже любим

Был, то есть отвержен, отмечен, замучен.

Какой это труд и надрыв — молодым

Быть; старым и всё это вынесшим — лучше.

Завидовал птицам и тварям лесным.

 

Любил — и теперь еще… нет, ничего

Подобного больше, теперь — всё в порядке,

Вот сны еще только не знают того,

Что мы пробудились, и любят загадки:

Завесы, и шторки, и сборки, и складки.

 

Любил… о, когда это было? Забыл.

Давно. Словно в жизни другой или веке

Другом, и теперь ни за что этот пыл

Понять невозможно и мокрые веки:

Ну что тут такого, любил — и любил.

 

* * *

С той стороны любви, с той стороны смертельной

Тоски мерещится совсем другой узор:

Не этот гибельный, а словно акварельный,

Легко и весело бегущий на простор.

 

О, боль сердечная, на миг яви изнанку,

Как тополь с вывернутой на ветру листвой,

Как плащ распахнутый, как край полы, беглянку

Вдруг вынуждающий прижать пальто рукой.

 

Проси, чтоб дунуло, чтоб с моря в сад пахнуло

Бодрящей свежестью волн, бьющихся о мыс,

Чтоб слово ровное нам ветерком загнуло —

И мы увидели его ворсистый смысл.

 

* * *

Показалось, что горе прошло

И узлы развязались тугие.

Как-то больше воды утекло

В этот год, чем в другие.

 

Столько дел надо было кончать,

И погода с утра моросила.

Так что стал я тебя забывать,

Как сама ты просила.

 

Дождик шел и смывал, и смывал

Безнадежные те отношенья.

Раньше в памяти этот провал

Называли: забвенье.

 

Лишь бы кончилось, лишь бы не жгло,

Как бы ни называлось.

Показалось, что горе прошло.

Не прошло. Показалось.

 

* * *

Нет, не привет, а так, туманный

Слух о тебе. Немного странный,

Как всякий слух. Почти что вздох.

Почти что взмах рукою. Шепот.

Так, полушелест, полуропот.

Должно быть, вздор. Или подвох.

 

Нет, не тоска, а так, сомненье.

Полу печаль, полу смущенье.

Руки дрожанье у виска.

Нет, не тоска, скорее, жалость.

Скорей, отчаянье, усталость,

И стыд, и мука. И тоска.

 

* * *

Любовь кончается известно чем, — разрывом

И равнодушием всегда, везде, у всех.

Обречена она, — как жить с таким мотивом,

Чужим, предательским? Смешно сказать: успех

Возможен. Что? Успех? В безумном деле этом!

В земном! Помалкивай и не смеши людей…

Молчу, сияющим любуясь горицветом,

Он нежно-розовый. Позволь быть всех глупей.

 

* * *

Ну прощай, прощай до завтра,

Послезавтра, до зимы.

Ну прощай, прощай до марта.

Зиму порознь встретим мы.

 

Порознь встретим и проводим.

Ну прощай до лучших дней.

До весны. Глаза отводим.

До весны. Еще поздней.

 

Ну прощай, прощай до лета.

Что ж перчатку теребить?

Ну прощай до как-то, где-то,

До когда-то, может быть.

 

Что ж тянуть, стоять в передней,

Да и можно ль быть точней?

До черты прощай последней,

До смертельной. И за ней.

 

Воспоминание о любви

Нельзя оглядываться мне.

Не потому, что тень утрачу дорогую,

А потому, что, прячась в стороне,

Она приблизится — и снова затоскую

 

Или задумаюсь, а думалось уже,

Что выжил, обновленный.

Как в ткани легочной, у каждого в душе

Участок есть обызвествленный.

 

И в поражениях есть смысл, и есть — в тоске.

Как виноградник филлоксерой,

Поражена душа блеснувшей вдалеке

Несбыточной химерой.

 

О, не оглядывайся! Снегом и дождем

Пусть вытравит все пятна.

О ком томился я и горевал о чем?

Я не оглядываюсь — мне и непонятно.

 

Брошюра гибкая спасенье объяснит

Мне механизм вытесненья.

О, не оглядывайся! Но душа горит:

Хоть раз! Хоть на мгновенье!

 

Не оглянуться ли? Неверная стезя.

Мы скажем, что споткнулся.

Ведь и Орфей себе твердил одно: «Нельзя».

Он потому и оглянулся.

 

* * *

Прощай, любовь!

Прощай, любовь, была ты мукой.

Платочек белый приготовь

Перед разлукой

И выутюжь, и скомкай вновь.

 

Какой пример,

Какой пример для подражанья

Мы выберем, какой размер?

Я помню чудное желанье

И пыль гостиничных портьер.

 

Не помню, жаль.

Не помню, — жаль, оса, впивайся.

Придумать точную деталь

И, приукрася,

Надсаду выдать за печаль?

 

Сорваться в крик?

Сорваться в крик, в тоске забиться?

Я не привык.

И муза громких слов стыдится.

 

В окне какой-то писк возник.

Кричит птенец.

Кричит птенец, сломавший шею.

За образец

Прощание по Хемингуэю

Избрать? Простились — и конец?

 

Он в свитерке,

Он в свитерке по всем квартирам

Висел, с подтекстом в кулаке.

Теперь уже другим кумиром

Сменен, с Лолитой в драмкружке.

 

Из всех услад,

Из всех услад одну на свете

Г. Г. ценил, раскрыв халат.

Над ним стареющие дети,

Как злые гении, парят.

 

Прощай, старушка. Этот тон,

Мне этот тон полупристойный

Претит. Ты знаешь, был ли он

Мне свойствен или жест крамольный.

 

Я был влюблен.

Твоей руки,

Твоей руки рукой коснуться

Казалось счастьем, вопреки

Всем сексуальным революциям.

 

Прощай. Мы станем старики.

У нас в стране,

У нас в стране при всех обидах

То хорошо, что ветвь в окне,

И вздох, и выдох,

И боль, и просто жизнь — в цене.

 

А нам с тобой,

А нам с тобой вдвоем дышалось

Вольней, и общею судьбой

Вся эта даль и ширь казалась —

Не только чай и час ночной.

 

Отныне — врозь.

Припоминаю шаг твой встречный

И хвостик заячий волос.

На волос был от жизни вечной,

Но — сорвалось!

 

Когда уснем,

Когда уснем смертельным, мертвым,

Без воскрешений, общим сном,

Кем станем мы? Рисунком стертым.

Судьба, других рисуй на нем.

 

Поэты тем

И тяжелы, что всенародно

Касаются сердечных тем.

Молчу. Мне стыдно. Ты свободна.

На радость всем.

 

«Любовь свободна. Мир чаруя,

Она законов всех сильней».

Певица толстая, ликуя,

Покрыта пудрой, как статуя.

И ты — за ней?

 

Пускай орет на всю округу.

Считаться — грех.

Помашем издали друг другу.

Ты и сейчас, отдернув руку,

Прекрасней всех!

 

* * *

Вот и приснилась мне. Здравствуй, милая!

Тщетно я пробовал, сны насилуя,

Вызвать твой образ: не получалось.

Кто мне не снился! Живые, мертвые,

Вогнуто-выпуклые, полустертые,

Даже Елена щеки касалась.

 

Только когда завалил работою

Дни, и завесил сырой погодою

Окна, и сердце мое рассталось

С вечным круженьем над местом гибели

Счастья, и Стикс потемнел от прибыли —

С черного хода ко мне прокралась.

 

Вот мы и встретились. С укоризною

Смотришь на жизнь мою ненавистную.

Это не ты, это я — с укором.

Хочешь, умру? Узелок развяжется.

Плачу? Иль это во сне нам кажется?

Жесткий платочек свой спрячь с узором.

 

Сами себе не прощаем слабости.

В счастье есть приторный привкус сладости.

Нам же любовного стыдно вздоха.

Ветер взбивает листву без устали.

Я ни с одною себя не чувствовал

Так хорошо, как с тобой: так плохо.

 

* * *

На окраинах жизни моей,

На задворках, на периферии,

Где-то там, у студеных зыбей,

Как фонарь на обрыве России,

 

Полустертая, так далека,

Вроде острова Врангеля, что ли,

Ты мне снишься... но даром рука

Через простыни тянется в поле.

 

* * *

Мир этот выпуклый, сферическая высь,

Вдаль уходящая холмистая дорога

И клён взъерошенный... Не говорю: продлись,

Но с замиранием: прогнись еще немного.

 

Мираж не выловить, и призрак не обнять.

Прощай, любимая! Теперь блесни другому.

Неси, как облако, развившуюся прядь,

Обману близкая, но чуждая объему.

 

Я тень преследовал, у женщины просил

То понимания, то выгнутой улыбки,

А счастье, вот оно: как будто кто открыл

Второе зренье мне — и мир качнулся зыбкий,

 

Прямолинейный шрифт переводя в курсив.

