Евгений Юшин: «Так и не знаю, что лучше: Песни слагать или жизнь?». Стихотворения

25 июня — день рождения замечательного русского поэта, писателя, редактора Евгения Юрьевича Юшина. Его стихи о Родине, природе, деревне, воспоминания о родных в чём-то созвучны стихам Николая Рубцова, Николая Зиновьева, Николая Рачкова. В них ностальгия и бесконечная любовь к родной земле, они мелодичны и красивы. Николай Коновской: «Внешне поэзия и поэтика Евгения Юшина проста и безыскусна, но это простота обманчивая, скажу даже более, что Юшин, как ранее говорили в литературной среде, «поэт для поэтов», в каждую его строчку, в каждое его стихотворение надо внимательно вчитываться, и тогда внимательному читателю приоткроется тихий космос его поэзии».

Евгений Юшин родился 25 июня 1955 года в городе Озёры Московской области. Детство прошло на Оке и Воже, в рязанской деревне Лужки. С 1971 по 1976 год обучался на историко-филологическом факультете Бурятского государственного педагогического института в Улан-Уде. После службы в армии с 1978 по 1986 год работал редактором в Центральном Доме культуры железнодорожников в Москве, вёл литературное объединение «Магистраль». С 1986 по 1999 год — руководитель отдела поэзии и заместитель главного редактора, с 1999 по 2009 год — главный редактор журнала «Молодая гвардия». Член Союза писателей СССР с 1987 года, с 2005 года — секретарь Правления Союза писателей России. Заместитель председателя приемной комиссии СП России. Руководитель Всероссийского поэтического конкурса имени С. Есенина, который журнал «Молодая гвардия» ежегодно проводит с Фондом поддержки творческой личности. Живет в Москве.

Евгений Юрьевич начал своё творчество в 1976 году с выпуска поэтических произведений в газете «Коломенская правда», в последующем в литературных журналах «Сибирские огни» и «Байкал». В 1980 году вышел первый поэтический сборник «На расстоянии дыхания». Стихи публиковались в центральных журналах, альманахах, транслировались по радио и телевидению. Вышли поэтические сборники «На расстоянии дыхания» (1980), «На весь далёкий путь» (1983), «Душа ведёт» (1987), «Троица» (1991), «Ржаная кровь» (1993), «Домотканая провинция» (1993, «Поэтический Олимп» (1999), «Родина — смородина» (2002), «Мещёрские броды» (2005), «За околицей рая» (2006), «Родные дожди» (2010), «Избяная заповедь» (2010).

Олег Дорогань: «Его поэзия сразу впускает в себя вольным ветром дорог, открытостью русской деревенской жизни, щедростью красок русской природы. И если лес у него — то он торфяной, глухариный, брусничный, зелёный, озёрный, хороводный. И если заря — то она малиновая, клюквенная, брусничная и т. д. ...Поэтика Евгения Юшина тяготеет к отличительным признакам «тихой поэзии», однако даже самые негромкие строчки колокольным звоном отдаются в душе, поэтому вполне могут звучать с эстрады. Тихая поэзия Е. Юшина ценна тем, что она глубинно гражданственна. Важным достоинством лирики Е. Юшина стало то, что через стихи видит он всё как впервые, взгляд свеж и чист, он не утрачивает первозданности и тогда, когда пронизывает лучом осмысления толщу веков Русской истории: «Надо мною облака и ветки. Подо мною и века, и предки. И петух — букетом у ворот»....Евгений Юшин весь в природной стихии, он как неустанный живой отклик её, тихое и продолжительное эхо».

Автор двенадцати поэтических книг. Кроме стихов написал киноповесть «Есенин», рассказы о сельской жизни, литературно-критические статьи и эссе. В московском музыкально-драматическом театре «Ромэн» на основе произведений Е. Ю. Юшина шла музыкально-романтическая фантазия в двух частях «Колокола любви» (режиссёр, народный артист России Георгий Жемчужный). Стихи поэта переведены на французский, немецкий, болгарский, сербский, азербайджанский языки. Юшин лауреат ряда литературных премий, в том числе Всероссийской премии Союза писателей России имени Александра Твардовского (1998), премии имени Александра Невского «России верные сыны» (2002), Большой литературной премии России (2008 — «за книгу стихов „За околицей рая“ и публикации в журналах „Родная Ладога“, „День православной поэзии“», Международной литературной премии имени Андрея Платонова «Умное сердце» (2005 — за подборку стихотворений „Февральские сны“»), литературной премии «Слово» (2020), литературной премии имени Роберта Рождественского (2019 — за книгу стихов «Божья люлька»), литературной премии имени Эдуарда Володина (2011 — за книгу «Избяная заповедь»), премии Рязанской области имени С. А. Есенина в области литературы и искусства (2025, за книгу «Полынь и звёзды»).

Виктор Кирюшин: «Всегда с интересом жду новых встреч со стихами Евгения Юшина — чистых, ясных. Слышатся в них и плеск речной волны, и запахи летного луга, и прозрачная тишина осенней берёзовой рощи. Без лишнего пафоса, не форсируя поэтического голоса, умеет поэт говорить о вещах значимых и серьёзных. Редкий дар! Дай Бог долгих лет творчества!»

 

Мой друг — поэт…

Евгению Юшину

 

Мой друг — Поэт. Он поцелован Богом.

Душа его крылата и чиста:

Дождю и солнцу, и лесным дорогам,

И людям улыбается спроста.

 

Ему для мира ничего не жалко:

Врачует словом, как живой водой.

И маму в разноцветном полушалке

Наверно, вспоминает молодой.

 

И речку, что плывет куда-то мимо,

Ласкает взглядом, выйдя на мосток…

Купальской ночью в память о Любимой

Сплетает он венки из жарких строк:

 

Слова-цветы в изысканном сонете —  

Ромашки, незабудки, Иван-чай —

Блестят росой, горящей в хмуром лете,

И колокольной радостью звучат.

 

Разбудит за полночь: «Вот, новое... Послушай?..»

Звонком, как будто тронет за плечо.

И в этот час его великодушье

Любая приняла бы на свой счёт.

 

Но он — мой друг. Его звонок полночный

И значит: лишь звонок… Во сне почти.

«Тут новые стихи… послушать хочешь?..

Да, знаю, что пенёк. Ты, если что — прости…»

Мой друг — Поэт!..

Н. Дьякова

 

Стихотворения

 

* * *

Я старомоден, как двадцатый век,

И не люблю компьютеров и клипов,

Но радуюсь, когда мерцает снег

И синева оттаивает в липах.

 

Зима-гулёна шубу распахнёт,

Продышит солнце луговую кочку

И потечёт по крышам первый мёд,

И выйдет поле примерять сорочку.

 

А я и рад, уставший человек,

Что нету ни звонков, ни Интернета,

Что мне в окно, слегка замедлив бег,

Сирень бросает росные букеты.

 

Волна качнёт упавшую сосну,

Её омоет нежно и заплачет.

Я до утра, наверно, не усну,

Такое видеть что-нибудь да значит.

 

И не хочу иного на веку:

Кружил бы лист рассветную поляну,

Где шмель усердно молится цветку

И соловьи пьянеют от тумана.

 

* * *

Жизнь, любовь моя, откуда

Ты пришла ко мне, зачем?

Или это просто чудо

Богом взвихренных поэм?

 

Радость жизни славят травы.

Оглянись — увидишь вдруг,

Что иной не надо славы, —

Лишь бы цвёл певучий луг.

 

Лишь бы яблоня и груша,

И травинка при луне

И твою живую душу

Услыхали в тишине.

 

В сердце — солнечным сияньем

Дом над речкою и храм.

Но утраты и страданья

Выжигают души нам.

 

Плачут зори, сохнут травы.

Оглянись — увидишь вдруг:

В мире все достойны славы,

Даже муха и лопух.

 

Все ведь Божии творенья,

Радость жизни всем дана.

И ползут в земле коренья,

Чтобы жизнь испить до дна.

 

Окрапивит морось щёки.

Жизнь дождинки — только миг!

Мир прекрасный, мир жестокий —

Каплею за воротник.

 

* * *

Переплывая из года в год,

Перетекая из века в век,

Небо дождями идёт с высот,

Чтобы пришёл к нему человек.

 

В этой купели родной земли,

В этом ковчеге земли родной

Все небеса на меня легли

Всей своей святостью, всей виной.

 

Я прижимаюсь к печи теплей.

С пенных поленьев стекает мёд.

Млечный огонь по избе моей

Счастье и горе мои ведёт.

 

В тёплых поленьях гудит вино.

Дремлет судьба на моей груди.

Кто-то стучится в моё окно.

Дверь растворяю — идут дожди.

 

Колыбель

Божья люлька — Земля. Нам желанно в родной колыбели,

В белой пене ромашек кружиться, в метельных ухлёстах.

Тополя наши пьяные! В окна щебечут капели.

Как всё это родимо, молитвенно, как это просто!

 

Как печально за звёздами в небе следить одиноком!

И робеет душа, холодеет, поёт и трепещет.

И когда осыпаются звёзды, как листья у окон,

Только струйка рассветной зари от печали излечит.

 

Я за тихими звёздами в небе слежу из акаций.

Словно в космос взлетаю. Комет золочёные гривы!

Осьминогами жадными щупают протуберанцы

Беспредельный простор, нашу Землю и сизые сливы.

 

Эти хищные бури готовы сожрать всё на свете!

В дикой пляске, ощерясь, бросаются в топкую бездну!

А у нас на Земле — частоколы дождей на рассвете,

Запотевшие окна и сердцем зажжённые песни.

 

А у нас на Земле и крапива-то — жжётся, но лечит.

Колыбельную слышу… Всю жизнь свою — матушку слышу.

Для чего мы живём? Я на этот вопрос не отвечу,

Но и сам запою от восторга созвездиям рыжим.

 

Как прекрасно за звёздами в небе следить одиноком.

Но звезда полетела, угасла, — и нет её вовсе…

Колыбельная песня плывёт от негаснущих окон,

А кленовые звёзды ветрами срываются — в осень.

 

* * *

Этот мир надо мной — белым облаком, птицей и Богом.

Этот мир подо мной — муравьишкой, пыльцою веков…

Я люблю, когда небо целует дождями дорогу,

Заполняя копытца недавно прошедших коров.

 

Я навек полюбил эти заводи, эту осоку,

Эти серые избы с певучим печным говорком.

Эти сосны шумят надо мной широко и высоко.

Говори со мной, лес, первобытным своим языком —

 

Торфяным, глухариным, брусничным, зелёным, озёрным,

Хороводным — в распеве сырых земляничных полян.

Ой, туманы мои! Ой, вы, жадные вороны в чёрном!

Скоморошьи дороги и ратная кровь по полям.

 

Я прикрою глаза и услышу кандальные звоны,

Безысходный, по-бабьи, горячечный плач у берёз.

Как скрипучи дороги! Как мертвенно бледны иконы!

Как селенья ужались, и как растянулся погост!

 

Тишина на Руси, словно лодка стоит на приколе,

А накатится вихрь, так покуда её и видал.

Мужики-мужики, вам тесны и корона, и воля.

Кто считает деньгу, кто рубаху последнюю снял.

 

Можжевеловый воздух поминками пахнет, как порох.

На серебряных перьях овса — предрассветная трель.

Сколько вражьих чубов причесалось о вилы и обух —

Помнят травы ночные, кровавый брусничный кисель.

 

И возносит звонарь колокольни стозвонные соты.

Но сжигает Иуда воздвигнутый предками храм.

И на каждой сосне — золотистая капелька пота.

И на каждой берёзе — полоскою чёрною шрам.

 

Говори со мной, лес, ведь и мне твоя тайна знакома,

Словно аистам в небе, хранящим на пёрышках синь.

Высоко надо мной золотая сгорает солома

И трепещут стрекозами синие листья осин.

 

По реке

Мимо правого, левого берега, сёл крутоярных,

Мимо тропок, сбегающих к серым мосткам у осок,

По кочующим волнам, поющим в осоках туманных,

Я плыву и плыву, как оброненный ветром листок.

 

Эти воды не раз над землёй поднимались парами

От жемчужных озёр, от рубах мужиков на полях,

От солдатских дорог, от горючей слезы моей мамы,

Но очистились небом — и крыши мокры на домах.

 

И очищены небом под окнами вишни и груши.

И плыву я, плыву, и роятся на сердце стихи.

Кабы так вот дождями и наши очистились души!

Кабы так вот очистились боли и наши грехи!

 

У тебя под окном муравей на травинке хлопочет.

У меня под окном развесёлая птаха поёт.

Что он хочет от нас этот мир золотой, что он хочет?

Я плыву по реке, и река подо мною плывёт.

 

И случайный листок проплывает то слева, то справа.

По загривку волны заревой растекается мёд.

Кто-то смотрит в прицел, выжидая гордыню и славу,

Кто-то завистью выжжен, а кто-то у брата крадёт.

 

В неустанной вражде берега затаились и воды,

Что же я, проплывая рекой, не пойму одного:

Ничего этот мир не желает, а только свободы,

И ещё, чтобы мы уважали за правду его.

 

И кукушка у дальнего бора всё что-то пророчит.

Огурцы под студёным туманом поникли плетьми.

Ничего-то от нас этот мир и не ждёт, и не хочет,

Разве только, чтоб мы оглянулись и стали людьми.

 

* * *

Привет, весна!

Входи светло и смело!

Надламывай на белых реках льды.

И стаи птиц кружи во все пределы,

Развязывай букетами сады.

 

И слышу я, как в соснах поднебесных,

Земное притяжение презрев,

Гудит вода и возлетает песней —

У зорь весенних губы нараспев.

 

Ах, эти колыбельные по вёснам!

Покачиваюсь — и не устоять.

И, словно скрипки, подпевают вёсла,

И всё плыву, и берег не видать.

 

Какое половодье! Сколько дали!

Роятся звёзды... а вдали, вдали —

Извечный свет надежды и печали,

Покой небес и голоса земли.

 

* * *

Сначала март всегда обманет.

Под солнце выпорхнет капель,

Но день, другой и затуманит

Просторы хлёсткая метель.

 

А ты доверился, открылся,

Как шубу, распахнул себя.

Весна — великая актриса,

То зло посмотрит, то любя.

 

То в ноги бросится ручьями,

То ледяной покажет клык,

Погладит ласково лучами,

Ветрами бьёт за воротник.

 

Иду к любимой в ливне света,

Горю весенним куражом!

Темнеет снег, но мил и этот

Сугроб, свернувшийся ежом.

 

В весеннем хоре все едины.

Грачи бунтуют у леска.

И хрустко вздрагивают льдины,

И друг о друга трут бока.

 

И неизбежное — свершится!

Коснусь твоих надменных рук.

Попробуй мне не покориться

Теперь, когда весна вокруг!?

 

* * *

Взорвалась весны пружина.

Через кованые льды

Реки мечут, выгнув спины,

Тонны стонущей воды.

 

Петухи на шест взлетают,

Рвут зарю на лоскуты,

И огни её вплетают

В размохрёные хвосты.

 

На окне — слеза мороза.

Солнце режет напрямки.

Сок берёзовый тверёзый

Тащат в вёдрах мужики.

 

Как меды, бушуя в ульях,

Зреют сосны в небесах.

У меня — заря на скулах!

У меня — роса в глазах!

 

* * *

Солнцем потревоженные норы

Слышат, дышат, тянутся к весне,

Вспоминают ёлочные шторы

И рожденье шишек на сосне.

 

Весть — весна! Во сне так не бывает:

У любимой талые глаза.

