От кисти к перу. Знаменитые картины в литературе

Иногда писатели упоминают в своих произведениях реально существующие картины. Вокруг них может строиться весь сюжет, но чаще всего они кажутся читателю лишь незначительной деталью, частью антуража, тогда как сам автор книги придает им большое символическое значение.

Давайте поговорим о том, какие реально существующие картины можно встретить в книгах, и какое значение имеет их упоминание.

Вокруг картины «Щегол», написанной талантливейшим учеником Рембрандта Карелом Фабрициусом, строится сюжет одноименного романа Донны Тарт. В книге картина оказывается у главного героя, 13-летнего Тео – он забирает ее с собой с выставки в музее Метрополитен в Нью-Йорке, где случается терракт, в результате которого гибнет его мать.

На самом же деле «Щегол» никогда в этом музее не выставлялся – он вообще не так часто покидает пределы родной страны Фабрициуса, Голландии. С другой стороны, в книге можно увидеть отсылку к судьбе художника – сам он погиб в результате взрыва пороха в Делфте, находясь при этом в собственной мастерской, где, возможно, была в тот момент и эта картина.

Полотно написано в технике «тромплёй» – это картина-обманка, оптическая иллюзия, при которой щегол видится зрителю максимально объемным, сидящим на кормушке, словно выступающей из пространства плоского холста. Обыкновенный щегол, которого автор изобразил на картине, птица весьма умная и даже поддающаяся дрессировке, и в XVII веке, когда работа была написана, ее часто держали в качестве домашнего питомца – оттого на лапу щегла надета цепочка, не дающая ему далеко улететь со своего насеста.

Интересен и символический подтекст картины. Щегла считают одним из символов Иисуса – согласно легенде, когда Христос нес крест на Голгофу, птичка вырвала шип из тернового венца на его голове, из-за чего у щегла и появилось красное пятно вокруг клюва.

А вот французский писатель Марсель Пруст был очень восхищен творчеством Яна Вермеера.

Он и сам в свое время был поражен «Видом Делфта» (в 1921 году писал другу: «С тех пор, как я увидел в Гааге „Вид Делфта“, я понял, что видел самую прекрасную картину в мире»), а затем передал то же впечатление от картины одному из персонажей «В поисках утраченного времени» писателю Берготу.

Вообще Вермеер специализировался на портретах, и написанных его рукой пейзажей до нашего времени дошло всего два. Известно, что художник был дружен с ведущими учеными своего времени, к примеру, с Левенгуком, потому не удивительно, что для создания своих картин он пользовался таким изобретением как камера-обскура, что позволяло ему мастерски работать с перспективой, создавать потрясающие глубину и объем в своих работах.

Но, пожалуй, лучше всего Вермееру давалась колористическая составляющая его картин. В «Виде Делфта» очень много разных оттенков желтого цвета – в романе Пруста Бергот переживает, что никогда не писал свои произведения так прекрасно, как голландский мастер, осознает, что его романы были бы шедеврами, будь его слова похожи на «этот маленький желтый кусочек стены», который он видит на полотне. В результате Бергот умирает перед картиной – также и с Прустом возле этого бесценного полотна когда-то чуть не случился удар. Таким образом, для писателя картина Вермеера – глубоко личное переживание.

Пожалуй, одной из самых известных книг, сюжет которой разворачивался бы вокруг известной картины, является «Код да Винчи» Дэна Брауна.

Леонардо да Винчи, несомненно, культовая фигура, споры о наследии которого и скрывающихся в нем загадках не утихают и по сей день. Когда-то книга Брауна, в которой главный герой Роберт Лэнгдон ищет убийцу, расшифровывая послания, спрятанные в шедеврах да Винчи, стала нашумевшим бестселлером, и у писателя были все основания подозревать итальянского художника в создании различных загадок. Когда Леонардо работал при дворе Лодовико Сфорца, к примеру, для него и придворных он сочинял загадки, чтобы те могли поупражняться в логике и эрудированности. Будучи при дворе итальянского короля Франциска I художник изобретал всевозможные хитроумные устройства, должные поразить гостей правителя на званом обеде или на балу.

С другой стороны, похищение «Моны Лизы» из Лувра в 1911 году сделало картину настолько культовой в массовом сознании, что со стороны Дэна Брауна было бы опрометчиво делать ставку на любую другую картину, помещая ее в центр сюжета своей книги. «Джоконда» не только полна загадок, она еще и «хорошо продается», не будем об этом забывать.