Иль это стеклышко, прогнувшись, виновато,

Прощанье горькое в прощенье превратив?

Или воистину разлука так поката?

 

Три стихотворения

 

1

У счастливой любви не бывает стихов,

А несчастная их не считает.

Пусть они утешением для простаков

Служат, если им слов не хватает.

 

Эти рифмы, которые сами пришли,

Ничего для нее не добились.

Постояли, поплакали.

В строчку вошли.

Не утешили: зря торопились.

 

2

Еще ты вспомнишь обо мне,

И сердце вдруг сожмется.

Но в полуночной тишине

Никто не отзовется.

 

И если буду жив, рукой

Зажму свой рот: ни звука!

А если буду мертв, какой

Глубокий сон, разлука.

 

3

Не любящим нас так не жить

Прекрасно и трудно.

Их жаль, их нельзя не любить

Всю жизнь, безрассудно.

 

Не надо от них ничего

В ночах безответных.

Разлюбим их — о, на кого

Оставим их, бедных!

 

* * *

Любовь — зависимость. Все мученики этой

Великой слабости — собратья по беде.

Письмо у Тютчева найдешь с живой приметой

Его отчаянья: он пишет о мечте,

Нужде, потребности всё, всё, живя в разлуке,

Знать, все подробности, о каждом сне и дне

Души, родной ему, кивая в жгучей муке

На письма к дочери мадам де Севинье.

 

Но ту же истовость и точно ту же фразу

Из писем к дочери мадам де Севинье

Ты помнишь издавна по горькому рассказу

О страсти гибельной в Бальбекской стороне,

Где море плещется и мальчик франтоватый

Идет вдоль берега в погоне за мечтой.

Любовь — зависимость, и вечно виноватой

В любом краю земном пребудет, в век любой...

 

А тот, кто холоден, кто, сдержанный, не знает

Тоски мучительной, кто служит сам себе,

О, как бестрепетно, как он легко читает

Текст, не прикладывая вдруг к своей судьбе

Строки страдальческой. Ему никто не нужен.

Хозяин он себе... Скажи мне, почему

Я, полон страхами, с предчувствиями дружен,

Не поменялся б с ним, завидуя ему?

 

* * *

Но больше всех стихов роскошных, величавых

Люблю «Ненастный день потух...», «Желанье славы» —

Заветных два, и тьму полуночную в них,

И шум морской: вот взмыл, вот, мнится, вновь затих.

 

Мне видится в скале неровный ряд ступеней,

И больше всех его любовей, увлечений

Мне нравится она, которую назвал

Он милой; лишь ее, — он славы не желал.

 

И, гибкою рукой, я знаю, загорелой

С наружной стороны, а с тыльной — нежно-белой,

Обвив его, во тьме шептала то, что он

И в северных лесах был помнить принужден.

 

У них мы все, у них подслушали тот шепот

Прерывистый... Ах нет, не так, сначала опыт

У нас самих такой горячий, тайный, был.

И разве кто-нибудь, как мы, уже любил?

 

Все, все, что ночью той она ему шептала,

Вошло в родной язык, любовной речью стало...

Неверная, всем, всем обязаны мы ей,

Сиянию луны, мерцанию зыбей.

 

* * *

Любовью человек себя замучает,

Ненужною ему, необязательной,

Наверное, ему благополучие

Наскучило, он мог бы по касательной

Кого-нибудь любить — и было б весело,

И разве он не ценит преимущества

Разумной жизни, дружбы, зимней сессии,

Поездки в Псков, но выбирает мученичество.

 

И это так понятно! Дело прошлое,

Но сколько было сил и слез потрачено!

В прекрасном тоже было что-то пошлое,

А в пошлом — дорогое и горячее,

Не соблазняйся только скорбной миною,

Даст Бог, найдешь единственную спутницу.

А луч в лесу играет с паутиною

И заливает блеском эту путаницу.

 

* * *

Его преследовало счастье.

Вот и сегодня, например,

Невы холодное участье

И камня розовый барьер.

 

Как за другими ходит горе,

Так счастье бегало за ним.

Речной кораблик на просторе

Гулял, и блеск был нестерпим.

 

И так как женщине любимой

Он жалость, к счастью, не внушил,

То и слепой, неотвратимой

Ее любви не заслужил.

 

Ну что б ему, как по заказу,

Устроить сцену и провал?

Но пожалеть себя ни разу

Он повод ей не подавал.

 

* * *

Вторая жизнь моя лет в сорок началась.

Была дарована мне ласковая встреча.

Так вот чего я ждал, так вот что я, томясь,

Всю жизнь в виду имел, весенним дням переча,

Изнемогая в их дыханье: чем влажней

Оно и сладостней, тем нестерпимей мука.

Так вот подтаявший о чем мне меж корней

Снежок докладывал, о чем мне пела скука.

 

Так вот что льдистые хотели мне бруски

Сказать, по желобу скатившись жестяному!

Что я когда-нибудь избавлюсь от тоски,

Что друга встречу я, что смутную истому

На новый взгляд сменю и полнокровный стих.

И благодетелю на станции почтовой

Слов не найти таких... А ты, ты знала их;

В тот миг, обняв тебя, я вышел к жизни новой.

 

* * *

Асфальт не нужен мне — просёлочной дорогой

Приятнее всего вести велосипед.

Отцветший иван-чай пушистым недотрогой

Лелеет серый ворс и смотрит мне вослед,

 

И только кое-где лиловые верхушки

Цветов ещё видны... Тут пауза из тех,

Что на ходу стиха любил устроить Пушкин...

И можно всё забыть, и можно вспомнить всех.

 

Тогда и твой черёд придёт, любовь былая!

Как говорится, тень слетит ко мне опять,

Чтоб леса посреди и стеблей иван-чая

Припасть ко мне щекой и новую понять:

 

На прежнюю она нисколько не похожа,

Иначе речь ведёт, иначе хмурит бровь,

И ревность ни к чему, вглядись в неё: так что же

Внушает чувство нам, что и она — любовь?

 

* * *

Во второй половине века, ближе к ее началу,

Было много прекрасной прозы, не то, что сейчас.

И поэтому я не скучал, и ты не скучала,

Я женат был, и ты была замужем, и никто не знакомил нас.

 

Вообще я не знал о твоем существовании,

Хотя мы и жили рядом, на Петроградской стороне.

Где-то на Гаити или во Вьетнаме —

словом, очень далеко от Британии,

Устраивались засады, стреляли из минометов,

спали под москитной сеткой на влажной простыне.

 

Бог в этой прозе плохо помогал влюбленным

И не думал о детях, погибавших под навесным огнем.

Или он, как любая власть, покровительствует миллионам

И не заботится о двоих, тем более — об одном?

 

Героизм в затрапезном облике приходил мешковатом

Да еще отягченном любовью на старости лет.

Вот и не стал писатель нобелевским лауреатом,

В этом смысле Шведская академия очень похожа на Госкомитет.

 

Летом было принято ездить к морю. Геленджик — загляденье!

Если бы только столовые были почище и еда повкусней.

Но с тобой было чтенье, и со мной было чтенье,

То есть встреча произошла, когда мы еще ничего не знали о ней.

 

* * *

Стихи, в отличие от смертных наших фраз,

Шумят ритмически, как дерево большое.

Когда знакомятся, то имя, в первый раз

Произнесенное, смущает нас, чужое.

 

В них смысл проглядывает, словно из-за штор,

Переливается, как вещий сон под веком.

Когда знакомятся, то мнится: есть зазор

Меж легким именем и новым человеком.

 

Стихи прекрасные тем лучше, чем темней, —

Глазами пробовал на них взглянуть твоими.

В затылок строится весь ряд грядущих дней,

Когда родители дают ребенку имя.

 

Поосторожнее! Его судьбу своим

Неверным выбором навек определите.

Пеклась и нянчилась со словом стиховым,

Внимала голосу, готовилась к защите.

 

Поэты правильно читают — не чтецы.

И ленту с записью пускала вновь по кругу.

На имя, видимо, не матери — отцы

Влияют отчеством: идет подбор по звуку.

 

Нас познакомили. Играл на полках блик,

Скользил по комнате, по елочкам паркета.

Грустить не велено. И не вернуть тот миг,

Несовпадение, подобие просвета!

 

* * *

Я знал, что не сухой, а нервной и чуть влажной

Окажется рука, когда протянешь мне.

Неровный разговор, стремительный. Неважно,

О чем. Мы в первый раз с тобой наедине.

 

О жизни. Чтобы так любить ее, бояться,

Так вспыхивать, когда о море говорят,

О Крыме, о весне, так в людях разбираться,

Сквозь рай какой пройти пришлось тебе и ад!

 

А в призрачных стихах про ласточку слепую

Беспамятство, как тень, бредет в стране теней,

И слово вновь в строку вернуться стиховую

Мечтает... нежный смысл — ему награда в ней.