Всю Россию небом овевают

Вспыхнувшие птичьи голоса.

 

И деревья тянутся спросонок,

Полог поля озимью расшит.

Пляшет белка — русский кенгурёнок,

Золотое солнце ворошит.

 

Читая Сергея Щербакова

Когда над крыльями осин

Стоит особенная синь —

Синее сини синь стоит

И синь несметную таит;

Когда оттает вкруг сосны

Гнездо проснувшейся весны,

Когда оттает дух лесной —

Весна становится весной.

 

* * *

На самой окраине мая,

Где пух тополиный плывёт,

Певучая скрипка трамвая

В провинции тихой поёт.

 

Её не затронули рыки

Столичных и местных громов.

Её петушиные крики

Остались во веки веков.

 

Забытая властью и тленом,

Она не утратила слух.

Америка ей — по колено,

Как возле забора лопух.

 

Ей снятся дожди на капусте,

Пчела, отыскавшая мёд,

И как бы там ни было грустно,

А снова картошка цветёт.

 

* * *

Вот будет — ногу в стремя —

И только свист в ушах!

Как нежно дремлет время

В затонных камышах!

 

И каждое мгновенье

Так хочется прожить,

Чтоб влиться в птичье пенье,

С крапивою дружить.

 

Играть с туманом в прятки,

Доить росу в лугах,

И знать, что всё в порядке,

Коль небо — в пирогах.

 

Плывут они далече,

Плывут издалека.

Спустился красный вечер

На лодку рыбака.

 

Но гаснет надо всеми

Зари крылатой свет.

Не торопите время,

У нас другого нет.

 

* * *

Этот лес меня любил.

Я входил в его чертоги.

Он мне ягоды дарил,

И тропу стелил под ноги.

 

Этот лес меня встречал

Птичьим щебетом и свистом.

В небе облако качал,

Ночью — звёздное монисто.

 

Этот лес любил меня,

Но приехала бригада,

Не оставила и пня:

Будет просека, что надо.

 

Ни гриба, ни птицы нет,

Только рваный гул прогресса.

ЛЭП протянут — будет свет.

Но темно душе без леса.

 

Июнь

Какой поэт тебя придумал?!

Каким ты вырвался огнём?!

Май полыхнул, пропел — и умер,

И скачут зори день за днём.

 

Срывает шапку одуванчик,

Дорога прячется в пыли,

И колокольчик в свой стаканчик

Мёд поднимает из земли.

 

И всё гудит: поля пшеницы,

И в жилах кровь, и дальний гром.

И шмель велюровый кружится

Над полыхающим цветком.

 

Ныряют на верёвке майки.

Пелёнки детские свежи.

По-женски вскрикивают чайки,

Стрижи черкают чертежи.

 

И, разомлев под небесами,

Склоняются на водопой

Коровы с волглыми глазами

И кони с бархатной губой.

 

Я здесь родился: в этих травах,

В счастливом щебете лесном,

В искристых волнах-переправах —

Лучом на листике резном.

 

Здесь вечерами свет старинный

Зари тягучей, словно мёд.

В мохнатой шубе комариной

Июнь по берегу идёт.

 

Его мы ждали с новостями

От земляничных бугорков.

С туманом, с полными горстями

Росы в ладонях лопухов.

 

И он пришёл! Ликуют птахи!

Густы и пенны острова,

И реки

синие рубахи

С утра вдевают в рукава.

 

Пасут мальков Ока и Кама.

Хрустят кабаньи камыши.

О дорогой и близкой самой

Малинник шепчется в тиши.

 

Звезда сорвалась, словно кречет,

И на стожок туман прилёг.

И сердце бьётся и трепещет,

Как подфонарный мотылёк.

 

И ты горячая, родная,

У костерка, где сон и тишь,

Зарёй колени поливая,

Меня, конечно, соблазнишь.

 

И долго будет ветер жгучий

Ночною заметать золой

Певучий луг и сад кипучий

Под самоварною луной.

 

* * *

День убывает.

Лето впереди,

А всё же ощущается утрата.

Хоть далеко ещё до листопада,

А ветерок его — уже в груди.

 

Ещё полны кипреем небеса

И по коровьи облака неспешны,

Но замолчали милые скворечни,

Ромашки прячут добрые глаза.

 

И зыбкие ныряют ветерки

В густой траве и нам напоминают,

Что этот ясный день цветёт, но тает,

Как свет зари на гребешках реки.

 

А дождь ушел

Луг отдыхает в тёплой неге.

Далёких молний белый хруст.

Весь мир — сплетение энергий

Галактик и любимых уст.

 

А дождь ушел. И в свежей сини

Кипит соломенный пожар.

Мерцают броши на калине,

Дымит над крышей белый пар.

 

И трясогузка-недотрога

Бежит с оглядкой на кусты.

Осталась мокрая дорога

И просветлённые цветы.

 

* * *

Вишни падают. Вся земля под деревьями — сыпью.

Подобрав гребешок, как заплата цветная, петух

Боком, боком, вприсядку по грядкам шаги свои сыплет.

И угрюмой индюшкой уткнулся в корыто лопух.

 

Я люблю это время молочное в сахарных осах.

Тонкий ломтик луны у горбатых под снегом телег.

И все смотрит куда-то сквозь поле и небо береза.

Что-то знает душа, но не может понять человек.

 

* * *

У нас тут липы пахнут мёдом,

И лужа в небо влюблена,

И за соседским огородом

Растёт на яблоне луна.

 

Ты приезжай. Забот не стоят

Увивы кухонь городских.

У нас в бору кукушка стонет

О кукушоночках своих.

 

А жизнь такая, жизнь сякая.

Она медова и страшна;

Ежесекундно утекая,

Прекрасна всё-таки она.

 

И только здесь, где пόля — вволю,

Душа, страдая, познаёт

И липы голос колокольный,

И взгляд старухи у ворот.

 

* * *

Машеньке

 

Вечер соломенный, тёплая тайна,

Розовый воздух, а вдалеке

Свист перепёлки — голос случайный,

Белые гуси на красной реке.

 

Липа томится заревом сладким,

В жилах гудят молодые меды,

И лягушонок пляшет вприсядку,

И оседает небо в сады.

 

Так уже было, так ещё будет…

Песни залётной тающий миг,

Вздохи, мечтания и у запруды

Хохот и плески купаний ночных.

 

Вот и опять частоколят цикады.

Чей-то веснушчатый, вздёрнутый нос,

Чьи-то признания. И у ограды

Ветер целует серёжки берёз.

 

* * *

Вечер-вечер, синеплечий окоём.

Мокрым яблоком — луна перед конём.

Он губами её трогает едва,

И по лугу расплывается трава.

 

И на цыпочках цепочкой по росе

Звёзды плавают в серебряном овсе.

И берёза выбегает босиком,

Омывается вечерним молоком.

 

И Танюша выбегает босиком,

Омывается вечерним молоком.

И тогда меня берут в желанный плен

Золотые полнолуния колен.

 

О тебе, моя берёза под луной,

О тебе, туман пролётный, заливной,

О тебе, открытый небу светлый дом,

Не забуду помолиться перед сном.

 

* * *

Дождит. Гремит по водостоку.

В густой траве стоит вода.

И всё бредут, бредут с востока

Небес тяжёлые стада.

 

Нет, я не жалуюсь, я даже

Люблю, накинув плащ-брезент,

Идти и словно в Эрмитаже

Смотреть картин размытый свет.

 

Лесок, сарайчик, стынут прясла.

А дальше — елей терема.

И всё так зыбко, так не ясно,

Но так родно, как жизнь сама.

 

Скворечник серый грустно, кротко

Оглядывает окоём.

Река — в мурашках. Вот и лодка.

И мы плывём, плывём, плывём…

 

Потоп

Трещали молнии.

И туча —

Оборвалась.

И рухнул креп!

И весь простор в воде кипучей,

Захлёбываясь, хрип и слеп.

 

Метались яблони по саду

И, обезумев от громов,

Ломились кронами в ограду

И бились около домов.

 

И небо кованые гвозди

Тугой и яростной воды

Неотвратимо и со злостью

Вонзало в травы и сады.

 

Крестясь испуганно, рябины

Рыдали в грохоте и мгле.

И больше не было равнины,

И плыли воды по земле.

 

И погружались горы в кому,

Тонули страны и века,

Оставив миру молодому

Лишь только даль и облака.

 

Лишь облака и даль — так просто,

Так вольно сердцу и глазам

Слагать любимой песнь о звёздах

И править путь по небесам.

 

* * *

Солнце никак не продышит тумана.

Лёт паутинки почти невесом.

Лодка скользит и кувшинок лианы

Я иногда задеваю веслом.

 

От камышей поднимаются утки.

Тёмные листья застыли в воде,

Дышат туманы и берега звуки —

Дальше и дальше — неведомо где...

 

Я заплываю за медленный остров,

Якорь бросаю, смотрю и смотрю:

Как это нежно и как это просто

Бог над землёй сотворяет зарю.

 

Август

Гудят молодые меды и надломлены соты,

И солнце густеет на блюде в кружении ос.

Лесными просёлками, лугом померкшим, болотом

Качается грузного августа пламенный воз.

 

Выносят сады в подолах разноцветие яблок.

Темнеет по лужам берёзовых листьев настой.

Озябши под вечер, к стожку прибивается зяблик,

И гнёздами пряные грузди лежат под листвой.

 

Уже кабаны нажрались желудей и крапивы,

Над лугом далёким в одышке застыла гроза.

О чём-то прощальном лепечут поречные ивы,

И щурят избушки свои голубые глаза.

 

Маслята молочные с верхом корзину укрыли.

По тёплой хвоинке ползёт золотой муравей.

Стрекозы роняют почти что стеклянные крылья,

И пенится горькое солнце в изгибах ветвей.

 

Возьму это солнышко, эту бруснику щекастую,

На губы её положу — и закрою глаза:

То жизнь моя, жизнь — удивлённая, терпкая, красная,

То песня родная — скользнувшая небом слеза.

 

Душой обниму эту вольную, светлую, сизую,

Дощатую родину, чтобы и сыну расти.

И весь этот август, всю песню пущу по карнизу,

Чтоб в белую зиму ему зеленеть и цвести.

 

Ещё не сентябрь, но прощайте пролётные гуси!

Я вас провожу — улетайте — храни вас Господь!

Всё катится воз. И всё катится небо над Русью.

Сжимается сердце, сжимаются пальцы в щепоть.

 

Медовый спас

И хотя в прохладе неба

Лопухи горят слезой,

Поле помнит запах хлеба,

Дарят зори мёд с узой.

 

Каждый луч душой запомнишь.

Зябко ёжится рогоз.

Но всегда в любовь и в помощь

Песни поля и берёз.

 

Ветер, вёрткая дорога,

Паучок в окрестье рам.

Утро. Небо слышит Бога.

Отозвался звоном храм.

 

* * *

Я осень тихую приемлю

Без рваных северных ветров,

Когда листва летит на землю

И гонит к стойбищу коров.

 

Ну и какие в том печали?

Всему на свете свой черёд.

— До встречи! — птицы прокричали.

— До встречи! — выдохнул народ.

 

И вышли все, и смотрят долго

На птиц, плывущих в небесах.

От луговины ветер волглый

Протаял слёзы на глазах.

 

— Курлы!.. —

И что же в том такого?

Простор. И журавлиный свет.

И всё ж душа рождает слово

О всех, которых с нами нет.

 

Кто так же пели и любили,

Хранили Русь, страдали с ней…

И вот однажды проводили

Своих последних журавлей.

 

Холмы пологие печальны.

Всему на свете свой черёд.

И звёздный берег — дальний-дальний

Молитву древнюю поёт.

 

* * *

Мне хорошо, когда осень за окнами

И листопад, листопад…

Листьями рыжими, листьями мокрыми

Стелятся роща и сад.

 

Падают звёзды за краем околицы,

Сыростью тянет с болот.

Сеет луна золотую бессонницу

Около наших ворот.

 

Падают яблоки влажные, спелые,

Падают так невпопад.

Дышат туманы густые и прелые

В светлую рощу и сад.

 

Лает собака за дальней оградою,

Птица ночная кричит.

Что тебя, сердце, невзгодит и радует?

Что так желанно горчит?

 

Будут дороги листвой припорошены,

Иней в лугах за окном.

Буду делиться со всеми прохожими

Золотом и серебром.

 

* * *

Под окошком отцветает примула.

За дорогой — ветер и жнивьё.

Промелькнула звёздочка — и сгинула,

Словно бы и не было её.

 

А ведь долго над борами синими,

Плавала, ныряя в облака.

Никогда не звал её по имени, —

Любовался ей издалека.

 

Помню я: поутру над берёзами,

Побледнев при заревом огне,

Тая над туманами белёсыми,

Нежная, подмигивала мне.

 

Ах, не каждый добредёт до старости!

И не каждый прожитым богат.

Мир не только для любви и радости,

Но ещё для боли и утрат.

 

И упала осень на осинники.

От избёнок потянулась тень.

Забежали сохлые малинники

В топкие ухабы деревень.

 

Я уеду скоро. Буду в городе

Вспоминать упавшую звезду.

Тычется луна туману в бороду,

Зябнет, золотая, на ветру.

 

* * *

Вздрогнет березы осенняя люстра

И полетят медяки на траву.

Белые грузди, черные грузди

Неторопливо под елями рву.

 

Белые грузди. Черные грузди.

Что ж это грусти — через края?

Где-то высоко небесною Русью

Мамочка, мама проходит моя.

 

То пожурит меня дождиком синим,

То приголубит певучей волной,

Выйдет лучами над полем озимым,

Светом незримым взойдет надо мной.

 

* * *

Совсем опустели и долы, и дали.

Березы несут золотые медали.

По водам пустынным гуляют ветра

И дождик вчерашний глядит из ведра.

 

Умоюсь из бочки. Свежо и отрадно.

Смеются девчонки у школьной ограды.

За листьями лодка скользит по реке.

Сухая былинка уснула в руке.

 

Растаяли звонкие летние ситцы,

Как легкие листья, как дальние птицы.

И катится, катится велосипед

И солнце — на спицах, и в зеркальце — свет.

 

И небо свободно, и пажити голы.

Совсем опустели и дали, и долы.

И думать легко, и приятно смотреть

На осень, на озимь, на синь и на медь.

 

* * *

И сердцу в радость, и душе в угоду

Брести и наблюдать по сентябрю

Реки прозрачной тающую воду

И не спеша идущую зарю.

 

И никогда не надоест дорога

С улыбчивым рябиновым кустом,

И светит золотым яичком стога

Пустое поле в воздухе пустом.

 

Не надоест дымок над крышей дома,

И сосен шум, и облака полёт.

И ёжиком топорщится солома…

И светел дождь у маминых ворот.

 

* * *

В краю, где нивы, ивы и крапивы,

Где лопухи сидят, как глухари,

Растет по небу влажный, молчаливый,

Брусничный мох мороженой зари.

 

И месяц ржет, уткнувшись мордой в сено.

Горчит лугов сентябрьский посол.

Сосна сидит — колено на колено,

Отряхивая медный свой камзол.

 

И в этот час, когда вот-вот прольется

По рыжим далям синий пар снегов,

Так хочется услышать у колодца

Льняную песнь осенних петухов.

 

Они взойдут по жердочке заката

И прохрипят в седые небеса:

— Нам ничего, нам ничего не надо. —

И запрокинут влажные глаза.

 

* * *

А день по-летнему горяч.

Но у реки в песке сыпучем

Давно забытый детский мяч

Грустит под ивою плакучей.

 

Да и она вот-вот стряхнет

Свои усталые наряды.