Что касается произведений русской литературы, мы находим в скромном жилище Самсона Вырина из повести Пушкина «Станционный смотритель» репродукцию картины Рембрандта «Возвращение блудного сына».

Картина прославленного мастера Золотого века голландской живописи написана на сюжет новозаветной притчи о блудном сыне. Что бы ни совершил ребенок, прощает его отец, как прощает Бог искренне раскаявшегося грешника, вернувшегося в лоно церкви.

Картина была написана Ремрандтом около 1666 года, а спустя сто лет она поступила в собрание Эрмитажа, купленная по поручению Екатерины II. Она является частью коллекции музея по сей день, там ее и увидел Пушкин, который в последствие перенес ее репродукцию в дом бедного станционного смотрителя.

До последнего дня Самсон Вырин ждал возвращения единственной своей радости и смысла жизни, дочери Дуни, сбежавшей с приезжим гусаром, он простил бы ей все, однако, вернулась девушка к отцу слишком поздно, уже на могилу.

Но пожалуй самым главным ценителем и знатоком живописи из русских писателей был Федор Михайлович Достоевский – его романы не выстроены вокруг картин, но часто те появляются в его произведениях и несут важный смысл для понимания характера того или иного героя.

Достоевский был поражен картиной «Мертвый Христос», как и современники Ганса Гольбейна Младшего в свое время. До 1520-ого года, когда была написана картина, никто не изображал Сына Божьего, принявшего смерть, таким образом – истощенным, измученным. Его тело такое бренное, такое человеческое уже начало подвергаться разложению, а вытянутый палец левой руки как будто тянется к зрителю.

Достоевский увидел эту картину на выставке в Базеле в 1867 году. Его супруга вспоминала: «Картина произвела на Федора Михайловича подавляющее впечатление, и он остановился перед ней как бы пораженный… В его взволнованном лице было то испуганное выражение, которое мне не раз случалось замечать в первые минуты приступа эпилепсии». А сам писатель считал, что от этой картины можно потерять веру.

В романе «Идиот» главный герой, князь Мышкин, видит копию картины в доме Рогожина, страстно влюбленного в Настасью Филипповну и впоследствии убивающего ее. Вокруг полотна разворачивается бурная дискуссия между по-христиански смиренным и кротким князем Мышкиным и Ипполитом Терентьевым, молодым нигилистом и атеистом, который утверждает, что картина демонстрирует победу «слепой природы» над всем, включая нетленное тело Христа. Конечно, сам Федор Михайлович на стороне Льва Мышкина, уверенного в том, что вера, напротив, способна преодолеть все, что ее отрицает и даже законы природы.

Достоевский часто пользуется приемом раскрытия характера персонажа через описание картины. Так он поступает и в случае описания Павла Смердякова из романа «Братья Карамазовы».

«У живописца Крамского есть одна замечательная картина под названием «Созерцатель»: изображен лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборванном кафтанишке и лаптишках стоит один-одинешенек, в глубочайшем уединении забредший мужичонко, стоит и как бы задумался, но он не думает, а что-то «созерцает». Если б его толкнуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас, точно проснувшись, но ничего не понимая. Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чем он это стоял и думал, то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно бы затаил в себе то впечатление, под которым находился во время своего созерцания. Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, – для чего и зачем, конечно, тоже не знает: может, вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит всё и уйдет в Иерусалим, скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может быть, случится и то, и другое вместе. Созерцателей в народе довольно».

И все мы понимаем про персонажа, по слухам, являющегося незаконнорожденным сыном Федора Карамазова из этого сравнения – с виду жалкий оборванец, а внутренний мир так просто не разглядишь. Странный он, погруженный в себя, и не ясно, что от него ждать. Может, он святой, а может безжалостный убийца.

В «Подростке» мы «видим» еще одну картину – это «Ацис и Галатея» французского пейзажиста XVII века Клода Лоррена.

На картине запечатлена иллюстрация к эпизоду из «Метаморфоз» Овидия, согласно которому морская нимфа Галатея, влюбленная в юношу Ациса, страдала от преследований циклопа Полифема, который в итоге убил ее возлюбленного. Но на картине у влюбленной пары все спокойно – они укрыты от глаз страшного Полифема, и наслаждаются обществом друг друга на фоне идеалистического пейзажа.