 

Я тоже их люблю едва ли не сильнее,

Чем все другие... Мысль в стихе растворена,

Как сахар. Пили чай. Не юность всех нежнее,

А зрелость горяча, и опытность нежна!

 

И разве этот блик не знак, не обещанье?

Он свой парчовый клин в простую скатерть вшил.

И, руку протянув в прихожей на прощанье,

Ты знала: и простясь, расстаться нету сил.

 

* * *

Как писал Катулл, пропадает голос,

Отлегает слух, изменяет зренье

Рядом с той, чья речь и волшебный образ

Так и этак тешат нас в отдаленье.

 

Помню, помню томление это, склонность

Видеть все в искаженном, слепящем свете.

Не любовь, Катулл, это, а влюбленность.

Наш поэт даже книгу назвал так: «Сети».

 

Лет до тридцати пяти повторяем формы

Головастиков-греков и римлян-рыбок.

Помню, помню, из рук получаем корм мы,

Примеряем к себе беглый блеск улыбок.

 

Ненавидим и любим. Как это больно!

И прекрасных чудовищ в уме рисуем.

О, дожить до любви! Видеть все. Невольно

Слышать все, мешая речь с поцелуем.

 

«Звон и шум, — писал ты, — в ушах заглохших,

И затмились очи ночною тенью...»

О, дожить до любви! До великих новшеств!

Пищу слуху давать и работу — зренью.

 

* * *

Встречаться с тобою в гостях,

Сидеть от тебя за три стула…

Во всех городских новостях

Нет прока для нас, кроме гула.

 

Салфетку в руках теребя,

Слабея в присутствии чудном,

Почти не смотреть на тебя

В рассеянье ежеминутном.

 

Пить все, что нальют. Говорить

О моде, о кинопрокате,

А сердцем, а сердцем в засаде

За каждым движеньем следить.

 

На свой, на рискованный лад

Твои истолковывать взгляды.

Все кажется: тока разряды

Весь вечер меж нас шелестят.

 

Весь вечер душой обмирать,

Ловить твое каждое слово,

Значенье тому придавать,

В чем умысла нет никакого.

 

И ночью, у шатких перил,

При выходе, встретясь глазами,

Поверить: тот умысел был!

И будет еще между нами!

 

* * *

Если б ведала статуя

В неподвижной красе

Всё, что мучает, радуя

Нас — на узкой стезе

Меж внезапным желанием,

Налетевшим, как шторм,

И самообладанием

В рамках правил и норм.

 

Руки голые статуи

Знать не знают о том,

Что живые припрятали

В розово-голубом,

Загорелом и матовом,

Их к затылку подняв

В ситуации патовой, —

Страшен жест и лукав.

 

Ледяные предплечия

Белой лямкой дразня.

И поэт бессердечными

Их назвал до меня,

Невозможная, дикая,

Неземная мечта.

За какой бы я книгою

Так забылся когда?

 

Эта близость покатая,

Этот солнечный пыл.

Нет, не ведает статуя,

Как тебя я любил,

Вот оно — милосердие,

Страсть — его псевдоним.

И ничтожно бессмертие

По сравнению с ним.

 

* * *

Давай поговорим о чем-нибудь отрадном,

Не мрачно-вековом, великом и громадном,

И злобой дня, ее тщетой пренебрежем.

Давай поговорим о чем-нибудь приватном,

Не надо общих дум, — о личном, о своем.

 

Смотри, как день высок, как бабочка красива,

Давай поговорим без страха, без надрыва,

Обиды обходя и не ступая в грязь.

О чем же? О любви, но только молчаливо,

Как сказано до нас: скрываясь и таясь.

 

* * *

И хотел бы я маленькой знать тебя с первого дня,

И когда ты болела, подушку взбивать, отходить

От постели на цыпочках… я ли тебе не родня?

Братья? Сорок их тысяч я мог бы один заменить.

 

Ах, какая печаль — этот пасмурный северный пляж!

Наше детство — пустыня, так медленно тянутся дни.

Дай мне мяч, всё равно его завтра забросишь, отдашь.

Я его сохраню — только руку с мячом протяни.

 

В детстве так удивительно чувствуют холод и жар.

То знобит, то трясёт, нас на все застегнули крючки.

Жизнь — какой это взрослый, таинственный, чудный кошмар!

Как на снимках круглы у детей и огромны зрачки!

 

Я хотел бы отцом тебе быть: отложной воротник

И по локти закатаны глаженые рукава,

И сестрой, и тем мальчиком, лезущим в пляжный тростник,

Плечи видно ещё, и уже не видна голова.

 

И хотел бы сквозить я, как эта провисшая сеть,

И сверкать, растекаясь, как эти лучи на воде,

И хотел бы ещё, умерев, я возможность иметь

Обменяться с тобой впечатленьем о новой беде.

 

Два голоса

«Увези меня в Тулу, Туву,

Симферополь, Великие Луки.

Увези меня, там оживу,

Там меж нами не будет разлуки.

Увези меня в Нижний Тагил,

Где не надо встречаться украдкой.

Сколько горя ты мне причинил,

Сколько горького счастья с оглядкой!»

 

«Я не знаю, откуда диктант

Нам диктует судьба без просвета,

Но классический есть вариант

Этой формулы старой — край света.

Он везде, на диване любом,

На бездарной бульварной скамейке,

Где сидим мы с тобою вдвоем,

Ухватившись руками за рейки».

 

«Увези меня в Лугу, во Мгу,

В карту пальцами ткнем наудачу.

Увези. Больше так не могу:

Видишь, губы кусаю и плачу». —

«Что ж, бежим на край света, на край

Этой радости, терпкой и горькой.

Говорю же тебе, выбирай,

Выбирай меж Фонтанкой и Мойкой».

 

* * *

Разлуки наши дольше и трудней.

Во Франции

Какие расставанья?

В Германии

Какие расстоянья?

До Сахалина ехать десять дней.

 

Любови наши дольше и трудней.

А лето наше жестче и короче.

Между влюбленными стоят глухие ночи,

В метелях тысячи скитаются огней.

 

Между влюбленными у нас такие споры,

Возвышенности, низменности...

Нам

Всего милей ночные разговоры,

Горячее дыханье телеграмм.

 

И паровозы наши дышат тяжко,

В рассветные врываясь города.

На наших ящиках почтовых открывашка

Весь день стучит и ночью — иногда.

 

Читайте про любовь за рубежом,

Про западные праздничные страсти,

Но девушка вам утром скажет: «Здрасте»,

Квитанцию сверяя с багажом.

 

А голос у нее — как у жены...

Так вот когда и вам из этой чаши!

И вы поймете, как на чувства наши

Влияет география страны.

 

* * *

Смотри: речной валун как бы в сплошном дыму,

Белесом, голубом, слоеном, золотистом —

То тени мелких волн проходят по нему,

Как будто на него набросив бахрому,

Так чудно отразясь на сумрачном, зернистом.

 

На все это смотреть так больно одному!

Я обернусь к тебе и за руку возьму.

Что было — грубый холст, то стало вдруг батистом.

Тебя я не отдам! На свете этом мглистом

Мне страшно без тебя, текучем, каменистом,

Дымящемся в лучах, сползающем во тьму.

 

* * *

Ну как? Ну, здорово? Ну, нравится тебе?

Я пристаю весь день, как будто этот край

Приморский, ласковый, с листочком на губе

Скупым, самшитовым, и ласточкиных стай

Косых, стремительных неистовый полет,

И горы сонные за знойной пеленой,

Все это, в сущности, и нежный небосвод,

И волны — созданы и выдуманы мной.

 

И одобрение твое — награда мне,

А восхищение... я поощрен, я рад,

Я горд... И то сказать, с собой наедине

Мир этот солнечен ли так же, и покат,

И щедр?.. Нет, милая. И если божий лик

И впрямь когда-нибудь отобразится здесь,

В огромном зеркале, то вспыхнет в тот же миг

В нем человеческий бессчетный облик весь.

 

* * *

Смотри, здесь бабочка со мною за буйки

Не заплывает, — заплетает.

Какие делает рывки она, броски,

Как будто с берегом все связи обрывает.

 

Как тот, кто любит нас и с берега следит

Глазами яркими за нами,

И взгляд, как бабочка, пылает и дрожит,

Подсвечен, кажется, лазурными волнами.

 

Я знаю, чем любовь я эту заслужил.

О, совпаденье, пониманье!

Ты лишь подумала — я вслух проговорил.

Но белой бабочки вниманье...

 

Оно, наверное, дано мне просто так.

Лети назад, здесь слишком влажно.

Гребок зачем тебе? Мешай мне сделать шаг

На тропке вьющейся, мечась в ногах отважно.

 

* * *

Люблю глаза твои с лиловой синевой.

И впрямь фиалковый, оттенок их так редок.

Хоть это, может быть, просвечивает слой

В фусцин окрашенных эпителиальных клеток.