Я подойду, присяду рядом

Послушать, что она поет.

 

И все услышу: детский смех,

Далеким ветром — лепет мая.

Но черный лист грустит о всех,

В реке холодной проплывая.

 

Прищурюсь от косых лучей,

Увижу, как пускают корни

Седые тучи за ручей

И как лениво сходят кони

К реке.

Ни волн, ни глубины.

И в этом нет ничьей вины.

 

Но как печально!

Солнцепад,

Высоких птиц полет пустынный,

Стогов сутулых первый иней,

И отстраненный поля взгляд,

И равнодушный свет равнины,

Деревьев жиденькие спины,

И паутины, паутины…

Никто ни в чем не виноват.

 

Перед отъездом

Печальней осенних цветов только небо осеннее.

В лесах — сквозняки, и уже не найти высоты.

Тревожно летят над дорогами листья последние,

Скрипит моя лодка, и жмутся к туману кусты.

 

Уже рыбаки собираются к дому — на тёплое:

На потную рюмочку и на щемящие щи.

Небесная морось мошкою кружится над тополем.

И в печке трещат пересохшей березы хрящи.

 

Уныло вокруг. Что поделаешь? Так уж случается.

Пустынные дали оглянет угрюмо сосед.

Тягучее небо идёт и никак не кончается,

Раскисла дорога и тихо стекает в кювет.

 

Я завтра уеду… Но даже и хилою рощицей

Хотел бы идти с мужиками сырым октябрём,

Чтоб словом скупым, сигаретку цедя, переброситься,

И лодку направить чернёным речным серебром.

 

* * *

В закатный час я прихожу к берёзам,

И слушаю молитву сентября.

Последняя листва ложится в озимь,

Последним светом мир благодаря.

 

И бледный месяц плавает сквозь рощу,

И так печально делается вдруг,

Как будто осень дни мои полощет,

Слепое время разметая в пух.

 

Как будто всё, что было, — стало ветром:

И гулкий сад, и ровная вода,

И все, кого люблю на этом свете,

И молодости чистые года.

 

Хотя бы горсть тепла моим берёзам!

Хотя бы луч на золотом стогу!

Мы и живём-то, словно что-то просим,

Подобно зимним птицам на снегу.

 

На Покров

Бор певучий, бор колючий,

Снега раннего посол.

Но светло в ночи дремучей

От мерцанья дальних сёл.

 

Потому тепло салазкам

У двора в сенцо прилечь,

Что звезда расскажет сказку

Про Емелю и про печь.

 

Ветер голосом утробным

Дышит в трубы — снега свист.

Разворачивает рёбра

У гармошки гармонист.

 

— Покрова! — поёт хрипато. —

Выйди, милка, обними!

Мы и пряником богаты,

И богатые плетьми.

 

У тебя — в молитве губы.

У меня душа — в разбой.

Постели медвежью шубу

Полюбиться нам с тобой!

 

От полей простором веет,

Дышат снедью погреба.

У меня, что крест на шее, —

Деревянная изба.

 

Пьёт просторы ветер дикий.

Осветила сердце Русь.

Я умылся земляникой,

А метелью оботрусь. —

 

Гармонист о кнопки точит

Пальцы грубые — А-ха! —

И горит гармонь, клокочет —

Задыхаются меха.

 

Метель

Метель! Разгульная свобода!

Со свистом бьют её кнуты!

Кремли взнуздает и народы —

Рычит, рябит до слепоты!

 

И рушит стрелы, и смеётся,

За ратью выставляя рать.

Спаси, Господь, кому придётся

Стихию русскую познать!

 

Но всё прошло, угомонилось,

И стало чисто и светло.

Хвостом павлиньим ночь раскрылась —

По уши снегу намело!

 

И так пустынно, одиноко.

Глаза пощипывает пот.

И только свет родимых окон

Вдали мерцает и зовёт.

 

* * *

Скучаю по зимней деревне,

Где скрипом ложатся следы,

И где молодые деревья,

Как старые, так же седы.

 

Мне слышится скрипка метели

И голос печного огня.

Мне так города надоели,

Что в городе нету меня.

 

И радостно сердцу услышать

В пору воробьиных утех,

Как в холод вонзаются лыжи

И падает тетерев в снег.

 

Оглянешься — лето по кружке

Стучит дождевою водой.

И тлеет березовой стружкой

Над лугом туман молодой.

 

Зачем же за скриплою дверью

Все кличет меня соловей?

Зачем же так радостно верю

Мечтаниям жизни своей?

 

Все призрачно: слава, удача.

Неведом начертанный путь.

А вьюга как женщина плачет

И песней ложится на грудь.

 

* * *

Это снег идёт, это снег идёт, это снег идёт, это снег…

На берёзах мех, на осинах мех, и по всей Руси — белый мех.

 

И луна идёт, и лиса идёт, обе рыжие на снегу.

В полынье густой дышит озеро. Рыбу тихую стерегу.

 

И шипят снега над костром моим, и шипят меха на ветру.

И уха кипит, и слеза кипит, небеса кипят на юру.

 

И товарищ мне льёт огня в стакан, шуба пьяная — на распах.

И лежат на льду щуки чёрные, замороженные в снегах.

 

И уху я пью, и огонь я пью, и метель я пью — пронеси! —

И гудит слеза: то ли дым в глаза, то ли снег идёт по Руси.

 

* * *

С понедельника до четверга

На Россию падают снега.

 

Телевизор щурится в углу,

Тычет бабка ниточку в иглу,

Затевает вьюга песню петь.

Дед развесил сети — ладит сеть.

 

С понедельника до четверга

Нарастают шапки на стога.

 

От мороза вскрипывает дом.

Проверяю узелок ногтём.

Будут снасти к лету, будет лещ.

С вьюгой разговаривает печь.

 

Снег плетёт гнездо под фонарём,

Снег плетёт, и мы своё плетём.

 

* * *

А у нас в деревне за домами,

За печными синими дымами

Тишина и снег — во все пути.

Лисий след у поля на груди.

 

По дороге — искры, по дороге

Вьются звёзды, ометая ноги,

И на ель у кладбища, как плед,

Восковой ложится лунный свет.

 

Скрип да скрип по снегу молодому.

Хорошо идти к родному дому.

Лай собачий из чужих дворов —

Так, на всякий случай, от воров.

 

Да и вор какой сюда заглянет?

Да и что он за собой потянет?

Этот снег? Дорогу? Облака?

Их душа удержит — не рука.

 

И глядит луна, глядят деревья

На дымки моей родной деревни.

Скрип да скрип — иду в свою избу,

Скрип да скрип — несу свою судьбу.

 

Новогоднее

…А Москва в салютах до утра

И хмельные ходят Дед Морозы,

Но хочу в деревню, где ветра

У позёмки расплетают косы.

 

Чтоб зарозовели за столом

Мужики и бабы под гармошку,

Чтобы грузди упирались лбом

В огурцы и белую картошку.

 

Чтобы выходили мужики

Табачком и словом поделиться,

Чтобы свеч льняные огоньки

Мотыльками вились у божницы.

 

Чтобы песня долгою была.

И потом средь гула, как берёзка,

Молодая, жаркая вошла,

Поправляя блузку и причёску.

 

Чтобы в сытом воздухе дрожа,

Сдёрнуть половик до самой двери.

Чтобы стол дрожал от куража

За окном бушующей метели.

 

Чтоб и я копытил, словно конь,

Половицы дробью — до упада,

И смеялся, и кипел огонь

Той печи, что пела мне когда-то.

 

* * *

Мы живём и не ведаем сами,

Покоряя житейскую гать:

Есть великая сила над нами,

Что научит любить и страдать.

 

И, прищурившись, смотрят избёнки,

Что сошлись у дорог, как бабёнки.

Им бы семечек — по ведру!

И трепещут у дома пелёнки

На хохочущем синем ветру.

 

Соловей — за коленцем коленце.

Заволнуешься — слёзы в глазах.

Так любовь зарождается в сердце,

Словно миро на образах.

 

О любви

Мир любовью живёт.

А иначе, зачем он, неистовый?

Плачут горько по-детски

кудрявые волны в реке.

Осень греет дорогу

последними рыжими листьями,

И она, согреваясь,

в рассветном плывёт молоке.

 

Всё так дорого мне:

и грачиные стаи над вязами,

И шаманская пляска костра

в задремавшей ночи.

На росе тишина.

Морда месяца над коновязями.

И стога на полях:

куличи, куличи, куличи.

 

Все любовью живут.

Даже чёрная жаба холодная,

Поседевший от инея

серый мосток у реки.

На прохладной волне

покачнётся звезда путеводная.

И на вёслах по лунной дорожке

пойдут рыбаки.

 

Все любовью живут:

золотые шмели и смородина,

Пьяный луг на меду,

пескари у прибрежных осок...

И — никак без любви,

потому, что — и воля, и родина,

Жаворонок веснушчатый

и заревой колосок.

 

* * *

Жизнь — обман, волнующий и нежный.

Вот шумит, как под окошком клён.

Но — хлестнёт — и рухнет безнадежно

Всё во что ты трепетно влюблён.

 

Что мы ждём? Какого счастья ищем?

Жизнь — сейчас, грядущее — во мгле.

Ходят, ходят люди по кладбищу,

Ищут своё место на земле.

 

Лишь сейчас мы счастливы, подруга,

Не потом когда-то, а сейчас.

Горячо горит роса по лугу,

Сядет солнце — холодом обдаст.

 

Холод рос и под искрою снежной.

Прошлое — пушинкою в горсти.

Жизнь — обман, волнующий и нежный.

Всё сметает время на пути.

 

Мне бы лишь руки твоей коснуться.

Поцелуй, как жизнь, неповторим.

Жизнь — обман. Но как не обмануться,

Если любишь, да и сам любим?

 

* * *

Любимая, руки твоей коснуться,

А вот уж и волнение — до пят.

Твои ли кудри-волны в речке вьются?

А засмеёшься — ландыши звенят.

 

Я — дикий человек, живу в деревне.

Мне хорошо на родине моей.

Смотрю, как в небо щурятся деревья,

Покачивая краешком ветвей.

 

Я тоже счастлив видеть нежность неба,

По улице — сирени пьяный пыл.

Я никогда таким счастливым не был,

Хотя уже и плакал, и любил.

 

Песня

Я тебя уведу за сосновые тихие скрипы,

Где ромашковый ветер целует румянец реки,

Где в малиновом звоне медовые плавают липы

И берёзы на взгорке пульсируют, как маяки.

 

Ох, как хочется плыть в корабле этом не кругосветном

Мимо птичьих восторгов, холмов и понурых овец,

И уткнуться в стожок за деревней, за домом последним,

И услышать, как небо плывёт возле наших сердец!

 

У обочины белые бабочки вспыхнут — и сядут.

Колесо разомнёт по дороге скрипучий песок.

И от баньки дымок просочится, как вечер, по саду,

И на синем окошке вишнёвый затеплится сок.

 

И осядут за лес облаков истончённые плиты,

И огни над землёй поплывут, покачнувшись едва,

И сады соберутся для тихой вечерней молитвы,

И листва пролепечет свои золотые слова.

 

* * *

У тебя в глазах мелькает осень,

Но зачем теперь грустить о том,

Что дождинки забивают гвозди

В городьбу и липы над прудом.

 

И берёза наша виновато

Рассыпает листья у крыльца.

И крадётся осень воровато

На морщинки милого лица.

 

* * *

Как рассказать тебе, что я

Ни с кем тебя не предавал,

Что мне приятна грусть твоя,

Припухших губ твоих овал?

 

Да, были женщины, и я

Не мог сдержать свой жаркий пыл.

Но верь, любимая, что я

Другую вовсе не любил.

 

Я изменял? —

Не изменял!

Но был с другой? —

С другою — был.

Весна. Распутица. Вокзал.

Но и с другой — тебя любил.

 

Расставание

Улыбкой дерзкой не играй.

Я стал спокойнее и тише.

Прости, хорошая, прощай,

Ведь без любви душа не дышит.

 

Я не желаю слов пустых

И приключений невзначайных.

Кто сердцем женщину постиг,

Судьбу прочтет в глазах печальных.

 

Немало я наворотил,

Набедовал, накуролесил!

Водил девчонок, водку пил.

Я сам себе не интересен!

 

И ты меня не обнимай.

Ночной проспект огнями вышит.

Прости, хорошая, — прощай! —

Ведь без любви душа не дышит.

 

* * *

Смейся всем — ничуть не заревную.

Нет любви. А день суров и сер.

Выпил рюмку, выпью и другую:

Я ведь русский, не какой-то «гер».

 

У тебя глаза, конечно, — вишни.

Ну, красива! Ну, и хороша!

Только смейся, милая, потише,

У тебя ж не пьяная душа.

 

Ни к чему нам петь и обниматься,

Задыхаясь в страсти гулевой.

Нет любви, так хоть налюбоваться,

Хоть налюбоваться мне тобой.

 

* * *

У нас на калине смеются синицы,

Но давят зарю облака.

Зачем же слеза у тебя на ресницах,

Ведь я не уехал пока?

 

Прости, что достал я дорожную сумку.

Пройдемся с тобой у реки,

Где птичьих следов кружевные рисунки

И тычутся в берег мальки.

 

Куда заведут поцелуи с тобою,

В какой охмуряющий мед?

И кружится туча, как дым над трубою,

И дождик по лесу поет.

 

Любимая, чувствуешь, дождичек студит

Дорогу, ведущую нас.

Что было — то было, что будет — то будет,

А есть только то, что сейчас.

 

Перед разлукой

Увы, становится прохладно

И по-сиротски смотрит лес.

Как поле стрижено опрятно!

И как пустынен свет небес!

 

И по дороге за машиной

Не вьются пыльные клубы.

Но горячо горит калина,

Как угли прожитой судьбы.

 

И мне печально, хоть желанно

Летящих листьев видеть рой,

Без птиц умолкшие поляны

И травы с гордой сединой.

 

Желанно видеть за рекою

В тумане брезжущих коней.

Огни села — передо мною.

Огни села — в реке моей.

 

И обязательно, конечно,

Гармонь окликнет вдалеке

Волну, что всхлипывает нежно

На всем понятном языке.

 

И слышу я: — До встречи, милый!

— До встречи, милая моя!

Ты так ласкала, так любила,

Что ни о чём не думал я.

 

Акварель

В осенний вечер, в тихий дом

На теплый зов огней

Вошла, пропахшая дождем,

И встала у дверей.

 

По рукавам текла вода

И по лицу текла.

И, словно мутная слюда,

Порожек запекла.

 

И горячо гудела печь,

И пили красный чай.

У ней платок спустился с плеч

Как будто невзначай.

 

И все манил к себе огонь,

И стягивалась мгла,

И половица — только тронь —

Вздыхала у стола.

 

И пел огонь, — она лгала,

Он пел, — она лгала.

И все же не было тепла

Теплей того тепла.

 

Потом она открыла дверь,

Потом совсем ушла,

Как будто смыли акварель

Или слеза взошла.

 

* * *

Я возьму с собою в зиму

Дымку глаз твоих озимых,

Перстенек росы на ветке,

Взгляд сосны из-под ресниц,

Гимны грома и дубравы,

Плач волны у переправы,

Мотылька огня лампады,

Охи-ахи половиц,

 

Лай собачий — дальний-дальний,

Огонек во тьме печальный

И шмеля в боярской шубе, —

Пусть покажет свой басок.

Будут мне светить всю зиму

Дымка глаз твоих озимых,

Огонек во тьме печальный

И на ветке — перстенек.