Достоевскому картина эта виделась идеалом гармонии, и вслед за писателем называет это полотно «Золотой век» и главный герой «Подростка» Андрей Версилов.

«Эта-то картина мне и приснилась, – говорит он Аркадию – но не как картина, а как будто какая-то быль… уголок Греческого архипелага, … голубые, ласковые волны, острова и скалы, цветущее прибрежье, волшебная панорама вдали, заходящее зовущее солнце… Здесь был земной рай человечества: боги сходили с небес и роднились с людьми… О, тут жили прекрасные люди!.. Чудный сон, высокое заблуждение человечества! Золотой век – мечта самая невероятная из всех, какие были, но за которую люди отдавали всю жизнь свою и все свои силы, для которой умирали и убивались пророки, без которой народы не хотят жить и не могут даже и умереть!.. Ощущение счастья, мне еще неизвестного, прошло сквозь сердце мое, даже до боли; это была всечеловеческая любовь».

Герой романа видит в образах Лоррена воплощение удивительной гармонии: люди, потерявшие веру в Бога и себя самих на фоне мировых катаклизмов, вдруг оказавшись в объятиях ласковой, оберегающей природы вновь начинают заботиться друг о друге, и вновь любить друг друга. Для героя Достоевского это и шанс, и способ вновь обрести веру, даже если и отвернувшись от учения Христа, но все равно продолжая следовать закону любви.

А одним из самых любимых художников Федора Михайловича был Рафаэль Санти.

За Рафаэлем прочно закрепилась слава «художника Мадонн», и, хотя были в его творческом наследии и выдающиеся светские портреты, и монументальные фресковые композиции, пожалуй, больше всего мы знаем художника именно как создателя «Сикстинской Мадонны».

В 1879 году Достоевскому подарили репродукцию «Сикстинской Мадонны», с тех пор висела она в его рабочем кабинете над диваном. Мы встречаем упоминание этого полотна и в «Преступлении и наказании», и в «Подростке». Но особое внимание работе Рафаэля Достоевский уделяет в «Бесах».

Начал писать этот роман Достоевский сразу после очередного посещения Дрезденской галереи, где хранилась картина. Супруга писателя вспоминала о том, как Достоевского тянуло к «Мадонне»: «Вот сегодня он и придумал стать на стул перед Мадонной, чтоб ближе ее рассмотреть. К Феде подошел какой-то служитель галереи и сказал, что это запрещено. Только что лакей успел выйти из комнаты, как Федя мне сказал, что пусть его выведут, но что он непременно еще раз станет на стул и посмотрит на Мадонну».

Через отношение к полотну Рафаэля Достоевский описывает своих главных героев.

Первой картину упоминает Варвара Петровна – мать Николая Ставрогина. В разговоре со Степаном Верховенским она вскользь замечает, что тот собирается написать что‑то о дрезденской Мадонне. При этом сама генеральша не видит в произведении искусства никакой ценности. Она прямо говорит, что лик Мадонны кажется ей «хуже всех других лиц в натуре», а восхищение подобными картинами считает пережитком прошлого – уделом «закоренелых стариков».

Такое отношение отражает стремление героини идти в ногу с молодежью и революционными идеями своего времени. Ее позиция строится на утилитарном подходе: ценность имеет лишь то, что приносит практическую пользу. Чтобы проиллюстрировать эту мысль, Ставрогина сравнивает картину с бытовыми предметами: кружка полезна, потому что в нее можно налить воды, карандаш – потому что им можно что‑то записать, а изображение Мадонны, по ее мнению, никакой пользы не несет.

Совершенно противоположную позицию занимает Степан Верховенский – наставник Ставрогина. Он – приверженец романтических идеалов красоты и считает искусство высшей ценностью. Верховенский убежден, что творения вроде работ Шекспира и Рафаэля превосходят по значимости любые социальные преобразования и научные достижения: он заявляет, что они – «настоящий плод всего человечества, и, может быть, высший плод, какой только может быть».

И вот, казалось бы, маловажная деталь – репродукция на стене, обсуждение увиденной прежде картины наполняют текст новыми смыслами, глубже раскрывают характеры героев, отсылают нас к биографии автора.

Так что советую читать книги со всей внимательностью – в деталях кроется много всего интересного.

Ольга Сустретова