Но боль, которую внушают мне они,

И память, связанную с морем и брезентом,

Не снимешь знанием, доступным в наши дни.

И суть страдания не объяснишь пигментом.

 

* * *

Вот счастье — с тобой говорить, говорить, говорить!

Вот радость — весь вечер, и вкрадчивой ночью, и ночью.

О, как она тянется, звёздная тонкая нить,

Прошив эту тьму, эту яму волшебную, волчью!

 

До ближней звезды и за год не доедешь! Вдвоём

В медвежьем углу глуховатой Вселенной очнуться

В заставленной комнате с креслом и круглым столом.

О жизни. О смерти. О том, что могли разминуться.

 

Могли зазеваться. Подумаешь — век или два!

Могли б заглядеться на что-нибудь, попросту сбиться

С заветного счёта. О, радость, ты здесь, ты жива.

О, нацеловаться! А главное — наговориться!

 

За тысячи лет золотого молчанья, за весь

Дожизненный опыт, пока нас держали во мраке.

Цветочки на скатерти — вот что мне нравится здесь.

О Тютчевской неге. О дивной полуденной влаге.

 

О вилле: ты помнишь, как двое порог перешли

В стихах его римских, спугнув вековую истому?

О стуже. О корке заснеженной бедной земли,

Которую любим, ревнуя к небесному дому...

 

* * *

И воздух и вода, и смена дня и ночи,

И солнце с двух часов на письменном столе

Прекрасно так сошлись, и липы вдоль обочин

У Пулковских холмов — для жизни на Земле.

 

Чего тебе ещё? Исакий в отдаленье,

И скатерть под рукой, цветы и бахрома,

И милая с тобой, какое совпаденье!

И дружба, и стихи, и грусть, и жизнь сама.

 

Чего тебе ещё? Так синяя изрыта

Поверхность на реке, что весело глядеть,

И тени, и огни, и если что забыто,

Нельзя ли обойтись и больше не жалеть?

 

Но в том-то и беда, а может быть, отрада,

Что кроме ветерка, прохлады и воды

Для жизни нам с тобой ещё так много надо!

Всё то, за что готов расстаться с жизнью ты.

 

* * *

На берегу реки, название которой

Гремит на всю страну (не знал я, что она

Такой домашней быть умеет, как за шторой

Халат или стакан — тиха так и скромна), —

На берегу реки, на травке влажноватой,

Мы, вдвое плед сложив, похлопав по нему,

Легли, уставив взор в небесный свод покатый,

Нет, берег был покат, — дай, крепче обниму.

 

На берегу реки, державшей путь к столице

Среди глухих кустов и маленьких церквей,

Казалось: жизнь ушла — лишь мокрые ресницы

Остались, да любовь, да облачко над ней.

Не страшно умереть! Другой такой минуты,

Счастливейшей такой не будет для двоих —

Ведь все равно придешь, приди ж сейчас, окутай

Их милосердной тьмой... но смерть щадила их.

 

* * *

Всю ночь, как зверь, ревёт за тростником,

Под берегом с опушкой тростниковой,

Безумное, солёным языком

Взбивающее тёплый корм белковый,

Заросшее, точнее, что ни ночь,

Косматой обрастающее шерстью,

Чудовище, бегущее точь-в-точь

На нас, как бык, играющий со смертью.

 

А днём его ты гладила рукой,

И дрожь его подкожную смиряла,

И к тёплой морде влажною щекой,

Обняв его за шею, припадала,

Здесь, в Азии, — нет, всё-таки ещё

В Европе, — быть похищенной рискуя,

И тёрся бык о смуглое плечо,

О временах тех сказочных тоскуя.

 

* * *

Счастье было огромно, как горы,

Заходившие молча в купе

И с другой стороны — в коридоры,

С ветерком, как на узкой тропе,

Раздувая вагонные шторы,

Замедляя шаги при ходьбе.

 

Счастье было плечисто, кустисто

И кремнисто-слоисто, на нем

Снег лежал, как кусочек батиста,

И не таял под южным огнем.

 

Счастье было поддержано теми,

Кто его в прошлом веке для нас,

В прозе славил и ссыльной поэме,

Счастью было названье Кавказ.

 

Счастье было отвесно, полого,

Как в ушко, устремлялось в туннель

И сквозь мрак, счастья было так много,

И на полку кидалось в постель.

 

Заходило то с фланга, то с тыла

И любви нашей было под стать,

Загражденья расставив, перила,

Их снести угрожало опять.

Счастье было; что было — то было!

Всё пройдет, а его — не отнять.

 

* * *

Счастье требует смелости, — только так,

Не боясь за себя, можно быть счастливым,

Потому что прекрасен вечерний мрак,

Потому что к нам с клумбы ночной табак

Хриплым запахом тянется прихотливым.

 

Потому что он трубчат и ярко-бел,

Потому что он смертен и тоже смел,

Счастья нет. Как же нет? Его нет помногу

И подолгу, но, вырвавшись за предел,

Даже выйти решается на дорогу.

 

Вот затмилось, вот выяснилось опять,

Что, горячим, им можно во тьме дышать,

И забыть на минуту печаль любую,

И направиться в сторону, — не отнять

Никому, никогда! — все равно в какую.

 

* * *

Как счастье притупить, чтоб горе не кололо

Так сильно? Чем пышней столикая волна,

Тем ярче будет боль, чем выше брызги с мола

Взмывают, тем страшней расплатишься сполна.

 

Уставясь взглядом в дверь и голову руками

Неловко обхватив: за что? — спросить рискнешь.

За то, что весь водой затоплен скользкий камень,

Облеплен бородой и ракушками сплошь.

 

Не лучше ль в полусне тихонько жить вполсилы,

С прохладцей гладить куст и в море лезть с ленцой?

Как давний общий наш один приятель милый, —

Вот кто и впрямь мудрец, не то что мы с тобой.

 

За то, что стрекоза, свои четыре полки

Повесив над тропой, ждала волшебных книг.

За то, что в нас с тобой как будто из двустволки

Стреляют: я сражен — ты гибнешь в тот же миг.

 

Зачем обведен мыс как будто по лекалу

И ласточкино так изогнуто крыло?

Вполглаза бы пожить, вполслуха, вполнакала...

Ни счастье нас достать, ни горе б не могло!

 

* * *

Женщины так устроены,

Мучают нас.

Вечные они воины

За последнюю точность фраз.

Незаметно подкралась туча,

А было так светло...

Я обидчик, тот самый случай,

Я и есть мировое зло.

Ну что я сказал такого?

Стынет чай, не допит бокал.

Повторил бы я слово в слово,

Да не помню я, что сказал.

 

Бесполезны мои вопросы,

Безнадежен гнев.

Ничего нет страшней, чем слезы!

Вот, хотел перед смертью Лев

Наш, в своем безоглядном вкусе,

Всё, что знает о них, сказать

И в могилу шмыгнуть, — да струсил.

Золотится прядь

В любопытном луче закатном.

Или, желтый, жалеет нас?

Не хочу, чтобы он с превратным

Мненьем выцвел и так погас.

 

* * *

Мы поссоримся вновь и помиримся.

Отвернёмся на миг друг от друга —

И, как после разлуки, увидимся.

Ссора вроде тоски и недуга.

 

Ты чуть-чуть изменилась, мне кажется.

— Стала хуже? — Нет, лучше, красивей.

Узелок сам собою развяжется.

Мглистый цвет заменила на синий.

 

Это ж надо так страшно соскучиться!

Где я был? Я не помню, неважно.

Мир безлюден, размолвка — разлучница.

Ты не можешь представить, как страшно!

 

Словно гордые всадники спешатся

И пойдут осторожно под горку.

Разве милые ссорятся? Тешатся.

Так и есть. Я люблю поговорку.

 

* * *

Ты не права — тем хуже для меня.

Чем лучше женщина, тем ссора с ней громадней.

Что удивительно: ни ум, как бы родня

Мужскому, прочному, ни искренность, без задней

Подпольной мысли злой, — ничто не в помощь ей.

Неутолимое страданье

В глазах — и логика, тем четче и стройней,

Что вся построена на ложном основанье.

 

Постройка шаткая возведена тоской

И болью, — высится, бесслезная громада.

Прижмись щекой

К ней, уступи во всём, проси забыть, — так надо.

 

Лишь поцелуями — нет, собственной вины,

Несуществующей, признанием — добиться

Прощенья можем мы. О, дщери и сыны

Ветхозаветные, сейчас могла б страница

Помочь волшебная, всё знающая, — жаль,

Что нет заветной под рукою.

Не плачь. Мы справимся. Люблю тебя я. Вдаль

Смотрю. Люблю тебя. С печалью вековою.

 

* * *

В конце концов, смотри, полюбишь эти слезы,

Мужскому чуждые уму,

И перемену чувств, как перемена позы,

Мгновенную, — вопрос бессмыслен: почему?