 

Тайная любовь

А ты и не знаешь, как тайно любить я умею.

Мол, шел я тут мимо, а вот и решил заглянуть.

Зайдусь болтовнёй, даже сам от себя оробею

И — сердце в набат, что едва ли не вышибет грудь.

 

Горячего чаю нальёшь мне с аиром, кипреем.

Подвинешь варенье. Улыбку пущу по усам.

И ложечку робко возьму и губами согрею,

Ведь ложечка эта к твоим прикасалась губам.

 

Твой чай колдовской разольётся во мне, словно солнце.

И разве куда-то уйдёшь от такого тепла?

И трепет, и нежность… Герань расцветёт на оконце.

Но будут сурово иконы смотреть из угла.

 

Ты шаль распахнёшь и затеплятся тайною очи.

Взойдёт за окошком луна, как насупленный страж.

И муж твой войдет. Улыбнётся, но как-то по-волчьи.

— Харэ чаевать! Помоги. — И потянет в гараж.

 

И станет показывать мне там свои железяки.

Вот тут закрути, а вот тут подними, поддержи.

И редких прохожих пугнут для порядка собаки.

Умоюсь в кадушке. Зачем мне всё это, скажи?

 

А нету ответа. И в думах — одни многоточья.

Калитку открою — дорогу туман побелил.

Хозяин опять улыбнётся и снова по-волчьи.

И только вослед уже спросит: — А что приходил?

 

* * *

Дождь! Барабан! Держись, дорога!

Смотает всю тебя в клубок!

Сороки помахали стогу

И скрылись в реденький лесок.

 

И что за музыка явилась,

И засияла, проходя!

Трава и та, как сердце билась

В объятьях страстного дождя.

 

От поцелуев капель звонких

Робели нежные цветы.

И дождь шумел, и в струях тонких

Из музыки явилась ты.

 

Смеясь, счастливая, босая

Ко мне бежала у берёз.

И дождь всё шел, не угасая, —

Хватало музыки и слёз.

 

* * *

Люблю я под вечер спуститься

К малиновой, теплой реке.

Заря пролетает, как птица

И волны поют на руке.

 

Кукушка, туман и лодчонка,

И сосны — в закатном меду.

И с самой красивой девчонкой

Я к дому по лугу иду.

 

Цветы улыбаются Тане,

И мне, и смиренным стогам.

И светит великая тайна,

От неба плывущая к нам.

 

Уж звездами ночь колосится.

Хмелит поцелуев вино.

И счастье все длится и длится…

Давно это было. Давно!

 

Признание

Дом уснул. Дожди проходят мимо.

Тополь шевелит тяжелой бровью.

Господи, пошли моей любимой

Светлых снов и доброго здоровья!

 

Катят годы быстро, неустанно.

И никак не сделаться моложе.

Нам с тобою вспомнить так желанно,

Как нам жарко было в росах Вожи.

 

Помнишь стога гибельную сладость,

Молодой зари самосожженье?

Вспоминать — сомнительная радость,

Что дается людям в утешенье.

 

Мы с тобою у костра сидели.

Пролетали звёзды, догорая.

Утихал костер, но угли пели,

Согревая нас с тобой, родная.

 

Жизнь с годами только солонее,

Но, минуя боли и напасти,

Я теперь люблю тебя сильнее —

Ровный жар души — живее страсти.

 

В разлуке

Здравствуй, Таня! Ты теперь далече.

На диване кутаешься в шаль.

А меня уже под самый вечер

Любопытный ёжик навещал.

 

Он спросил: — А где твоя подруга?

— В городе, — ему ответил я, —

Подарило лето внучку с внуком,

И любовь уехала моя. —

 

А ещё меня совсем недавно

Навещал колючий, лёгкий дождь,

Дробно бил копытцами о ставни:

— Чем помочь, Евгений, чем помочь? —

 

— А ничем. Я нынче тоже счастлив,

Что у нас внучата родились.

Радость жизни — это божьи ясли

Из которых и струится жизнь. —

 

Над борами жарко дышит лето,

Тяжелеют яблоки в садах.

Наша песня, Таня, не допета.

Как ты там, в столичных омутах?

 

Возишь на прогулку внука с внучкой,

Нежно колыбельную поёшь…

А меня тут навещала тучка,

До того ещё, как этот ёж.

 

Спрашивала: —Где твоя родная?

— В городе, — ей тихо отвечал.

И от края озера до края

Вились волны, всхлипывал причал.

 

* * *

Привет тебе, калина под окном!

Алеет шаль твоя, укрыла плечи.

Ты так нежна, как только перед сном

Моя родная, что теперь далече.

 

Так далеко, что холодно душе,

И никакая песня не поётся,

Так далеко, что никогда уже

Она меня любовью не коснётся.

 

Калина, помнишь, ты встречала нас,

Смеясь, шуршала юбкою зелёной.

Смотрели звёзды миллионом глаз —

На нас смотрели — нежно и влюблённо.

 

Ты видела улыбки наших дней

И подпевала в праздничных застольях.

И потому теперь ещё сильней

Твоя судьба с моей сроднилась болью.

 

И если раньше в звёздную печаль

Ты улетишь, скажи, что я — тоскую,

И подари моей любимой шаль.

Она носила точно же такую.

 

* * *

Ты знаешь, помнишь: утром алым —

Жар припеченых дремой щек,

И луч — над пьяным одеялом,

И губ не выспавшихся шелк.

 

Потом боры нам гимны пели,

Цветы бежали через луг.

О, боже, как они хотели

Коснуться ног твоих и рук!

 

И пучеглазые стрекозы,

Смеясь, летели в краснотал.

И тучи били шапки оземь,

И дождь под липами стоял.

 

Клубилось небо, расступалось,

Смотрелась в лужи синева.

И ты смеялась все, смеялась —

Еще со мной, еще жива…

 

* * *

Памяти Т.Ю.

 

Всё словно бы подёрнулось ледком:

И сад, и синь, и солнце за окном.

 

Присмотришься — ничто не изменилось.

Степенно дом оглядывает сад.

За банькой — тень и утренняя сырость,

И ветерки соломою шуршат.

 

На бельевой верёвке спят стрекозы.

Играет с солнцем в прыгалки река.

И муравьи, как прежде, по берёзе

Бегут, бегут куда-то в облака.

 

* * *

Нам всё даровано с рожденья:

Родные люди, отчий дом,

Цветы лугов, и звёзд круженье,

И взгляд родимый за окном,

Любовь, друзья и стылость буден,

Туман дорог, отец и мать,

И всё, что мы по жизни будем

С годами горестно терять.

 

Родился я…

И — луч в окно. И щебет. Утро. Свежесть.

И облаков причудливый узор.

И листьев кружева…

От медогонки

Тягучий, тёплый солнца аромат.

 

А вдалеке хохочут лягушата,

И стайки головастиков толкутся

У берега кривой, как век канавы,

Что вырыли в минувшую войну,

Чтоб вражеские танки здесь увязли.

И не прошли!

 

Дерутся воробьи

В тенистом, влажном, диком винограде.

Течёт, течёт по комнате нектар

От свежих яблок, слив и нежных вишен.

 

Вот половица скрипнула —

Прошла почти неслышно бабушка на кухню.

В переднике белёном наша печь

Слегка грустит о пирогах и каше.

Теперь же в мягких валенках на ней

Томятся, дозревая, помидоры.

 

Меня тут любят, да и я — люблю!

 

Как мир широк!

Родился я, и он

Мне подарил всего себя — до капли,

До зёрнышка росы,

До вспышек гроз,

До жгучего удушия метели,

До ласки радуг заревых лугов,

До маминой, раскрытой небу песни,

И до восторга деда и отца

От кипени кругом бурлящей жизни

В горячих муравейниках, садах,

И, словно кровь, гудящем вольном поле.

 

Иду в малинник. Колко, сладко мне.

Тут воскотопка.

Плавятся под солнцем

Пустые соты отзвеневших дней.

 

И тает воск, и капает в корытце,

И тает воск, и капает в корытце,

И тает воск, и капает в корытце.

 

И пахнет, словно в церкви…

 

* * *

Сергею Никоненко

 

Я родился, как всякий русский,

За рекою, за лесом — там

Облака голубой капустой

Плавно катятся по волнам.

 

Там у нас пузыри в кадушках,

И за плесами, за мостом

Мечет солнце икру по кружкам,

Бьет стерлядка косым хвостом.

 

Разойдись, расступись, столица!

В мире каждому ведом рай.

Дайте родиной насладиться,

Накружиться средь птичьих стай!

 

Там, за дальними небесами,

Где медведи пасут коров,

Я услышу хоры Рязани,

Словно гулкую в жилах кровь.

 

Что за песня? Пойду я следом

И прислышится невзначай:

Тихо бабушка шепчет деду:

— Люльку с мальчиком покачай. —

 

Это я там проснулся, что ли?

И закружится потолок,

И застонет в копытах поле,

И в глаза полетит песок.

 

Эта скачка на смерть похожа.

Жжет десницу звезда полей.

И — ножом по ухмыльной роже —

Пляшет во поле Челубей.

 

Мы такое не раз видали:

Луч у ворона на крыле

И рязанские свищут дали

На ордынской, дрожа, стреле.

 

Русь! Пора за себя, за брата

Постоять, разогнать чертей!

Эко пашня твоя разъята!

Эко мутен стал твой ручей!

 

Я кричу! Я вздымаю руки,

Поднимаюсь на смертный бой!

… Дед спросонья качает люльку,

Шепчет бабушка: — Спи, родной. —

 

Их любовь мне и рай, и лето.

Сердце бьется ровней, теплей.

Так спасибо, Господь, за это,

На душе мне теперь светлей.

 

Вот идут косари туманом,

Растворяют себе простор.

И татарник по злым бурьянам

Мертвый падает под бугор.

 

Время движет, снега несутся,

Рвут столетия, в прах круша.

Но не может душа проснуться,

Как не может уснуть душа.

 

В этом снеге француз и немец

Опочили в полях Руси.

Шепчет бабушка: — Спи, мой месяц.

От лихого тебя спаси. —

 

Я люблю этот край подсвешный,

Где на взгорок через луга

На молебен рядком неспешным,

Как монахи, идут стога.

 

Я люблю эту дымку, заводь,

Золотое урчанье пчел.

Грозной тучи ржаную память

Я по этим полям прочел.

 

Но и в зиму, где зори в дрожи

Глухариную алят бровь,

Повторяю: спасибо, Боже,

За дарованную любовь.

 

* * *

О любви сказать ещё желаю,

О своей негаснущей любви

К снегом запорошенному краю,

К сёлам, почерневшим на крови.

 

К этой вот истоптанной дороге,

К трепету весеннему реки,

Потому что на земле не многим

Светят изб родные огоньки.

 

Всхлипывает лодка у причала,

Яблоня касается руки.

Мне ночная птица прокричала,

Что дороги к детству далеки:

 

Через дымку сумрачных вокзалов,

Через кровь успехов и потерь,

Через холод ложных пьедесталов —

Ко всему, что дорого теперь.

 

Этот путь, быть может, в жизнь длинною.

Но за весь сердечный непокой,

Может быть, глаза рукой прикрою,

И увижу маму молодой.

 

* * *

Я оттуда, где ветры песками рябы,

Я — разбитый дождями просёлок.

Небеса — голубы, васильки — голубы

И глаза голубы у девчонок.

 

Мама, мамочка! Лес под зарёю горит!

Я оттуда, из этого чада,

Где языческий идол в тумане зарыт

За калёной церковной оградой.

 

Всё смешалось: молитвы смиренных стогов,

Фейерверк петушиного крика

И мордовские скулы крутых облаков,

И по речке моей — ежевика.

 

Ежевика, малина… И там — над рекой,

Где пыхтит одинокая баржа,

Открывается сердцу простор и покой,

Древних звёзд неподкупная стража.

 

Из детства

Сижу у реки и ловлю облака

И лодки, как длинные тени.

Корявые ножки гнилого мостка

Озябли в воде по колени.

 

Ловлю облака, но они по воде

Уходят, минуя коряги.

Сопит водяной и в его бороде

Зеленые плавают ляги.

 

Горит костерок на другом берегу

И тихие кони пасутся…

И осами росы сидят на лугу

И жалят, когда прикоснутся.

 

Приду с окуньками, кота накормлю,

А утром под щебеты птичьи

Проснусь и пойму, что бессмертно люблю

Весь мир этот в звонком величье.

 

Томятся грушовка и белый налив

На розовом блюде щербатом.

И яблочный воздух, волною наплыв,

Скользит по щеке ароматом.

 

И снова — в луга, по росе молодой,

К стрекозам, к речному затону…

И бабушка тихо качнет головой:

— Никак тебе нет угомону! —

 

И волны по солнцу бегут босиком.

Вот так же и время промчится…

Я это узнаю не скоро, потом,

Успею еще огорчиться.

 

Родимая изба

Родимая изба. Иду, а шаг не ровен.

Рукою проведу — бревно из сотен жил.

Плывёт моя душа по серым волнам брёвен

Сквозь судьбы тех людей, кто здесь когда-то жил.

 

Зашел мужик босой; прапрадед или прадед?

Усталые глаза, махрою пахнет пот.

Печной дымок в избе. И, словно на параде,

Притоптывает конь у выцветших ворот.

 

Иду в луга с косой; родня передо мною.

Окашивают луг, и я не угонюсь.

И свадьбы, и помин; меж летом и зимою.

Меж азий и европ горит поленом Русь.

 

То реку завернёт петлёй, то воет волком,

То пряником; изба, то кренделем; судьба.

Поленышко пыхтит, урчит горячей смолкой,

Стреляет и поёт. Гудит огонь; труба.

 

И согревает мир. И согревает души.

Выходит дед пахать, и бабушка поёт.

А вот и я иду, их внук; Евгений Юшин,

И на коня сажусь у выцветших ворот.

 

В старом доме

Как прежде ровен статных сосен шум.

Года — прошли, скорее — пролетели.

Я в дом вхожу, как будто в старый трюм —

Давно корабль уплыл от колыбели.

 

Но свет избы, желанный и родной,

И пятна солнца на полу дощатом

Все эти годы прожили со мной

И в трудную минуту были рядом.

 

Какой потерей полнится душа!

Как будто я стою на пепелище,

И вот душа всё что-то ищет, ищет.

На месте всё — и нету ни шиша.

 

Вздохнут сиротски форточка и дверь,

И по-сиротски скрипнет половица.

Они теперь до смерти будут сниться

Средь горьких неминуемых потерь.

 

Кровать, сундук и вековая пыль.

Не возвращайтесь в детские просторы!

Пусть давние леса твои и горы

Живут в тебе, как прожитая быль.

 

Но как влечёт в родимые места!

Как хочется из мира нажитого

Попасть туда, где у крыльца родного —

Отец и мать,

и жизнь твоя — чиста.

 

* * *

Дом продали, уезжали…

И не вспомнили, что в нём

Деда с бабкой провожали

За родимый окоём.

 

Позабыли мы, что сами

Рвали вишни у ворот.

Догнивают наши сани

И скворечник не поёт.

 

И везут, качаясь, кони

В сундуке тулуп и шаль,

Молчаливые иконы

И о прожитом печаль.

 

Песни, свадьбы и поминки.

— Но, коняга! Не балуй!

Чмок колёсный по суглинку,

Как пасхальный поцелуй.

 

И всё кажется: за дедом

Ходят куры у ворот,

И всё кажется, что следом

Наша бабушка идёт.

 

Мы теперь обогатились.

До краёв налит стакан.

А на сердце — мрак и сырость,

Холод, ветер и туман.