 

И сбивчивую речь, и грозное молчанье.

Ну в чем ты виноват? Подумай и скажи.

В конце концов свое увидишь оправданье

В отсутствии души.

 

Душа твоя сидит, обидясь, в старом кресле,

Молчаньем все сказав.

Вот если б, умерев, и впрямь потом воскресли,

Тогда б разобрались, кто больше был неправ.

 

В конце концов, душа, конечно, не мужчина,

А женщина: ее передоверив ей,

Ты видишь, что всегда для горя есть причина,

Для радости и слез, для блеска и теней.

 

«В конце концов, скажи, чего ты хочешь?» — эти

Слова произносить не стоило. Вина

Моя. В конце концов, не правда ль, мы не дети

И ясность быть должна

 

Во всем? В конце концов, мужское небо прочно:

Светло, когда светло, темно, когда темно;

И в ласточке проточной,

Купающейся в нем, нуждается оно.

 

* * *

Какой-то волосок мешает говорить.

Ресничка к языку колючая пристала.

В глаза я целовал тебя: простить, забыть,

Простить просил, забыть, простить, начать сначала.

 

Под веками в тени — два сумрачных зрачка,

И быстрый поцелуй, как солнце их слепящий.

Не хмурься, подтверди, что жизнь горька, легка,

Горька, легка, горька, но знаем: смерть не слаще.

 

Казалось, что споткнусь, что их не два, а три.

И лишний поцелуй тому из них достался,

Что крепче был прикрыт. Зажмурься, не смотри!

И правый глаз хитрил, а левый притворялся.

 

Обидчивость не есть врожденная черта,

А кто-то виноват: друзья, дожди, подруги...

И ерзал солнца луч по зарослям туда,

Сюда, туда, пока не залил все в округе.

 

* * *

Когда я у полки, одну выбираю из книг,

Мой ангел-хранитель, что делает он в этот миг?

Тогда отдыхает, спокоен вполне за меня.

Какое блаженство! Везенье ему среди дня!

Он может отвлечься (растет между нами просвет),

Присесть на диван (в нем нужды настоятельной нет),

Поблажка для крыльев, простор, передышка для чувств.

Лишь краешком глаза отметит: Толстой или Пруст?

 

Когда я с тобою... о, если б на несколько строк

Дымящихся точек сейчас я осмелиться мог,

Когда я с тобою... молчанье... когда я томим

Сердечной тоскою, — он ангелом занят твоим!

Как взрослые люди о детях, — о нас говорят:

Что было, что будет, и вниз, беспокоясь, глядят,

И рады друг другу, и знают о чем-то таком,

О чем говорят, отстраняя детей, шепотком.

 

* * *

Ни ужимок, ни жестов, ни слов

Жалких, женских, ни поз, ни уловок,

Твой обычай бесценный таков, —

Залюбуется им египтолог,

Да его, слава богу, нигде

Нет поблизости, просто и прямо

Ты глядишь на меня в тесноте

И обиде вседневного хлама.

 

И когда удается найти

Чудный смысл и расчистить пространство,

Как я счастлив с тобой посреди

Мирового притворства, жеманства,

Многослойно-червивых ходов,

Общих мест и захватанных истин,

И прямой от любви до стихов

Путь стремителен и бескорыстен!

 

* * *

И нашу занятость, и дымную весну,

И стрижку ровную, машинную газонов,

Люблю я плеч твоих худую прямизну,

Как у египетских рабов и фараонов.

 

В бумажном свитере и юбке шерстяной

Над репродукциями радужных эмалей

Как будто бабочек рассматриваешь рой,

Повадку томную Эмилий и Амалий.

 

И странной кажется мне пышнотелость дам,

Эмалевидная их белизна и нега.

Захлопни рыхлый том: они не знают там

Ни шага быстрого, ни хлопотного века.

 

Железо — красные тона давало им,

И кобальт — синие, и кисть волосяная

Писала тоненько, — искусством дорогим

Любуюсь сдержанно — чужая жизнь, иная!

 

На что красавица похожа? На бутыль.

Как эту скользкую могли ценить покатость?

Мне больше нравится наш угловатый стиль,

И спешка вечная, и резкость, и предвзятость.

 

* * *

Мне весело: ты платье примеряешь,

Примериваешь, в скользкое — ныряешь,

В блестящее — уходишь с головой.

Ты тонешь, западаешь в нем, как клавиш,

Томишь, тебя мгновенье нет со мной.

 

Потерянно смотрю я, сиротливо.

Ты ласточкой летишь в него с обрыва.

Легко воспеть закат или зарю,

Никто в стихах не трогал это диво:

«Мне нравится», — я твердо говорю.

 

И вырез на спине, и эти складки.

Ты в зеркале, ты трудные загадки

Решаешь, мне не ясные. Но вот

Со дна его всплываешь: все в порядке.

Смотрю: оно, как жизнь, тебе идет.

 

* * *

Мне мало зренья. Как слепой,

Твое лицо я изучаю.

Какое чудо под рукой!

Запнусь — и снова начинаю.

 

И замираю, не дыша.

И не унять сердцебиенья.

Твое лицо. Твоя душа.

Их дорогое совпаденье.

 

* * *

Как можно на лилию долго смотреть, любоваться

Ее белизной, если так непосильна борьба,

И тянет поток, и беспамятству влажного глянца

Так сладко предаться и прядку откинуть со лба?

 

И лечь на диван... Пусть шныряют жуки водяные,

И рябь наплывает, и тело, в сплошных пузырьках,

Лежит, погружаясь в слепые слои слюдяные,

Купается в солнце, в плывущих гурьбой облаках.

 

И все это несколько раз нам поведано было

В любимых стихах; на корягу наткнулась и в сеть

Попала рыбачью; так сильно при жизни знобило —

Теперь отпустило; как можно так долго смотреть?

 

Как можно на лилию долго смотреть? Ты лежала

Так тихо, как если бы что-то хотела забыть,

Вот-вот уплывешь, уплыла бы, когда б не держала

Последняя, тайная, тонкая, темная нить.

 

* * *

Любить — смотреть в четыре глаза

На днище старого баркаса,

На сумрак вспененного вяза!

И, как в четыре на рояле

Играть руки, во все детали

Вникать, в рисунок на медали.

 

Надменный профиль полководца,

Аустерлиц и его солнце,

Что над тщеславными смеется.

Любить — забыть о ржавой славе.

У одуванчиков в канаве

Желтее цвет, — сказать мы вправе.

 

Четырехруким — шестикрылых

Жаль, знать не знающих о милых

Словечках, лестничных перилах,

Четырехногом на диване

Полуживотном и тумане

В глазах, и розочке в стакане.

 

А без животного духовный

Мир был бы только лад церковный,

Не любящий, а полюбовный.

 

Ночь

Бог был так милостив, что дал нам эту ночь.

Внизу листва шумела,

Бежала, пенилась, текла, струилась прочь,

Вздымалась, дыбилась, остаться не хотела.

 

Как будто где-то есть счастливее места,

Теплее, может быть, роднее.

Но нас не выманишь, как тех чижей с куста,

Они затихли в нем, оставь их, — им виднее.

 

Бог был так милостив, что дал нам этот век.

Кому не думалось про свой, что он — последний?

Так думал римлянин, так раньше думал грек,

Хотя не в комнатах топтались, а в передней.

 

Мне видеть хочется весь долгий, страшный путь,

Неведенью предпочитаю знанье.

Бог был так милостив, что, прежде чем уснуть,

Я дрожь ловил твою и пил твое дыханье.

 

При сотворении он был один, в конце

Свое смущение он делит вместе с нами,

И ночью тени на лице

Волнами пенятся, колышутся цветами.

 

* * *

А то, что было не для взора

Чужого, что, на ветерке

Плеща, от сада скрыла штора,

Когда, на шелковом шнурке

Скользнув, упала без зазора,

Дыша, как парус на реке, —

Не блажью было, не позора

Утайкой (им, щекой к щеке

Припавшим, было не до хора

Птиц, щебетавших в лозняке) —

А продолженьем разговора

На новом, лучшем языке!

 

* * *

Зачем собираться в надмирные дали,

Полжизни лететь на звезду?

Мы тысячу раз там с тобой побывали,

Покинув земную тщету,

Когда мы друг к другу во тьме приникали

И свет раздвигал темноту.

 

А кроме того, ночничок прикроватный

На тумбочке мирно горел,

А кроме того, этот мир необъятный

Во тьме вместе с нами летел.

Единственный способ, счастливый, приватный,

За будничный выйти предел!

 

Единственный способ прожечь эти ночи,

Сорвать потайную печать,

Примериться к звездам, и гибель отсрочить,

И вечную жизнь осязать,

А если писать, то как можно короче

Об этом, а лучше ― молчать.

 

* * *

Какая-то птица спросонок в гнезде встрепенулась.

О, как хорошо мы в ночной угнездились тени!