 

Над старым альбомом

Вот фотографии. Боже, когда это было?!

Бабушка смотрит на деда. Наверно, любила.

 

Желтые снимки. Ни бабушки нету, ни деда.

Тихо с родными своими веду я беседу.

 

Что там у вас, в занебесной невольной разлуке?

Светят ли дали, звенят ли над лугом пичуги?

 

Снова ли поите поле и потом, и кровью,

Снова ли колос сияет добром и любовью?

 

Бабушка с дедушкой счастье своё вспоминают.

Звёзды над старым погостом, как слёзы мерцают.

 

* * *

Нет, умершие нас не покидают.

И дед, и прадед, и прапрадед мой,

Пока живу, за мною наблюдают,

Ежесекундно шествуя за мной.

 

Есть та волна в бушующем просторе,

Где души предков — кровь богов моих —

Разделят радость и спасут от горя,

Покуда сам я не забуду их.

 

* * *

У отца — голубы глаза.

У отца отдохнуть нельзя, —

Всё рассказы и всё расспросы.

А за окнами — лес стеной.

А за окнами — свет льняной.

И о детстве шумят берёзы.

 

А отец мне: — Ну как живём?!

Хорошо ещё, что жуём.

Кое- как огородом сыты.

Вот вернули в Россию Крым —

Это правильно. Победим!

А свои старики забыты. —

 

Прогуляться пойду, взгрустнуть.

Память давняя стелет путь.

И луга под росой — белёсы.

Друг — уехал, другой — убит.

Звёздный рой надо мной гудит,

Волны катятся нетверёзо.

 

За оврагом туман обмяк.

Всё как прежде, но всё не так.

Школа — вот она — дверь забита.

Дом соседский пошел на слом.

Туча тянется над селом.

Вилы ржавые у корыта.

 

Возвращаюсь домой скорей.

Но цепляет меня репей:

— Не спеши! Оглянись! Послушай! —

Нет в селе уже ни огня.

Только ветер и тополя,

И над полем — родные души.

 

Нет в селе уже ни огня.

Смотрит родина на меня

Из смородины, из рогоза.

Узнаёт меня, узнаёт,

Всё вопросы мне задаёт,

Окаянные всё вопросы.

 

Вот я в доме. Крадусь впотьмах.

Месяц — клювышком в тополях,

Дух черёмухи из потёмок.

Вот поднялся отец: — Приляг!

Ты скажи мне, сменили флаг… —

 

Голосок половицы тонок…

Ходит старость на белых ногах,

Чуть покачиваясь спросонок.

 

* * *

Свеча моя плачет, а я не сронил ни слезинки.

И скорбны иконы, как будто поднялись из глин.

Я с папой прощаюсь, читаю родные морщинки:

Вот эти — за Брест и Варшаву, а та — за Берлин.

 

Куда ты, куда отлетаешь от милых полесий?

Озёра твои ещё помнят тебя и зовут.

Соснового бора небесные, синие песни

Далёко-далёко последней тропою ведут.

 

А ты поднимись, оглянись — за разбуженным садом,

Вскипающим, птичьим, — плывут облаков корабли.

Ты нёс на плечах меня майским счастливым парадом.

Теперь вот другие тебя на плечах понесли.

 

Прости, мой хороший. Ещё ты не раз мне приснишься.

Ещё будет много нежданных и жданных потерь.

Тебя ещё помнят скрипучая дверь, половица

И этот вот стол, где тебя поминаем теперь.

 

Как поздно любовь, что ты мне подарил, возвращаю.

Из вечных просторов обратного нету пути.

А если что было не так, то тебе я прощаю.

А если что было не так, и меня ты прости.

 

* * *

Ни отца, ни мамы. Жизнь делю:

До — и после. Полсудьбы не стало.

Как же сильно их теперь люблю!

Что же раньше так любить мешало?!

 

Подарили поле мне и лес,

Подарили заводи и звезды,

Эти зори в пажитях небес,

Эти молчаливые погосты.

 

Молодые яблоки в саду.

Прикушу — и вспомню дорогое…

С XXI веком не в ладу

Мы с тобой, село мое, изгои.

 

Потому, что — деньги, суета,

Нано технологии и нано —

Совесть, честь — и ходит без креста

Нано жизнь, покачиваясь пьяно.

 

Свищут ливни, стонут ковыли.

Вот ведь как, родимые, бывает:

Нет цивилизации вдали,

Изжила себя и умирает.

 

Мы живем в трагическом краю.

Мы живем в трагическое время.

Мы — на самом, может быть, краю,

Землю удушающее племя.

 

* * *

От деда пахнет мёдом, туманом, огородом,

Рыбацкою лодчонкой, копчёным рюкзаком,

От бабушки — стогами, вареньем, пирогами,

От матушки — малиной и тёплым молоком.

 

От бати — пот и порох, и дней суровый ворох.

Жена рассветом пахнет и щебетом детей.

Стоим и замираем, а в церкви пахнет раем,

А в церкви пахнет раем и родиной моей.

 

* * *

Я вырос в городе уездном

В пятидесятые года

С каким-то чувством бесполезным,

Что счастье будет навсегда.

 

В саду мелькала кепка деда.

Я с ним на пасеку ходил.

И зеркальцем велосипеда

Мне зайчик солнечный светил.

 

Вареньем пахло, огородом.

И в тишине по вечерам

Гармонь бродила за народом

И мы шныряли по садам.

 

Открыты, чисты, незлобливы

Мы ликовали, — боже мой! —

Когда в весенние разливы

Летел Гагарин над страной.

 

Трубили в горны пионеры,

Знамена яркие несли.

Мы жили в счастье, но без веры,

А значит, слабыми росли.

 

И вот теперь, когда сломались,

И век, и песня, и страна,

Мы в новой жизни потерялись

Безвольно, горестно, сполна.

 

Не встали мы с тобой ни разу

За лес и песню у реки,

Когда банкирчик пучеглазый

Всю даль скупал за медяки.

 

Звенят чеканные монеты

И воровской жирует класс,

А счастья — нету, счастья — нету

Ни у него и ни у нас.

 

На родине

Как хорошо мне. Я еще не понял

Как хорошо мне здесь, в родном краю.

Здесь ветер волен, да и я тут волен,

И с облаков — небесных колоколен —

Слетает день на родину мою.

 

И жизнь — тепла. Друзья приедут в гости,

Обнимемся — баян на разворот.

Живых дождей серебряные гвозди

Оплавятся — и лужа у ворот.

 

Здесь всё понятно: лисья ласка леса,

На курьих ножках бабкина изба.

Вдали от мёртвых выбросов прогресса

По-человечьи сложится судьба.

 

Здесь жить светло, хоть нелегко, конечно,

Сдружиться с сорняками у плетня.

Но звонко распевается скворечня

Под струны уходящего дождя.

 

* * *

Сыта водою Вожа по весне.

Я вновь вернулся в детские пределы.

Далекое… Ты будто бы во сне.

Но ты сегодня плакало и пело.

 

Приятен мне овечий дух травы

В подтаявших копытцах у сарая.

Плывет подсолнух в волнах синевы,

Коровий взгляд неспешный повторяя.

 

Вот дед на вилы взваливает дни,

Вот бабушка идет ко мне из сада…

Я не забыл: под вётлами они —

Там, за селом, за тихою оградой.

 

Взгляни сюда! По этой вот тоске,

Которую дорогой называли,

Прошли они, как волны по реке,

Вселенской песней счастья и печали.

 

Я не забыл, как на коне скакал

Среди цветов, средь ворожбы шмелиной.

Мне пел о зорях росный краснотал!

Мне зори губы мазали малиной!

 

Я помню птичий щебет под стрехой.

Я кровью слышал в хоре песнопений

То бабу за согбенною сохой,

То мужика на пепелах сражений.

 

Хрипят ветра, хохочет пьяный лес,

Кипит река — проходят поколенья.

Разводят петухи гармонь небес —

«Ку-ка-ре-ку!» — скликаются селенья.

 

«Ку-ка-ре-ку!» И все мои века

С монгольским игом и французским пленом,

С немецкой отчеканкой сапога —

Горят в печи березовым поленом.

 

Я не забыл ни счастья, ни любви,

Ни луговых опят круговороты.

И потому, как мёд, созревший в сотах,

Храню весь мир, бушующий в крови.

 

* * *

Исцели меня, родное поле.

До слезы мне ветер душу жжёт —

Словно я чужою ношей болен,

Словно сердце правдой не живёт.

 

От того и бьётся учащённо

В стылой аритмии площадей,

Что грустит по липовому звону

И ржаному ржанию коней.

 

Исцели, родимая дорога,

От пустых печалей исцели.

Мимо неба, кладбища и стога

Пусть летят родные журавли.

 

Плачут пусть, отмаливая души.

Ну а мы, привыкшие к земле,

Будем их и провожать, и слушать,

Божью высь увидев на крыле.

 

Вот он, рай: равнина да берёза,

В перстнях роз туманная трава,

Щуки плещут у речных откосов

И скрипит над бором синева.

 

Исцели меня, моя рябина.

Не навеки сердцу светит май.

Только от печали журавлиной

Исцеленья мне не посылай.

 

И ещё — в присвистах перепёлок,

В тёплых струях сена на лугах —

Путь земной красив, как летний всполох

На молочных звёздных берегах.

 

* * *

Вернулся под сельские своды,

Где лучшие дни берегу.

Скулят за туманом ворота,

Вздыхает былинка в стогу.

 

И так мне светло в петушиной

Заре, источающей мед,

Где пыльная прядь за машиной

Меж спелых колосьев идет!

 

И сердцу не надо иного —

Дворца, или денег мешок,

А только бы спела корова

Туману рассветный стишок.

 

А только бы вздрогнули росы

И клевер гулял ветровой,

А только бы смелые косы

Напились зеленой травой.

 

Но жизнь рассудила иначе.

Угасла деревня, молчит.

Лишь чибис об этом проплачет,

Лишь выпь у болот прокричит.

 

Душою ничто не забыто:

Грустит под навесом супонь.

И чавкает в луже копытом

Давно уже умерший конь.

 

* * *

Вот оно — тёплое, захолустное…

Тихие блики ночных огней,

Лунные росы, грядки капустные,

Пьяные гривы ночных коней.

 

Как мы скакали — бесстрашно, радостно!

И не унять молодецкий пыл!

Тёплые гнёзда свивали аисты,

Множились холмья родных могил.

 

Жизнь моя, что же ты так обманчива?!

Радость и горе бок о бок трут.

Словно десантники, одуванчики

Белой пургой над землёй плывут.

 

Как я люблю тебя, жизнь, за радости!

Но и за боли ты снишься мне

Белым туманом, росою, аистом,

Тёплой слезой на моём окне.

 

* * *

Я живу под иконами,

Под лампадой небес,

Деревушками сонными,

Уходящими в лес.

 

Над рассветною патокой —

Облака набекрень.

И заря в палисаднике

Выпивает сирень.

 

Тихой лодки скольжение.

Подо мной облака.

Но берёз отражение

Не удержит рука.

 

И останутся в памяти,

И вернутся ко мне

Эти синие заводи

В соловьином дожде.

 

* * *

Снилась мне дорога — люлькой журавлиной,

В утренних колосьях, с солнцем на краю,

С жеребячьим ветром, кроткою рябиной.

Снилась мне дорога в молодость мою.

 

Снилась та, чьи губы пахнут пьяной вишней,

Волосы лугами пахнут и рекой.

Мимолётным ливнем выкрашены крыши,

Ласточки-стригуньи жгутся под рукой.

 

Там берёза в ливне бьётся, словно жерех.

И с непроходимой юностью в глазах

Я смотрю, как волны рушатся на берег

Да в восторге небо хрипнет на басах.

 

Но уже до яблонь дотянулась пальцем

Иневая осень, августом звеня.

В кипячёной дрожи проливных акаций

Вот мне и приснилась молодость моя.

 

* * *

Я думал, будет так всегда:

Рассвет, зари солома,

Реки певучая вода

И мать с отцом у дома.

 

И дед в фуфаечке рябой,

И бабушка у печки,

И дым — берёзкой над трубой,

И костерок — у речки.

 

Народ высокой жил мечтой.

Его ж, как липку драли.

А те, кто правили страной,

Её же и предали.

 

И ни богатства, ни мечты

Не стало у народа,

А лишь торговые ряды

Да кислая свобода.

 

Я знал, любовью полня дни,

Пустое — канет в лету.

В душе зажжённые огни

Всю жизнь ведут по свету.

 

А мир и холоден и сер.

И в двадцать первом веке

Я всё живу в СССР

И верю в человека.

 

Птица времени

Евгению Кочеткову

 

В коленях хворь, с которой надо сжиться.

Разволновался — и губа дрожит.

Приляжешь в травы и увидишь: птица

В просторном небе медленно кружит.

 

Она свои просторы верховые

Сшивает с этим лугом и тропой,

Кружит она и кольца годовые

Свивает в синем небе над тобой.

 

И вспомнятся тебе родные лица,

Которых нет уже в земном краю.

Зачем ты кружишь, медленная птица,

Очерчивая в небе полынью?

 

В ту полынью уходят безвозвратно,

А нам с тобой пока что не черед.

Закат роняет пламенные пятна

На окна изб и клены у ворот.

 

Жизнь так спешит — за нею не угнаться,

И не упрятать прошлое в баул,

И хочется, как в детстве, разрыдаться,

Как будто тебя кто-то обманул.

 

Облокотилась прошлое на плечи.

Вопросов много, но ответов нет.

За все ошибки, где судьбе перечил,

Любому на земле держать ответ.

 

И дни всё туже тянутся, всё глуше,

А ночью вовсе не видать ни зги.

И только птица кружит,

птица кружит,

Свивает бесконечные круги.

 

* * *

Я уеду под сельские своды

В половодье Мещерской зари.

Запах леса, как запах свободы,

На крылах принесут глухари.

 

Забузят, как бояре, запляшут.

Токовище хмельно от любви!

Ох, — орешек в гортани заплачет!

Ах, — не сможете так, соловьи!

 

Я приеду и будет деревня

Под кочующий лай разливной

Собирать на распевку деревья,

Что пойдут по дороге со мной.

 

Здесь ты ближе и к людям, и к Богу.

И пока твой восторг не затих,

Вдруг, почувствуешь сердцем дорогу

Поколений несметных своих.

 

— Наконец-то, — скажу, — наконец-то

Всё желанное рядом со мной. —

Хорошо, если знаете место,

Где сливается поле с душой.

 

Всё тебе тут понятно и просто.

И вражда, и любовь — до конца,

До вечерней звезды над погостом,

До ветлы над могилой отца.

 

* * *

Молитвой луга — ясная роса.

Пшеницей пахнут всполохи зарницы.

Мне нравятся ночные голоса

Реки, громов и одинокой птицы.

 

Мне нравятся живых цветов огни.

Проходят облака степенно, мудро.

За радость жизни, милые мои,

Я предлагаю выпить это утро!

 

Мне нравится деревьев ровный шум,

Их голоса, их думы и тревоги,

И топкие, нестройные дороги

В которых тоже много русских дум.

 

* * *

Веслом листаешь волн страницы…

А прочитаешь, и поймёшь

Осоки шепот, свист синицы,

И леса утреннюю дрожь.

 

И путь полей меж перелесков,

Дороги пыльной непокой,

Герань за чуткой занавеской

И голос церкви за рекой.

 

И в этом голосе услышишь

И журавлиный переклик,

Молитву бора над кладбищем

И песни пращуров своих.

 

А путь земной, где ветер свищет,

Где славят юность соловьи,

Доверь просёлку. Он отыщет

Дорогу к людям и к любви.

 

И озаришься песней луга,

И разглядишь на вишне пот.

Сидит на солнышке старуха,

Слова невнятные жуёт.

 

И целый век — гремучий, грубый —

Преподнесут, как чудеса,

Её пергаментные губы,

Почти незрячие глаза.

 

Увидишь ты: за красноталом,

За камышовым ветерком,

Заря — лоскутным одеялом,

Туман поречный — рушником.

 

К провинции

За вётлами, за луговиной скошенной,

За тем погостом — он-то не предаст! —

Живут мои любимые, хорошие,

Которые и молятся о нас.

 

Вишнёвая, полынная провинция,

В косых дождях, с крылечком набекрень,

С обветренными далями и лицами,

С сорокой, изучающей плетень —

Люблю тебя!

Вот эти избы ветхие

Еще приветят и еще спасут.

Луна идёт, качается над ветками,

И звёзды ночь кромешную сосут.

 

И понимаю: за тропой, за листьями,

За плачем волн, за ветром на крыле,

За тихим взглядом милой и единственной

Мне ничего не надо на земле.

 

Дичок

Мимо ровно сложенных поленниц,

Мимо огородов и берёз

Тонкой лодкой проплывает месяц,

Расставляя вешки первых звёзд.

 

Хорошо, что здесь дорог не слышно.

Притулившись к сонному стожку,

Можно любоваться стройной вишней

И её цветущему снежку.

 

И живут тут Верка с бабой Шурой.

Молодёжь — давно по городам.

Что тут слушать? Как лягушки —дуры

Раздувают песни по прудам?

 

У крыльца медами плещут липы.

А вдали за тридевять холмов

По калёной трассе гонят джипы

Горячащий воздух городов.

 

Я познал неоновые брызги

И дворцов заморских кружева,

И теперь готов под небом близким

Понимать, зачем душа жива,

 

Понимать печалинку пичуги

Подпевать дождинкам и заре.

Мне-то в радость тишина округи,

Только Верке скучно в тишине.

 

На пруду толкаются утята,

Две овцы у бабкиных ворот.

Смотрит Верка зло и виновато,

Перстень одуванчиком плетёт.

 

И под грозный шум густого вяза

На тягучий и удушный смог

Выбегает яблонька на трассу —

Бестолкушка милая, дичок.

 

* * *

Горит звезда над синим бором.

Луга политы молоком

И день уходит за угором

Перепелиным говорком.

 

Качнется люлькою дорога

И в лунных перьях ходит рожь.

Для счастья надо так немного,

Когда судьбу свою поймешь:

 

Вот этот путь меж трав безвестных,

Цветов неброских, но родных,

В пыли дорог, в дождях небесных

И серых сёлах холстяных.

 

Вот этот путь в лугах и падях,

Где Русь навстречу сквозь леса

Несет в березовых окладах

Озер живые образа.

 

Вот этот терпкий век от века,

Но напоивший песней грудь,

В тоске полей и перьях снега

Неутоленный русский путь.

 

Годовые кольца

Я колю дрова — не поддаются.

Жила к жиле — скрученная прядь.

Вот присяду малость раздохнуться,

Годовые кольца посчитать.

 

Круг — потоньше, а другой — потолще,

А в ином — дожди и холода.

Это значит, у деревьев тоже

Разные сбываются года.

 

На ветру просушатся поленья,

Наберут последний солнца свет.

Вот и я стал крайним поколеньем:

Ни отца, ни мамы больше нет.

 

С думами о всех моих утратах

Брошу в печь полено, вздёрну бровь.

Ярко полетит огонь крылатый,

Запоёт про первую любовь.

 

И ему невольно подпевая,

Загрущу о юности всерьёз.

Изумрудным, захолустным маем

Бьются в небо родники берёз.

 

И гудят поленья, тянут выи.

Огонёк играет гребешком.

Догорают кольца годовые

Петушиным трепетным пушком.

 

Гляну в угол. Строгие иконы

Безотрывно смотрят на меня.

И поёт огонь, гудит и стонет,

Как гудит и стонет кровь моя.

 

Железный ветер

Родной деревни нет уже на свете.

Заборов перекошенных горбы.

В пустых сенях гуляет сиплый ветер

И выметает время из избы.

 

В морщинах бревен — пыль иного века.

Какие здесь гремели облака!

С войны вернувшись, гармонист-калека

Одной рукой растягивал меха.

 

И пел ведь, пел. И радости-печали

Любой избе хватало на судьбу:

И люльки, словно лодочки, качали,

И провожали ближнего в гробу.

 

И бабушка, и мама — молодые.

И песни — не удержит соловей.

Какие здесь черемухи льняные!

Какие искры на глазах коней!

 

Мы жили не богато, не убого.

И та, что улыбнулась мне тогда,

Так пристально смотрела на дорогу,

Которой уходил я навсегда.

 

И все ушли… Кто в города, кто в землю.

Нашли себе загаданный приют.

Все понимаю, но не все приемлю,

И страшно, что меня не узнают

 

Лужок гусиный около обрыва,

От тишины присевшие сады,

Калина и горячая крапива

У проходящей медленно воды.

 

Прости-прощай!

Мне страшно в новом мире,

Где по-иному смотрят и поют.

И ветер все железнее и шире,

И все прохладней избранный приют.

 

* * *

Были бы живы, а славу найдём,

Слава у нас — под ногами:

Прядь васильков и бревенчатый дом

С мамиными пирогами.

 

Вот моя радость — над банькой дымок,

Сушатся рядом пелёнки.

И неторопкий грудной говорок

Ливенки и перепёлки.

 

Вот моя радость, а славу найдём,

Если оставим и внукам

Этот берёзовый рай за прудом

С пухом тумана над лугом.

 

Тычутся в берег песчаный мальки.

Зреет куга за стогами.

Окна родимой избы далеки

С мамиными пирогами.

 

В заводи лунной плывёт резеда.

Утро подсолнуху снится.

Плачет в окне заревая звезда —

Слёзка по стёклышку длится.

 

У церкви

Есть при церковке маленький город.

И друзья уплывают туда.

Годы-годы. Я тоже не молод.

Холода на губах, холода.

 

Не седой я ни капельки. Просто

Тёмный волос мой стал невесом.

На виски мне рязанские звёзды

Осыпаются спелым овсом.

 

Всё угаснет, пройдёт, но пока-то

Не теряй ни любви, ни тепла.

Разве в чём-то зима виновата,

Что полмира она замела?

 

Вот и реки закованы в цепи,

И леса. Холода претерплю.

Вот стою я у старенькой церкви,

И синицу с ладони кормлю.

 

Суетится пичужка, мелькает,

Золотится пушок на груди.

То ли свистом весну окликает,

То ли зиму торопит уйти?

 

Было счастье, и дни ликовали.

Жгли утраты — сгорал без огня.

Но уплыть за церковные дали

Не пускает синица меня.

 

* * *

Чем больше город — больше одиночество.

Чем дальше жизнь, тем больше города.

На родину хочу, где липы топчутся

У лунами залитого пруда.

 

Привет тебе, великая провинция!

Хлебнёшь небес из звёздного ковша,

И ни тебе правительств, ни милиции,

И вспоминает вечное душа.

 

* * *

Слеза накатит беспричинно,

Как мне покажется. И что ж?

Вот я — не молодой мужчина,

А на дитя сейчас похож.

 

Мне больно стали трогать сердце

Летящий лист и птицы плач,

И мятный сумрак в тёплых сенцах,

В чулане пыльном детский мяч.

 

Так что же душу расшатало,

По сердцу лезвием скользя,

Что дымка сизая вокзала,

Вдруг, набухает, как слеза?

 

Так что же остро так — не знаю! —

Вся жизнь моя, вся боль чужая

Горит слезой в душе моей

Сквозь горечь дней и радость дней?

 

Вспомнится

Тускнеет лесов позолота,

По саду гуляет тоска.

Осенние бледные воды.

Почти не живая река.

 

Иду я к старинному другу.

А кто одиночеству рад?

Туманы по жухлому лугу

Пригасят уставший закат.

 

И сядем за стол, за картошку,

За рюмочку возле печи.

И тут потеплеет немножко

В просвистанной дикой ночи.

 

Дождинки баюкают крышу,

Огонь подпевает печной,

И чудится: маму я слышу,

Танцульки у клуба весной.

 

Как всё-таки время жестоко!

Но вспомнится день молодой

И та, что порою далёкой

Пришла и осталась со мной.

 

Рюкзак

Лет двадцать ещё поцарапать планету

Примятым литым каблуком,

А там уж отправиться к горнему свету

С потёртым своим рюкзаком.

 

В нём сложены зори, и песни, и радость,

Любовь и потери мои,

И всё, что по яростной жизни досталось:

Бураны, луга, соловьи.

 

Но в нём и грехи. Тяжела моя ноша…

За то ли, что в детстве грачонка я спас,

Мне светит в пути родниковая роща

И бабушкин иконостас.

 

И мама печёт «жаворонков» весенних.

Отец — ордена на пиджак.

Скребётся мышонок под ворохом сена,

Скрипит под сосною лешак.

 

Брусничные угли — у края болота.

Заря — костерком по реке.

И всё, что копил я от года до года —

В потёртом моём рюкзаке.

 

Сгорает в руке у отца папироса,

Как думы о счастье земном.

Хлопочут скворцы и трепещут стрекозы,

И сливы запахли вином.

 

И молится поле моё Куликово,

И молится Бородино

О всех, кто сберёг наше русское слово,

О каждом, ушедшем давно.

 

Гуляй! Под звездою ничто не возвратно!

Я тоже однажды уйду.

Ложатся заката родимые пятна

На вешние вишни в саду.

 

Былинка дрожит на ветру — затухает.

Лодчонка скользит по реке.

А прошлое кается, любит и тает

В потёртом моём рюкзаке.

 

* * *

Я счастлив был. Но разве знал об этом?

Деревня, братья, бабушка, и дед,

И вся родня. В саду плескалось лето.

Запела мама и отец вослед.

 

Я счастлив был. Друзья мои, подружки,

Я помню и костры, и рюкзаки.

Мы пили пьяный дождь из мятой кружки,

Нам плечи наливали марш-броски.

 

Я счастлив был. Мы клеили обои.

И медленной улыбкою скользя,

Ты наблюдала, милая, за мною:

Не так, мол, клеишь, пальчиком грозя.

 

Я счастлив был, а вот не понимал,

Что счастье — это утро, сеновал,

Пылинок танец в солнечных лучах,

Слиянье губ и трепетный очаг,

Подтаявшие звезды на заре,

Пеленки на веревке во дворе

И воробьиный щебет у окна…

 

А в зеркало вгляделся —

Седина.

 

* * *

Оглянешься — полжизни пройдено,

Но светят детства маяки:

Тысячеглазая смородина

И ежевика у реки.

 

Я не похож на неудачника,

Хоть не нажил златых камней.

Мне гладит щёку мать-и-мачеха

Ладонью нежною своей.

 

И я люблю вас, подорожники,

И вас, холмы, и синий пруд.

Мне только страшно, что безбожники

И вас, как души, продадут.

 

И продают! Земля распорота.

Но не купить небесный свет.

Как не греби деньгу и золото,

А у гробов карманов нет.

 

И за туманами, за деревцем

Густеет солнце над рекой:

То золотой икринкой светится,

То плещет рыбкой золотой.

 

Душа пролетает

Я не то, чтоб почуял, я видел: душа пролетает,

Пролетает молитвой живой, обогрев небеса.

Словно фрески над ней поколений полки проплывают,

И минувших баталий дымы разъедают глаза.

 

Но и светлое видится: прадед и потное поле,

Пра-пра- пра моя бабушка, тихих гераней уют.

Зреют яблоки. У косарей каменеют мозоли.

А ветра и просторы, и девушки — песни поют.

 

Пролетает душа надо всей нашей вольной отчизной!

Над трамваями, домнами, соснами, вросшими в мох.

Как над ладом людским, так над всей неустроенной жизнью

Перепутий вокзальных и синих усталых дорог.

 

Над метельною, сиплою песней и вольною Вожей,

Над могилою мамы моей и просёлком в пыли.

Пролетает душа и никак наглядеться не может

На подсохший малинник, на рыжую пряжу зари.

 

Пролетает душа и на сердце — светает, светает.

И мерцает роса на колосьях туманных полей.

И душа всё летит, и как облако плачет и тает,

Выпадая на землю любовью и болью своей.

 

Жажда

Я поднимаю воду из колодца.

Она густа. Чем выше — тем ясней.

Я тороплюсь, ведро о стенки бьётся,

И вот уж губы тянутся за ней.

 

Я пью и пью, и не могу напиться.

И льётся — холодна! — на грудь мою.

Вот так и жизнь — то меркнет, то искрится,

То холодом обдаст, а я пою.

 

Пою о ней…

Об этой вот букашке,

Что, не спеша, по колышку ползёт,

Об этой вот улыбчивой ромашке,

Что ждёт меня часами у ворот.

 

Пою о милых мне глазах осенних,

О земляничных заревых губах,

Озёрах тучных, рощах песнопенных,

Как табуны гривастых ковылях.

 

Плеснул случайно — о сапог водица.

Стою и долго щурюсь в синеву.

Я воду пью и не могу напиться,

Всё не могу напиться. И — живу!

 

Я жить хочу!

Я жить хочу! Умри, коронавирус!

Так многое желанно на пути!

Любимой подарить цветущий ирис,

Возделать сад. Умри, коронавирус!

Запазушное солнышко, свети!

 

Не только жить, ещё любить охота!

А, значит, волноваться и страдать.

Дорога, сосны, ягода, болота,

Река, Россия, осень — благодать.

 

Листва берёз летит, свиваясь пьяно.

Штыки травы — в морозном серебре.

Но верят в жизнь брусничные поляны —

Кровинки леса в сером сентябре.

 

Я тоже верю. Я — родня бруснике,

Родня туману, ветру на крыле.

И потому священно и велико

Всё, что живёт со мною на земле.

 

* * *

Всему свой час. Не раньше и не позже.

Да разве в годы детские мечтал,

Что стану я поэтом. Речка Вожа

Светила мне и алый краснотал.

 

Молочный дух от стойла, дед — с покоса.

Почтарь с велосипедом — будет весть.

Не ведал я, когда обнял берёзу,

Что это вот поэзия и есть.

 

Поправила она свой фартук белый

И побежала. Я — за ней, за ней!

И улыбалась бабушка и пела,

За мною наблюдая из сеней.

 

Одиночество

Я живу на окраине. Дальше — леса.

Приютилась избушка за дикою грушей.

Страшно, друг мой, ночами смотреть в небеса,

Словно космос голодный глядит в мою душу.

 

Это он за моим одиноким окном

Мириадами льющихся звёзд пролетает.

От него не укрыться за флягой с вином.

Он лесами бушует и небом вскипает.

 

Что с того, что сирени пускаются в вальс?

Он не слышит счастливые вешние трели.

Он за мною следит миллиардами глаз,

Что давным уж давно свои жизни пропели.

 

Миллионы минувших и будущих лет

Разве могут заметить какую-то птаху?

Но поёт соловей, предвещая рассвет,

И срываю я, ставшую тесной, рубаху.

 

Льётся космос и топит огни городов,

И земли-то не видит — сквозящий, глубокий.

Видит только души огонёк одинокий

И она, как заря, — разбивается в кровь.

 

* * *

Мне холодно в мире. Тепла бы немного

Немного реки и немного дороги,

Лесов говорливых, плескучих озёр.

И бабушкин на полотенце узор.