Откуда я знаю, что ты в темноте улыбнулась?

Но знаю! Улыбка, наверное, солнцу сродни.

 

Еще потому, что подушка, набитая пухом,

Какие-то птичьи внушает короткие сны,

Я весь начеку, словно птица; что делать со слухом?

В нем треск застревает, и шорох, и шелест весны.

 

И странно, что в этом огромном, распахнутом мире,

Не склонном кого-то щадить, вообще выделять,

Есть эта возможность вдвоем оказаться в квартире.

О, ночь, в твоих складках так страшно, так весело спать!

 

Наверное, в скалах, в расселинах их и разломах

Так ласточки виснут, за счастье цепляясь крылом,

Под бурей, под ветром... нелепый какой-нибудь промах...

В каком мы прекрасном и бедственном мире живем!

 

* * *

Спи, спи... Пока ты спишь, я буду у стола

Читать или писать — и сон твой будет сладок,

И будет мгла его, уступчатая мгла,

Подсвечена лучом в одной из чудных складок.

 

Спи, спи, не страшно спать, когда товарищ есть

По рыхлой тьме ночной, склоненный над работой, —

Всё, всё, что напишу, и всё, что я прочесть

Успею, в этот час покрыто позолотой.

 

На лампу я платок накину с бахромой,

И если ты во сне посмотришь сквозь ресницы,

Наложится на них ряд частый, шерстяной,

И сквозь двойной заслон не сможешь ты пробиться.

 

Но, вынырнув из сна, чтоб вновь зарыться в сон,

Успеешь ощутить в неверном промежутке,

Что явь волшебней сна, что лампой освещен

Засученный рукав и тени странно-чутки.

 

Спи, спи, пока ты спишь, часа на полтора

Обгонит жизнь тебя, но это отставанье

Не страшно потому, что слышен скрип пера,

Дыхание страниц и шторы колыханье.

 

* * *

Женский, лёгкий, весёлый затылок

На моей отдыхает руке.

Ведь не кукла и не из опилок,

И румянец на влажной щеке.

 

Как две бабочки, дрогнули веки.

Как же мало я знаю о ней!

Годы, улицы, книги и реки,

Целый мир на ладони моей!

 

Целый мир, воздвигавшийся где-то

Далеко от меня, в стороне,

И доверчивость сонная эта

Что-то резко меняет во мне.

 

А на кресле лежащее платье

Так слепит среди блесток дневных...

Как всё странно: и эти объятья.

И такая любовь после них!

 

* * *

Страх и трепет, страх и трепет, страх

За того, кто дорог нам и мил.

Странно жить, с улыбкой на устах,

Среди белых, среди темных крыл.

 

С самой жаркой, кровной стороны,

Уязвимо-близкой, дорогой —

Как мы жалки, не защищены,

Что за счастье, вечный страх какой!

 

Кто б ты ни был, знаешь, как я груб,

Толстокож, привычен ко всему,

Как хочу почувствовать за дуб, —

Не за плющ, что вьется по нему.

 

Но средь сучьев, листьев и ветвей,

Потакая гибкому плющу,

Не в своей я власти, а в твоей,

Весь в твоей, ты видишь, трепещу!

 

И задобрить пробую беду,

И, пугаясь тени, как во сне,

Сам ищу в потемках руку ту,

Что из мрака тянется ко мне.

 

* * *

О чем говорил я? Ведь смертные наши слова

В себе заключают так много, а значат так мало.

Особенно летом, особенно ночью... Листва

В окне приоткрытом твой слух у меня отбивала.

 

То ночь отбивала тебя у меня. Расскажи,

Что может листва человеку нашептывать в ухо?

Мне с ней не тягаться. Ей ласточки служат, стрижи,

И ветер, и дождик, и клок тополиного пуха.

 

И если я что-то тебе о стихах говорил,

То там, за окном, ненаписанных больше томилось,

А если о счастье, то как же наивен я был,

Как беден, а счастье вспухало в окне и клубилось!

 

Сползало, как оползень, на плечи любящим, мук

Их знать не хотело, плескалось и жарко дышало,

И я на полслове затих и заслушался вдруг,

И если бы умер, то жить захотел бы сначала.

 

* * *

Утром тихо, чтобы спящую,

Мне тебя не разбудить,

Я встаю и дверь скрипящую

Пробую уговорить

Обойтись без скрипа лишнего,

И на цыпочках, как вор,

Может быть, смеша Всевышнего,

Выбираюсь в коридор.

 

Есть в моем печальном опыте

Знанье горестное. Вот,

Так и есть: в соседней комнате.

На столе записка ждет:

«Провела полночи с книжкою,

Не могла никак уснуть.

Постарайся утром мышкою

Быть. Не звякни чем-нибудь».

 

Спи, не звякну. Все движения

Отработаны, шаги,

Как церковное служение,

Не забыты пустяки,

Всё обдумано и взвешено,

Не должно ничто упасть.

Спи. К любви печаль подмешена,

Страх, а думают, что страсть.

 

* * *

Среди ночных полей, покатыми холмами

Сползающих к лесам, мой друг, мы шли с тобой

По гулкому шоссе, и звезды шли за нами,

По трещинам и швам, и крался страх ночной.

 

Как поздно! Как тепло! Как был бы я встревожен,

Когда б я шел один... А так весь этот мир,

Как царство на земле, был под ноги положен

И горечью дышал... наркоз, туман, эфир...

 

Идти бы год, и два, — не полчаса до дома.

Кто черточки нанес на тусклый циферблат?

Пахучая полынь да скользкая солома.

Мы как жена и муж, и как сестра и брат.

 

И как душа с душой, и с тенью тень... все путы,

Веревки и узлы, стряхнув, кому отдать?

Как будто мы в раю, но в темном почему-то,

И в радости должны с опаскою ступать.

 

* * *

Кто-то плачет всю ночь.

Кто-то плачет у нас за стеною.

Я и рад бы помочь —

Не пошлет тот, кто плачет, за мною.

 

Вот затих. Вот опять.

— Спи, — ты мне говоришь, — показалось.

Надо спать, надо спать.

Если б сердце во тьме не сжималось!

 

Разве плачут в наш век?

Где ты слышал, чтоб кто-нибудь плакал?

Суше не было век.

Под бесслезным мы выросли флагом.

 

Только дети — и те,

Услыхав: «Как не стыдно?» — смолкают.

Так лежим в темноте.

Лишь часы на столе подтекают.

 

Кто-то плачет вблизи.

— Спи, — ты мне говоришь, — я не слышу.

У кого ни спроси —

Это дождь задевает за крышу.

 

Вот затих. Вот опять.

Словно глубже беду свою прячет.

А начну засыпать,

— Подожди, — говоришь, — кто-то плачет!

 

* * *

В романе сказано, что женщин добрых нет,

Но есть способные на нежность, — автор бедный

Заврался, думаю. Вечерний льется свет

На шкафчик лаковый, а кажется, что медный.

 

Открыла скрипнувший и вазочку взяла.

Все обобщения смешны, по меньшей мере.

Должно быть, вечером ему на ум пришла

Мысль, — записал ее, а утром не проверил.

 

Что ясно поутру, то смутно ввечеру.

И, мимо идучи, в глаза поцеловала.

Ах, нежность все-таки во след за ним добру

Я предпочесть готов, ее всегда нам мало!

 

* * *

Слышал, как я сегодня во сне кричала?

И я вспомнил: еще как кричала, жутко!

— Мне приснилось, что вор к нам залез, — сначала

не могла я пошевелиться, чутко

крался он по веранде, боясь наткнуться

на какой-нибудь стул, и в шкафу посуда

чуть позвякивала, — чашка или блюдце, —

и я в ужасе крикнула: «Вон отсюда!»

 

И я вспомнил: на потустороннем, диком,

допотопном каком-то, чужом, ужасном

и беспамятном, к сумраку грозным ликом

повернувшемся, гласным придав, согласным,

странный призвук, ночном языке два слова

выкрикнула, — таких я не знаю, точно,

ты, чья речь так понятна всегда, готова

высветлить этот сумрак, нежна, проточна.

 

* * *

Вдвоем по тропинке лесной

Мы шли меж кустов, ты за мною,

И строки, одна за другой,

Нам припоминались порою.

А то вспоминали друзей

И что-то о них говорили,

А то обходили кипрей

И дружно лиловый хвалили.

 

И вдруг, оглянувшись назад,

Тебя не увидел я: где ты?

Свернула с тропы наугад?

В малинник вошла разогретый?

Один я стою на тропе,

Обтянутой мохом по краю.

И стало мне не по себе,

Ведь я мифологию знаю!

 

«Ау!» — Распрямилась у пня,

В черничнике: «Ягод-то сколько!»

«Как ты напугала меня!»

Нет, все замечательно, только

Теперь той же самой тропой

Пойдем, но уже по-другому:

Ты — первая, я — за тобой!

Минуя опасности, к дому.