 

Немного бы песни, немного бы луга,

Да чтобы со мной говорила пичуга,

Ещё бы — калина и вишня в саду,

Кузнечик-травинка, карасик — в пруду.

 

Но холодно в мире, а надо немного:

Любимая чтобы ждала у порога.

 

Рассвет у болота

Синий мох под ногою вздыхает.

И порхают, и тают огни.

Это росы, как слёзы, мерцают,

Как счастливо прожитые дни.

 

Сколько их пролетело и скрылось,

Стало дымкою прожитых лет!?

Вот и молодость мне отоснилась,

И любимой со мной уже нет.

 

И листок, оторвавшись несмело,

Закружился и под ноги лёг.

Неужели и жизнь пролетела,

Словно этот озябший листок?

 

Млеет клюква от ласки змеиной

Навсегда ускользающих дней.

Но румянится солнце малиной

И дымятся туманы у пней.

 

А болото печаль свою прячет.

А туманы кружат на лугу.

То ли пляшут, а может быть, плачут?

Я никак разглядеть не могу.

 

* * *

В Новый год иду неторопливо.

Поклонюсь божнице, прошепчу,

Чтобы все родные были живы,

Ничего иного не хочу.

 

Разве б только донеслись до слуха

Песни вёсел по речной волне,

Разве б только, чтобы внук Илюха

Помогал скворечник ладить мне.

 

Чтоб травинку гусочка щипала

Неторопко около ворот,

Чтобы внучка куклу одевала,

Пела так, как мама ей поёт.

 

Просто всё, когда без потрясений.

С Богом в сердце так идти, идти

По весенней тропке, по осенней,

По снегами сбитому пути.

 

Моление

Господи, ты меня видишь?

Я — атом в потоке Вселенной и поля родного.

Я — атом случайный, как жизнь и мерцание снега.

Пылинка, способная верить, дерзать, ненавидеть,

Способная каяться, петь, позабыв о себе.

 

Зачем мне, пылинке, косматое поле ржаное,

Гривастое море, гортанная песнь камнепада,

Когда по горам разлетаются демоны молний

И синими бивнями ливни трясут облака?

 

Зачем мне, пылинке (слезинкой душа зародилась!)

Встречать на пути то разоры и пепел, то славу,

То дрожью любовь ощущать, как дождинки — по рёбрам,

Лететь, замирая, что ангел с тобою летит?

 

Так что ж мне, пылинке, так сладко на русском просторе

Любить наши рощи, лелеять родные могилы,

Детей обнимать, что щебечут весенние песни,

Жене не цветы, а цветение сердца дарить?

 

Так кто же я, Боже? Пылинка ли? Я и не знаю.

А хоть и пылинка. Но только оставь со мной, Боже,

И солнечный день, и метельный, и боль, и надежду,

И счастье любить, негасимое счастье любить…

 

* * *

А когда я уйду, вы, любимые, ждите,

И тогда возвращусь я росой на раките,

И озёрной зарёй и волною плескучей,

Аржаными полями и пьяною тучей.

 

И когда ты увидишь лодчонку, берёзу,

Над полынью вспорхнут золотые стрекозы,

И туман о заре принесёт свою весть…

Это я тут и есть, это я тут и есть.

 

О Пушкине

Вот смотрит он — то строг душой,

То, как мальчишка озорной,

Смеётся и в ладони плещет.

А стих то плачет, то щебечет,

То гимны льёт, к себе маня, —

Так Пушкин смотрит на меня.

 

Глядит взволнованно и мудро.

Сквозь череду минувших вех

Он хочет видеть наше утро

И страстный ХХI век.

И к нам ведёт он (разве снятся

Дантес, коварнейший Геккерн?..)

Не мир — миры за ним толпятся:

Дубровский, Ленский, Анна Керн.

И Черномор под небесами,

И Герман с карточной игрой…

И уж запутались мы сами, —

Кто жил с ним рядом, кто — герой?

Он всё пропел: весны прохладу,

Страстей пожар и радость дней,

Сражений жгучих кананаду

И славу Родины моей.

 

То — громом, то певуче тих

Искристей снега льётся стих.

Как наши реки, наше поле —

Люблю его! Чего же боле?

 

В Болдино

Парк в Болдино. Ночных деревьев плечи.

Июньских лип подсвеченный уют.

Луна в пруду и ожиданье встречи.

Маслины глаз твоих любого с ног сшибут.

 

Коричневые сумерки подворья.

Приглядываюсь: Пушкин у окна.

Симфония лягушек, неба море.

И вот навстречу мне идёт она.

 

Легка, светла, со звёздами знакома.

Но ревность вдруг сжигает без огня:

А вдруг да Пушкин выбежит из дома

И уведёт царевну у меня.

 

Есенин

Учитель говорит: — Он был хороший.

И разобрал поэта по частям.

Учитель говорит, а не похоже,

Чтоб паинька такой поэтом стал.

 

Сергея Александрыча проходим.

Учитель мямлит что-то о селе.

И потому поэт для нас бесплотен,

Как будто он и не жил на земле.

 

А он ведь жил, берёзовый врачитель.

Спускался в кабаки и падал в грязь.

А он ведь жил! Так расскажи учитель

Есенина без всяких преукрас.

 

Который наклонился над стаканом,

Перелюбив уже, перестрадав.

И говорит, что всё не постоянно

О постоянном говорить устав.

 

Что женщина ненужная, чужая

Пытается его поцеловать.

А он ей говорит, что уезжает

В далёкий край, где тишь и благодать.

 

Где Шаганэ и нету злых событий.

И уж тогда, поверьте же, тогда

Поймёт в разгоряченном бурей быте…

А он ведь жил! Так расскажи, учитель,

Какая же случилась с ним беда?

 

Ты расскажи, как несказанным светом

Стихи врачуют души и сейчас.

И мы простим великому поэту

Всю нашу человеческую грязь.

 

* * *

В родную речь

вхожу, как в море,

Как в шумный лес…

Среди ветвей

Роятся облака зори.

Поют родник и соловей.

 

Я слышу всех, кто жил когда-то,

Любил, дерзал, как мы с тобой.

Гремят литавры листопада,

И вьюги белят травостой.

 

И все былые поколенья

Слились в единый зычный хор,

И стали ветром и сиренью,

Стожком, взошедшим на бугор.

 

Здесь все века родной державы:

Сражений жгучая картечь,

Московский Кремль, знамёна славы,

И звонкий благовест дубравы.

И, как волна у переправы, —

Плывёт, поёт родная речь.

 

* * *

Россия начинается с дороги,

С бурана, бурелома и берлоги,

С разбойников, узорочья берёз,

С молитвы светлой и горючих слёз.

 

Россия начинается с тревоги.

Кто наши не притаптывал пороги?

Ордынцы и тевтонцы — всё разбой.

… Узорный плат, наличники — резьбой.

 

Россия начинается с надежды.

То рядит европейские одежды,

А то китайский примеряет шёлк.

И — щёлкает клыком тамбовский волк.

 

Распевом красок инока Рублёва

Россия начинается со Слова.

Веди судьбу — душою не криви.

Россия начинается с любви.

 

С разгульной песни тракториста Сашки,

С горячего глотка из тёртой фляжки,

С горючей, горькой правды, в мире лжи,

И с васильков, мерцающих во ржи…

 

Тройка

Этот лес гривастый — коренник,

Эти луг и поле — пристяжные.

На вожжах реки летит мужик

И селенья тянутся кривые.

 

То в санях, а-то на колесе

Мы летим — такое не приснится —

Где росой в серебряном овсе

Молодая кормится Жар-птица.

 

Рыщут стрелы, стонут соловьи,

На стене рыдает Ярославна,

Травы дозревают на крови —

Вот как жить нам горестно и славно!

 

То Емеля запрягает печь,

То русалки плещутся у плеса.

У костров родная пахнет речь

Черным потом, репою и просом.

 

Мы летим из выжженых веков,

Где на черных копьях бездыханно

Жемчуга поречных облаков

Падают по ноги Бату-хана.

 

Эй, возница, шевели кнутом,

Вздерни поострей вожжою пьяной!

Это ли не Русь моя китом

Проплывает,

островом Буяном?

 

Грозный царь ковшом из Волги пьет.

Рубит Петр струги на пригорке.

Но, как прежде, задом на перед

Наш Иван-царевич мчит на волке.

 

Заждалась невеста, заждалась.

Кто спасет от чудищ и Кощея?

Тройка мчит, разбрызгивая грязь.

Ах, Россия милая, Рассея!

 

Спящая царевна…Под крылом

Перелесков, ливней и калины —

Где же ты? Уже ли за холмом

Под охраной песни журавлиной?

 

Далеко помчимся, далеко.

Ни к кому тебя не заревную.

Теплых щек льняное молоко

Чувствую губами.

И целую.

 

На русской дороге

Здесь русский дух в веках произошёл…

Н. Рубцов

 

Меня здесь знает каждый муравей,

И каждый куст, и каждая сорока.

Задумалась о прожитом дорога

И солнце в лужах плещется по ней.

 

По ней — века — в туманах и крови,

И поступь уходящих поколений.

По ней струится столько сладкой лени,

Как в женщине, сомлевшей от любви!

 

В ней столько слёз прощальных — в дальний путь,

И в вечный путь — до ближнего погоста.

И потому она в крестах и звёздах,

Встречая нас, стоит в цветах по грудь.

 

Гудят шмели, где каторжник прошёл,

Где проскакало пламя Чингисхана,

Где под гармошку радостно и пьяно

Мужик в избу смолистую вошёл.

 

Снуют, как стрелы, юркие стрижи,

Болота дышат холодом и прелью,

Боровики сутулятся под елью.

Попробуй этот мир — перескажи?!

 

Здесь все века и каждого из нас

Хранит, как память, русская дорога.

А это поле и река у стога —

Немеркнущий, живой иконостас.

 

* * *

По нашей странной русской жизни,

Пирам лачуг, тоске дворцов

Не осознать любовь к Отчизне,

Любовь к себе, в конце концов.

 

Но познаю пчелы молитву

И васильковый взгляд в овсе,

Зарю, идущую на битву,

В петушьих перьях и росе,

 

Тоску разгульную полыни,

Впитавшей дым, впитавшей пот,

Колосья, русский дух над ними,

Сиротство стога у ворот,

 

Там ладят улья медвежата,

Лесовичиха мох прядет,

И месяц поит из ушата

Дымы русалочьих болот.

 

И надломив рассвета соты,

Прикрыв туманом синий взор,

Сама Россия входит в воду,

В блаженство женственных озер.

 

Гусей пролетных вереница,

Густых кувшинок невода…

И каждый миг

не повторится

Ни через год и никогда.

 

И никогда под небом сирым

Вот так же —

в славе и красе —

Заря не воспарит над миром

В петушьих перьях и росе.

 

И полетят другие гуси,

И песни новые вослед,

Но так же будут пахнуть Русью

Полынь

и этот белый свет.

 

* * *

Затерялась Русь в Мордве и Чуди

Сергей Есенин

 

Расскажи мне, река… На охрипшем в ветрах крутояре

Сколько стрел просвистело и песен угасло в веках?

На поречных лугах гомонят до полночи татары

И потеет конина, шипит в раскалённых углях.

 

Только пляска кривая теней да подлунная птица…

Петушиным пушком догорают седые угли.

И черствы, что копыта, под утренним заревом лица —

Пролетают войска серым ветром дорожной пыли.

 

Миновали века. Но наследство — оно неизбежно.

Мне навстречу бежит татарчонок, а тоже ведь — Русь.

Так же листья ему шелестят сокровенно и нежно,

И в глазах его светит такая рязанская грусть!

 

Не сама ли земля — хоть каких ты кровей и замесов —

Тайным током любви, словно пульсом, втекает в виски.

Вот пшеница плывёт, разбиваясь волною у леса,

Облака над холмами роняют свои лепестки.

 

Хорошо на заре править лодку в кувшинках — на заводь,

И ловить молодых ветерков быстротечную грусть.

И тогда наплывает, как песня, далёкая память,

И росою на сердце мерцает рассветная Русь.

 

* * *

Нет времени в России — только сроки.

Не говорите, что вокруг темно.

Над колокольней ссорятся сороки,

А колокольне это — всё равно.

 

Весь мир её: и облака над пашней,

И пыль дорог, и путник у пруда,

Грядущий день и день её вчерашний

Живут одномгновенно и всегда.

 

У ней своя забота — слышать Бога.

И это слово в светлый мир вдохнуть,

Чтоб путник, задремавший возле стога,

Нашел свой посох и обрёл свой путь.

 

В грозу

Сквозь блин коровий лето проросло.

Перед грозой парит, над лугом — сырость.

Кивнув причалу, скрипнуло весло

И лопухи у берега столпились.

 

И громыхнуло так, что дух смело!

И дали потеряли очертанья.

И над кипящим полем понесло

Горы небесной гулкое рыданье.

 

Так полило, что света не видать!

Летели воды и свивались в свитки.

И скрылся мир. И стали прорастать

В смятённой мгле ордынские кибитки.

 

Из гнёзд высоких падали грачи.

Летел табун, века пересекая.

И звонко харалужные мечи

Щиты рубили, искры высекая.

 

Колокола и пушки — гром внахлёст!

Приветим всех седой слезой политых.

Плыла Россия в небе мимо звёзд —

В крови, пожарах, песнях и молитвах.

 

Ей слышен голос каждого села,

Ручья и поля, леса и оврага.

Весь русский мир она с собой несла

Среди просторов космоса и мрака.

 

И всё менялось, грудилось, тряслось:

То гунны пролетали, то гусары…

Но как-то разом всё оборвалось,

Как струны надорвавшейся гитары.

 

Гроза прошла.

Просёлком ночь спешит.

Берёзы в лужах зябкие, босые.

И сумрак звёздной матрицей прошит.

И всё плывет под звёздами Россия.

 

К России

Не заря разгулялась — небесная страсть.

Видишь, в этом пожаре и мы.

Полюбил я просторы, где ты родилась,

Перелески твои и холмы.

 

Полюбил я пшеницы полуденный звон,

Колокольное ржанье кобыл.

А в причёске твоей — и Непрядва, и Дон,

Куликова кудрявый ковыль.

 

Полюбил я твою одинокую грусть,

И просёлков ромашковых грусть,

Где берёзою каждою светится Русь,

И церквушкою каждою — Русь.

 

Запах мяты у рек и раздумья болот,

И брусничные угли боров —

Всё люблю я — и верное слово и пот

Настоящих, как жизнь, мужиков.

 

И люблю я, когда, трепеща и горя,

Над простором холмов и дорог

Гасит звёзды и в небо взлетает заря —

Богородицы алый платок.

 

* * *

Над серой рекою танцуют осины.

За серой рекою — руины, руины.

Взрывается солнце на гребнях реки,

И пристально смотрят в глаза мужики.

 

Таких не возьмёшь на испуг и в полон.

Я видел глаза их на ликах икон.

Они невесёлые песни поют.

Кто небом одет, кто землёю обут.

 

О, Родина, светлая прядь у виска.

Молитва, надежда, любовь и тоска.

Щемящая песня родных журавлей

Над горькою Родиной сладкой моей.

 

У борисоглебского монастыря

…И прикрыл свои очи святой Иринарх,

Тонкий сон посетил его тело.

И привиделось: скачет завистливый лях

Грабить милые сердцу пределы.

 

А и вправду — разор и пожары вокруг,

А и впрямь за набегом — набеги.

Поле вспахано пламенем, выжжен и луг.

Ухмыляется шляхтич Сапега.

 

Вопрошает: «Что скажешь, суровый монах?

Что так взоры твои не учтивы?»

И к литовцам, и к ляхам воззвал Иринарх:

«Убирайтесь! Останетесь живы!»

 

Узловатые пальцы сложились в щепоть.

Вскинул старец тяжёлые руки:

«Вижу я, как мечом отправляет Господь

Души пришлых на вечные муки».

 

Монастырские стены строги, как набат,

Грозным эхом сквозь годы и нивы

К тем, кто сеет разор и чужого хотят,

Не угаснув, слова Иринарха летят:

«Убирайтесь! Останетесь живы!»

 

Стансы

Над церквями — синь да золото.

Зори падают в сады…

То ли Тверь, а то ли Вологда —

Много неба и воды.

 

Вкривь — дорога непролазная:

То Европою вздохнёт,

То дремучей вязнет Азией

Наших квашеных болот.

 

Всё мы знали, всё мы видели.

Ад и Рай — в одной горсти.

Сучьи свадьбы у обители,

Боже праведный, прости!

 

Ты прости меня, смородина,

Серый волк и лес густой.

И болото — тоже родина,

Как и терем расписной.

 

Спит речушка за околицей.

По заре размазан мёд.

Зычный колокол на звоннице

Покаяние поёт.

 

Здесь — века обетованные,

Слава ратная Руси,

Кисть Рублёва, снеги пьяные,

Кроткий ангел — в небеси.

 

Здесь то горлинки, то вороны.

Птица-тройка — напрямик!

Пристяжные рвутся в стороны —

Строг и крепок коренник!

 

Озерцо, травинка волглая,

Синь сквозная — в небеса.

То ли Тверь, а то ли Вологда,

То ли — матушки глаза.

 

На заре

Красный конь летит по небосводу,

Поджигает гривой облака,

А войдёт в мерцающую воду —

Белым паром выдохнет река.

 

Жадно бархатистою губою

Поднимает лёгкую волну.

Я люблю рассветным водопоем

Посмотреть на талую луну.

 

Конь ступает в реку глубже, глубже,

Камышами, омутом плывёт.

На травинке, на крыльце, на луже

Золотой его мерцает пот.

 

Выскочил и над просёлком взмытым

Поскакал, сминая мрак и тень.

Бьёт по окнам бронзовым копытом:

— Эй, вставайте, люди! Новый день!

Не о том ли Бога вы просили?

Вот Господь и даровал — иди! —

 

Бьют колокола по всей России

Жарко, словно солнышко в груди.

 

— Пить-попить! — попросит перепёлка.

Но по лугу сочному скользя,

Режет травы знающе и тонко

Смертью заострённая коса.

 

Помню, помню: ходим все под Богом,

Все пришли сюда на краткий срок,

Чтобы в мире красном и жестоком

Развязать узлы своих дорог.

 

* * *

За последние 20 лет население России

уменьшилось на 20 000 000 человек.

 

Неужто и вправду России не будет?

Леса-то останутся в латах озёр,

Но люди чужие, заезжие люди

Заселят борами омытый простор.

 

Нас меньше и меньше. Такая прохлада!

Страдает на рынке восточный напев.

Мы быстро уходим, как листья из сада.

И ветер склоняет вершины дерев.

 

Костры и бутылки по берегу Волги.

Мы сами живём, словно пришлый народ.

И воют на луны осипшие волки,

И каждый из них чужака загрызёт.

 

* * *

Двадцать первый век, перезагрузка.

Интернет и брат тебе, и друг.

Ну а мне роднее трясогузка

И туманом выбеленный луг.

 

Но уходят люди в дым экрана

И живут за призрачным «окном».

Иллюзорный мир всегда обманет,

Потому что Бога нету в нём.

 

Потому, намаявшись по веку,

Золотишком проторяя путь,

Либо вовсе сгинуть человеку,

Либо в сердце родину вернуть.

 

А у нас тут — синие озёра,

И на окнах — синие подзоры.

И на вишнях подсыхает пот.

Надо мною облака и ветки,

Подо мною и века, и предки.

И петух — букетом у ворот.

 

* * *

Кто верит в Бога — душу не теряет.

Оглянешься, а день суров и сир.

Религия людей объединяет —

Религии разъединяют мир.

 

Мы — русские, булгары и хакасы —

Землёй едины. Землю кто ж предаст?

Пусть разные у нас иконостасы,

Зато любовь единая у нас.

 

Европа смотрит холодом, чужбиной,

Враждой и злобой дышит неспроста:

Россию нашу с песней журавлиной

Она распять готова, как Христа.

 

Лети, Земля! Америка над златом

Кощеем чахнет и хранит иглу —

Способный разорвать планету атом

И обратить грядущее во мглу.

 

Но что так греет сон моей любимой?

Пшеничной песней полные поля?

Метели шаль, а может, свет озимый,

Молитва одинокого шмеля?

 

Откуда, ты, любовь, откуда родом?

Зачем ты в сердце, если ты не Бог?

Прядёт заря туманы над болотом,

И гати стелет, чтоб идти я мог.

 

* * *

От Красного Лимана до Попасной

Визжит железо — солнце не встаёт.

Братишка мой, как глупо и напрасно

Ты позабыл, что мы — один народ.

 

Нас развели. Воронки дышат адом,

Исходит гарью чёрное жнивьё.

Здесь мама наша у родной ограды.

Ты думаешь, что не убьёшь её?

 

Вот молится она последней силой

За нас с тобой, за родных сыновей.

И падает слеза

на свежую могилу.

И падает слеза —

могилу роет ей.

 

* * *

Слегка дымится тёплая воронка.

Упал я, землю чувствую щекой.

Я слышу стон убитого ребёнка

И неба стон витает надо мной.

 

Бинты дорог измяты и кровавы.

И БТР сгорает до костей.

И труп врага лежит на дне канавы.

Но почему мне жаль его детей?

 

Они пинают мяч и светлооко

Бегут по лугу. Господи, прости!

Им повзрослеть придётся раньше срока,

Им выпало сиротами расти.

 

Смеются —да! — подсолнышки в веснушках.

Всё гонят мяч по лугу над рекой.

Но вижу я: ещё дымятся пушки.

И землю твёрдо чувствую щекой.

 

У могилы солдата

Он упал. И упала земля на него,

Словно мама ладонью прикрыла.

— Боже мой! И не будет уже ничего, —

Прошептала могила.

 

И заткнули ей рот, и поставили крест.

А ведь были бы дети.

По земле ходит много печальных невест —

Без любви, без ответа.

 

И кукушка, — ты слышишь? — рыдает: «Ку-ку»!

Словно годы листает.

Вот прикрыла глаза, всё сидит на суку

И — мечтает, мечтает…

 

Ненависть

Разгулялся ветер, разгулялась вьюга.

Научились люди убивать друг друга.

 

Застрелили батьку и сынка убили.

Что же вы меня-то погубить забыли?

 

Думали, согнусь я? Думали, заплачу?

Не прощу вам батьку, а сынка тем паче.

 

Я залью вам очи кровью их горячей.

Думали, согнусь я? Думали, заплачу?

 

Пусть лютует вьюга, ветер щёки лижет.

Знаю я, как жить мне, чтобы вам не выжить.

 

За бруствером

Этот бруствер видел много:

Пыль, горбатую дорогу,

Трясогузку и траву,

Смерть и неба синеву.

 

Здесь, на этой вот песчинке,

Доживала жизнь слезинка

Паренька из Воркуты.

А за бруствером — цветы.

 

Я иду и собираю

Для Анюты и для Раи —

Медсестричкам нашим. Тут

Все луга для них цветут.

 

Я иду и собираю

Для Анюты и для Раи

Эти странные цветы.

От войны они седы.

 

* * *

Андрею Шацкову

 

Над Куликовым полем — мгла.

Летит! Летит! Летит!

Её калёная метла,

Из века в век пылит.

 

Донской Димитрий и Боброк —

Плечом к плечу:

«Ты знай,

Не будем больше мы оброк

Платить тебе, Мамай!»

 

Но снова жатву жаждет мiр.

Нет Азий и Европ!

Справляют бесы праздный пир

И — голова в сугроб.

 

То лях надменный набредёт,

То белобрысый швед.

Метла — метёт! Метла — метёт!

Метле покоя нет!

 

Простор и холод — век открыт.

И скифы всё летят!

То — полынья, то — чёрный скит,

То — выводок грачат.

 

Но снова жатву жаждет мiр.

«Молись, Боброк!» —

«Молюсь»

Гудит эфир, летит — в эфир:

«Zа Родину, zа Русь!».

 

Донской Димитрий строг и прям.

Обочь — шеломом стог.

И в новой битве в помощь нам

Отечество и Бог.

 

* * *

Алексею Шорохову

 

Идёт братишка минным полем,

Дорогой хлюпкой, горевой.

А мы грехи его отмолим,

Чтоб воротился он домой.

 

И сквозь пожухлую дернину,

И пёрышки зелёных трав

Донской Димитрий мчит дружину,

За землю русскую восстав.

 

Они поддержат нашу песню—

Кутузов, Жуков…Жгучий год!

Они — пришли, они — воскресли,

Чтоб за собой вести народ.

 

И мы — готовы. Степь — былинна.

Зари пожара — не унять!

Идёт братишка полем минным,

Чтоб мог Суворов проскакать.

 

Война рванула взрывом — в ноги,

И — кровью в горло. Солона!

И дышит пепел на дороге,

И ходит полем седина.

 

И — ад вокруг, и — Рай в глазах,

И — мамка плачет в небесах!

 

* * *

Свобода пошлости и трёпа

То розова, то голуба.

Прощай, продажная Европа —

Американская раба.

 

Раба…Хоть сколько можешь злиться,

Иудин предрешен исход:

Тебе осталось удавиться,

Ты предала и свой народ.

 

Прощай! Нам путь иной известен,

Где нет ни злата, ни межи,

Где зреет поле волей песен

И взглядом васильков во ржи.

 

Ток-шоу

— Послушайте меня! — взмахнул рукой оратор,

Но перебил другой: — Послушайте меня!

И встрепенулся зал, и закипел театр.

— Меня! —

молила ночь, склонившись у огня.

 

— Я все вам расскажу! —

гудел охрипший ветер.

— Послушайте! —

шипел, посвистывая, снег.

— Меня!

Меня!

Меня! —

Кричали все на свете,

И голосили все

под слезы и под смех.

 

А что хотелось им?

сочувствия? вниманья?

Отдать свою печаль,

и радость, и покой?

И все слилось в одно смятенное дыханье,

Но ни одна душа

не слышала другой.

 

И ни одна душа

не мучилась другими,

И даже тишина

Молчала — о своем,

И ссадина луны

Над рощами пустыми

Зияла в темноте,

не мысля ни о ком.

 

* * *

Продают и землю, и берёзы,

И огни, дрожащие во мгле.

Скоро продадут и наши слёзы.

Реки — это слёзы по земле.

 

Не куплю я дали за рекою,

Ни лугов ромашковую песнь,

Ни боров брусничные покои —

Потому что это я и есть.

 

* * *

…Опустело на сердце — до звона.

Уместилось прошлое в горсти.

Над садами красная икона

Догорает —

Некому спасти.

 

Рождество

От звезды Вифлеемской струится дорога.

На Земле торжество — день рождения Бога.

День рождения каждого, кто народился,

Кто любовью живёт и любовью крестился.

 

И струится роса от звезды Вифлеемской

По дороге Рязанской, дороге Смоленской,

И — в деревню мою, в мои тёплые сенцы,

И впадает в глаза мои, кровь мою, сердце.

 

И, впадая, влечёт за собой мою душу.

Вижу маму, крылечко, рябину и грушу.

На берёзе трепещет снегирь, как сердечко,

Юный тополь луны примеряет колечко.

 

Так иду я, иду этой светлой дорогой

От Руси — до России,

от сердца — до Бога.

 

Простор

Родина моя завивает на берёзах

Русые кудри пшеничных полей.

 

А что там, за ними: за лесом, трухлявыми пнями,

Оврагами рваными, волчьим полуночным воем,

За трепетным лугом, играющим в прятки с туманом,

За лёгкой косынкой реки под небесным крылом?

А что там, за пьяной дорогой, слезою солдатки,

Калёными листьями осени и журавлями,

За ягодой солнца, плывущей над щебетом птичьим,

За бабой Ягой и колючим её помелом?

 

И, словно очнувшись, услышим полыни в тумане,

Подковы звенящих созвездий,

Почуем печаль и надежду.

Уколят калёные стрелы веков отзвеневших,

И, полнясь простором, уйдём в эту волю и даль.

 

По серой дороге в ромашках, лесною тропою,

Иду, подпевая борам и реке, и осоке.

В родную избу захожу, где давно уже не был.

Здесь дышит простор моей памяти — жарко, в лицо.

 

Фотографии на стенке изжелта-рябы. Вся родня моя здесь: дядя Лёша коня запрягает, под акацией с детской коляской отец мой и мама, улыбается крёстная, Фёдор гармонь развернул.  Вот и бабушка с дедом. Смотрю я на них — словно насквозь. И тогда предо мной вырастают полки и знамёна. И грома, и разоры и терпкие наши века…

И понятны становятся песни дождей перекатных. А вчера мне роса подмигнула с полыневой ветки, поднялась и взлетела над бором, где тысячи звёзд.

Неужели это снится

Ночью ветровой?

Вот изба, что колесница,

За коньком на крыше мчится,

Мчится, словно колесница, —

Тащит землю за собой.

 

И небо ржёт кипящей грозой!

Молнии дикие — рвутся из глаз скакунов,

Что влекут на колёсах крутых облаков

Повозку Ильи Пророка.

Наотмашь и жестоко

Копытами золотыми

Сшибают они дубы вековые

И ливней упругие гривы стекают по выям.

 

…А вот уж и тихо.

Здравствуй, простор!

Песня твоя одинока.

Песня твоя — Млечный Путь над избой

И репейник у края дороги.

 

Полюби себя, Русь!

 

Белой бабочкой пляшет под ветром сирень.

Улетай же! Лети!!!

В пышном облаке столько сирени!

Столько вишен цветущих!

И яблони ходят в садах,

И толкуют о чём-то…

 

А грозы всё катят каменья

По гортани небес.

Поколенья

Пролетают простором…

 

Кишками рыдают коты за щелястым сараем.

Муравьи друг за другом дорогу слагают пунктиром.

А всего-то желают пространство своё обрести.

 

Я иду по селу. Вот сосед мой копает картошку.

Улыбается, машет рукой: «Заходи! Уродилась!»

Захожу. А и впрямь уродилась: крута, желтобока.

Покурили.

Привольно на пахнущей потом земле!

 

Я иду по селу. Слышу груш колокольные звоны,

Бубны яблок — о землю, свирели ветров — по реке.

Колокольчик и клевер кладут мне земные поклоны,

И дымок над избою к черничным зовёт пирогам.

 

Вот простор моей памяти, дали открытого сердца!

Осыпаются листья.

Люби себя, светлая Русь!

Ты повисла в рогожных мешках, словно хлебушек в сенцах.

Журавли пролетают — слезою счастливая грусть.

 

Эту даль не объять, не понять — только чуять и жить.

Мылит шею туманом сосна.

В паутине просёлков и тропок

Так легко заблудиться!

Луна синим бисером шьёт узорочье лугов.

 

Тихо лодка скользит по реке.

И от вёсел волна убегает на берег песчаный,

Утихает, и плачет, и тает.

И мальчик бежит по тропе.

Жизнь его — впереди.

А вселенная дышит щемящею песней простора

Равнодушно и холодно…

 

Только молитва — с тобой.