 

* * *

Люблю в толпе тебя увидеть городской,

Взглянуть со стороны, почти как на чужую,

Обрадоваться. Жизнь подточена тоской

Подспудной. Хорошо, что вышел на Большую

Морскую. Боже мой, мне нравится толпа,

Мне весело, что ты идешь, меня не видя,

Что белая летит слепящая крупа:

Мы в снежной тесноте с тобой, но не в обиде.

 

За холодом зимы, за сутолокой дней,

За тем, что тяготит и названо привычкой,

На скошенной Морской проходом кораблей

Повеяло на миг, их гулкой перекличкой,

Подснежником во рву и просекой лесной,

И пасмурным грачом, слетающим на кровлю,

Не знаю, почему. Не вечною весной,

А смертною весной и здешнею любовью.

 

* * *

Семь лет — вот срок любви, подмеченный не нами,

А той, чей строгий стих так важен и высок,

Что предпочесть ему хотелось временами

Нам несколько иных, полегче, милых строк.

 

И мы их всякий раз, помедлив, находили

У старшего ее собрата и врага,

Любившего сирень, театр, автомобили,

Увы, порочный вкус! — жокеев и бега.

 

Семь лет — вот срок любви... Но если вам за сорок,

И раза два по семь и больше знойных лет

Уже явили вам свой дым, и чад, и морок,

И пыл, и полный крах, и если в мире бед,

 

Как на другой звезде, приснились вы друг другу,

И там, открыв глаза, увидели, смутясь,

Что это явь — не сон, что сон и впрямь был в руку,

Что снилась вам всю жизнь, всю смерть — такая связь,

 

Тогда вам станет дик любой подсчет... О, если б

Жить, просто жить, уйти вдвоем — и жить опять,

Под лампой, обнявшись, сидеть в глубоком кресле

И жаркий опыт свой в стихах не обобщать.

 

* * *

Любовь кончается. Откуда этот странный

Закон убийственный? Держись. Не верь ему.

Ведь не физический закон, природой данный,

Как смерть, ведущая в беспамятство и тьму,

Иль притяжение земное. Как с уроном

Таким смириться нам, спустить на башне флаг?

Добро б под яблоней он был открыт Ньютоном,

Нет, трус нашёл его, твердит о нём пошляк!

 

Люблю. Под облаком, задумчиво летящим,

И ночью, запахом омытой маттиол,

В бегущем времени, бесстрашном, настоящем!

В прошедшем времени безмолвствует глагол,

В нём нет мне радости, как в прошлогоднем снеге.

Знать, что ты делаешь, на что глядишь, грустна,

О чём ты думаешь… Я сторонюсь элегий.

Любовь бессрочная и вечная весна!

 

* * *

Знаю, знаю тебя, изучил, в твоем сердце живу,

В твоих мыслях живу, как землистый ракитник во рву,

Почему ты не спишь, улыбаешься, знаю, во тьме.

Как застенная мышь, я в твоем затихаю уме.

 

В твоем сердце живу, знаю, знаю тебя, изучил

За семь лет — наяву, а во сне — облакам поручил,

Облакам, сквозняку, что врывается в форточку к нам,

Да тому ивняку, что растет по сырым берегам.

 

Знаю, знаю тебя, почему ты не спишь, — потому,

Что дневной свой барыш не успела доверить уму,

Дорогую поживу умом не успела обнять,

И теперь еще раз рассмотреть надо все, разгадать.

 

Надо, надо достать с полки томик стихов небольшой,

Не достать — пробежать не глазами его, а душой,

Прокрутить еще раз телефонный в уме разговор,

Знаю, знаю тебя, почему ты не спишь до сих пор.

 

Ты не спишь потому, что меж пальцев уходит вода:

Не успеть записать ни в дневник, ни в тетрадь — никуда,

Проливается, льется, любовью и звездным лучом

Так пронизана вся, что нельзя горевать ни о чем.

 

* * *

Сторожить молоко я поставлен тобой,

Потому что оно норовит убежать.

Умерев, как бы рад я минуте такой.

Был: воскреснуть на миг, пригодиться опять.

 

Не зевай! Белой пеночке рыхлой служи,

В надувных, золотых пузырьках пустяку.

А глаголы, глаголы-то как хороши:

Сторожить, убежать, — относясь к молоку!

 

Эта жизнь, эта смерть, эта смертная грусть,

Прихотливая речь, сколько помню себя…

Не сердись: я задумаюсь — и спохвачусь.

Я из тех, кто был точен и зорок, любя.

 

Надувается, сердится, как же! пропасть.

Так легко… столько всхлипов, и гневных гримас,

И припухлостей… пенная, белая страсть;

Как морская волна, окатившая нас.

 

Тоже, видимо, кто-то тогда начеку.

Был… О, чудное это, слепое «чуть-чуть»,

Вскипятить, отпустить, удержать на бегу,

Захватить, погасить, перед этим — подуть.

 

* * *

Так хорошо друг друга знать,

Что иногда, устав от знанья,

Желать незнания опять,

Чуть ли не первого свиданья,

Но, возвращая давний миг,

Так испугаться отлученья,

Что всё, и то, к чему привык,

Опять загадка и влеченье.

 

А страх разлуки вековой,

Неотвратимо предстоящей,

Такой врывается тоской,

Посмертной встречи не сулящей,

Что подступает немота

На фоне звездной переклички.

Прильнуть, припасть, услышать: «Да».

Я бог, я царь, я раб привычки.

 

* * *

Так видели всё одинаково: вещи, людей,

И так стиховая любая строка им готова

Была услужить, то ему вспоминаясь, то ей,

И так понимали друг друга они с полуслова,

Что только во сне посещали их разные сны:

И вздрагивал он — и она обнимала спросонок

Его, и кричала во сне — и среди тишины

Ее окликал он, на свет выводя из потемок.

 

Так слышали все одинаково: музыку, шум

Дождя, так был ими шиповник в саду облюбован,

И нежный ее так устроен был пристальный ум,

И той же страницей, и тем же известьем взволнован,

Что только в минувшем их разные горести жгли

И разные призраки мучили в том пережитом,

Откуда друг друга, как с темного края земли,

Они выручали, смутясь, с озабоченным видом.

 

* * *

Я за столом, под лампой, ты — на диване.

Как я люблю о стихах говорить с тобой!

Было об этом, скажи, хоть в одном романе?

Повод в стихах в самом деле хорош любой,

 

Жук, например, залетевший в окно, дремучий,

Страхом своим напугавший нас, — как он дик,

Груб и мохнат! Здравствуй, здравствуй, счастливый случай!

Выстрел в горах! Просто солнечный влажный блик...

 

Тысячу лет назад, когда я ребенком

Был, я дружил с таким золотым жуком,

Он в коробке у меня шевелился громком.

Это уже о тебе я вздыхал тайком,

 

Честное слово! Шуршанье его, топтанье...

«Пленницей» пятую книгу назвал не зря

Автор любимый. Вот именно, обладанье,

Жгучее, страстное, детское, втихаря.

 

Не подходи к нему, вылетит сам, я тоже

Умер бы, если б подкралась ко мне рука.

Как я боюсь, как люблю эту жизнь, до дрожи!

Все начинается с повода, с пустяка:

 

Падает сердце, и в гуще горячей жизни

Смысл открывается — темный, щемящий звук —

В детском каком-то врожденном он эгоизме...

Вылетел, вырвался... Не возвращайся, жук!

 

* * *

Двум поэтам в комнате одной

Трудно находиться,

Потому что музы за спиной

Ссорятся, мечтая помириться.

 

Остроумен этот, тот — угрюм,

И не клеится беседа.

А союз сердец и общность дум —

Вымысел литературоведа.

 

Как две птицы, пойманные в сеть, —

Ласточка и чайка.

Им на снимке порознь бы сидеть,

Да свела в гостях судьба-хозяйка.

 

Пёстрый галстук, вязаная шаль.

Не склонить свой слух к чужому слову.

Только веку, может быть, не жаль

Их обоих, птицелову.

 

И элизиум, увы,

Не прельщает их: какая скука

Там, в тени невянущей листвы,

Парами гулять, читать друг друга.

 

Голубой оправдывают фон,

Ни дымка табачного, ни хмеля,

Только Аристотель и Платон

В станцах Рафаэля.

 

* * *

Мы-то знаем с тобою, какие цветы

Всех милей и нежней, как у тихой воды,

К ним склонясь, теребила их ты.

Мы-то знаем с тобою, какая вода

Ниоткуда всех тише течет в никуда,

Под быками какого моста.

 

Мы-то знаем с тобою, какие слова

Значат больше, чем все золотые права,

Как мягка на откосе трава.

И как глупость, нахмурясь над лучшей строкой,

Ничего не поймет, — мы-то знаем с тобой, —

Будет требовать мысли прямой.

 

Мы-то знаем с тобою, в каких дураках

Ходит ум в самых лучших, горячих стихах,

Как он сеном и мятой пропах.

Мы-то знаем с тобою средь многих помех,

И забот, и тенет, кто любимее всех,

Сомневаться нам было бы грех.

 

Мы-то знаем с тобою, кто лучший поэт,

Но пока не прошло ста и более лет,

Никому не расскажем. Секрет!

 

* * *

Федор Абрамов, прозаик такой

Был, да и будет, куда ему деться?

У деревенской и у городской

Прозы в те годы и ум был и сердце,

Федор Абрамов, с которым знаком

Шапочно был я, уж очень колючий

И своенравный, сказал мне, зрачком

Острым сверкая, что он — подкаблучник.

 

— Не удивляйтесь, — добавил, — и все

Мы подкаблучники, если мужчина

Стоит чего-то, он женской грозе

Лучше уступит, и только дубина,

Только паршивец своей головы

Не преклонит и поступит как хочет. —

И посмотрел на меня: Вот и вы

Тоже уступчивы. Или не очень?

 

Стихи под занавес

Под занавес, в жестоком ноябре,

Пока ещё, расшитый и тяжёлый,

Не спущен он, в узорном серебре,

На жизнь мою и берег этот голый,

 

Под занавес, пока над головой

Он собран в тучу, в ней упрятав складки, —

Под занавес подай мне знак рукой,

Кивни мне на прощанье: всё в порядке.

 

Железный ветер дует от реки,

И в инее чугунная ограда.

О, сжалься, улыбнись мне, вопреки

Трагедии, в которой гибнуть надо.

 

Под занавес, назло календарю,

Раз в жизни отойдя от жёсткой роли,

От текста отступя, скажи: люблю.

Под занавес шепни, не можешь, что ли?

 

* * *

Все эти страшные слова: сноха, свекровь,

Свекор, теща, деверь, зять и, Боже мой, золовка —

Слепые, хриплые, тут ни при чем любовь,

О ней, единственной, и вспоминать неловко.

 

Смотри-ка, выучил их, сам не знаю как.

С какою радостью, когда умру, забуду!

Глядят, дремучие, в непроходимый мрак,

Где душат шепотом и с криком бьют посуду.

 

Ну, улыбнись! Наш век, как он ни плох, хорош

Тем, что, презрев родство, открыл пошире двери

Для дружбы, выстуженной сквозняками сплошь.

Как там у Зощенко? Прощай, товарищ деверь!

 

Какой задуман был побег, прорыв, полет,

Звезда — сестра моя, к другим мирам и меркам,

Не к этим, дышащим тоской земных забот

Посудным шкафчикам и их поющим дверкам!

 

Отдельно взятая, страна едва жива.

Жене и матери в одной квартире плохо.

Блок умер. Выжили дремучие слова:

Свекровь, свояченица, кровь, сноха, эпоха.

 

* * *

«Стали жить поживать да добра наживать».

Интересно, какого добра?

Неужели диван? неужели кровать?

Неужели подушек гора?

 

А с другой стороны, почему бы и нет?

Или хочешь, чтоб это добро

Так же иносказательно было, как свет,

И белело, как птичье перо?

 

Но земная любовь наяву — не во сне —

Многотрудна во все времена,

И волшебна народная сказка вполне

И, как видишь, практична она.

 

* * *

Расположение вещей

На плоскости стола,

И преломление лучей,

И синий лед стекла.

Сюда — цветы, тюльпан и мак,

Бокал с вином — туда.

Скажи, ты счастлив? — Нет. — А так?

Почти. — А так? — О да!

 

Комната

К двери припаду одним плечом,

В комнату войду, гремя ключом.

Я и через сотни тысяч лет

В темноте найду рукою свет.

 

Комната.

Скрипящая доска.

Четырехугольная тоска.

Круг моих скитаний в полумгле.

Огненное солнце на столе.

 

Раз в году бросаясь на вокзал,

Я из тех, кто редко уезжал.

Как уеду я? Куда уйду?

Отпуска бывают раз в году.

 

Десять метров мирного житья,

Дел моих, любви моей, тревог, —

Форма городского бытия,

Вставшая дорогам поперек.

 

* * *

Есть вещи: ножницы, очки, зонты, ключи…

Полумистическое их существованье

Ввергает в оторопь… попробуй отучи

От уклоненья их, ущерба, прозябанья.

 

Всегда отсутствуют, когда они нужны.

Где был ты, градусник, когда тебя искали?

Иль там, за пологом, сильней, чем мы, больны —

И ты поэтом не усидел в пенале?

 

Что делать с ножичком? Советовали нам

Цветную ленточку подвесить к ножке стула,

Чтоб сила некая, гуляя по ногам,

В пыли, нечистая, пропажу нам вернула.

 

Я, впрочем, связи тут не вижу никакой.

Но знают женщины здесь больше, чем мужчины:

В обмен на ленточку получишь ножик свой.

Причем здесь логика, кому нужны причины?

 

Вещами ведает какой-то младший дух,

Положит в тумбочку и трижды перепрячет,

Бубнит и шастает, жалеет он старух,

С детьми считается и умников дурачит.

 

* * *

Откуда пыли столько в доме?

Как юношеский пушок.

На телефоне, на альбоме.

Откуда иней и снежок, —

Мы твердо знаем. Пыль откуда?

О, еженощный, мягкий слой!

Какое женственное чудо,

Мучитель вкрадчивый какой!

 

Вдоль полок палец по привычке

Скользит во власти забытья.

Как хорошо лежат частички,

Таинственного бытия,

Реснички, ниточки, ворсинки…

Как нежен хаос, волокнист!

Как страхи все видны, заминки

Того, кто на руку нечист.

 

Нужней солдата и героя

Хозяйка, женщина, жена.

Ты видишь: жизнь была б, как Троя,

Давным-давно погребена,

Забыта, в эпос легендарный

Глубоко спрятана, когда б

Не вечный труд неблагодарный.

Опять сильнее тот, кто слаб.

 

* * *

Очки должны лежать в футляре,

На банку с кофе надо крышку.

Надеть старательно, фонарик.

Запрятан должен быть не слишком.

Глубоко меж дверей на полке,

А Блок в шкафу с Андреем Белым.

Стоять, где нитки — там иголки,

Всё под присмотром и прицелом.

 

И бедный Беликов достоин.

Не похвалы, но пониманья.

Каренин тоже верный воин.

В каком-то смысле мирозданье.

Они поддерживают тоже,

Дотошны и необходимы,

И хорошо, что не похожи.

На тех, кто пылки и любимы.

 

* * *

Проснёшься на цветах, петуньях и фиалках,

И бабочка лежит смуглянка под рукой,

Примятая тобой, тебе её не жалко?

У простынь вид теперь садово-полевой.

 

Как в голову пришло, кто первый вместо белой

Придумал простыню с рисунком полевым?

Наверное, назвать его идею смелой

Могли бы мы, да быть смешными не хотим.

 

И смелостью зовём великие свершенья,

Рискованный пример, опасные шаги,

А это что же, блажь, причуда, украшенье,

Находка, милый вздор – какие пустяки!

 

Подумаешь, храбрец! Простынный Боттичелли,

Фабричный виртуоз, стотысячный тираж…

А всё-таки лежим с цветами на постели,

И бабочка всю ночь сон охраняет наш.

 

Новые окна

Теперь не форточка, теперь окно на треть

У нас откинуто внутрь комнаты под острым

Углом — и холодно под ним зимой сидеть.

Ни пакли нет теперь, ни ваты — всё так просто.

 

Ты в ногу с временем идешь, ты не отстал

И консерватором тебя считать нет смысла.

Стекло наклонное похоже на кристалл,

Как грань кристальная, оно, кренясь, нависло.

 

И замечательно, что рамы нет второй,

И вспомнишь старые стихи про раму эту,

Как выставляется она весной, весной!

Спасибо Майкову! (А ты подумал: Фету?)

 

Другой сквозь форточку, взывая к детворе,

Какое, спрашивал, у нас тысячелетье?

Нет больше форточки. А мальчик во дворе

Еще подумает чуть-чуть и скажет: третье!

 

* * *

Как стояли, так пусть и стоят

Эти вещи, не надо местами

Их менять. Я педант, ретроград,

Консерватор и трус, между нами.

 

Лишь бы все оставалось, как есть.

А чтоб все оставалось, не надо

К верхней полке за вазочкой лезть:

Пусть стоит неприметно для взгляда.

 

Хорошо, что не вижу узор

И огранку; сложилась привычка.

Ты скажи мне, что я рутинер.

Разве это обидная кличка?

 

И ни слова про доблесть и честь!

В этой жизни, над смертным обрывом,

Лишь бы все оставалось, как есть:

Тень с мерцаньем и блеск с переливом.

 

Только дай победить февралю —

И октябрь заберется под шторку...

Революционерку люблю,

Экстремистку люблю, фантазерку.