Иосиф Курлат: «Но сквозь годы и годы души моей свет будет долго еще до тебя добираться...»

  

В душах ваших не строкой останусь

В предначертанном судьбой году

И с землею этой не расстанусь:

Вышел из нее — в нее уйду.

 

17 октября — день рождения Иосифа Борисовича Курлата (1927—2000), поэта, прозаика, переводчика. Его стихи для детей часто появлялись в прессе, сборниках и альманахах; выходили отдельными изданиями. Его учителем был сам Корней Чуковский. Это его, начинающего литератора, К. Чуковский назвал собратом. В молодости Иосиф бывал на даче у Бориса Пастернака, где слушал стихи из «Доктора Живаго». Биографию Иосифа Борисовича лучше узнать из его повести в стихах «Истоки нежности» (1985) и романа «Казнить Нельзя Помиловать».

Иосиф Борисович Курлат родился 17 октября 1927 года в Луганске в семье педагога. Не совсем обычные фамилия и отчество достались поэту от отчима. Отец его был репрессирован и расстрелян в 1937 году. Фамилия подобная журавлиному кличу оказалась символичной… Его детство выпало на 30-е годы XX века, период индустриализации Донбасса. Закладывались новые шахты, строились и модернизировались заводы и фабрики. Иосиф рос в Луганске на улице Московской. В краснокирпичном доме «Красный паровозник» прошли его детские и отроческие годы. Тайком от родителей он с друзьями бегал посмотреть на первый луганский трамвай. Маршрут № 1 протяжённостью 7,2 км как раз проходил по соседней улице Фрунзе и соединял между собой Паровозостроительный завод и улицу Ленина.

 

Самый во всем городе большой,

Четырехподъездный, трехэтажный,

С теплой батарейною душою…

Он над всей округой возвышался,

Крышей был, как флаг октябрьский, ал.

«Красный паровозник» назывался.

На Московской улице стоял.

 

Было всё таким обыкновенным —

Обернулось клятвенно святым...

Дом и двор в Луганске довоенном.

Город с Бродом Каменным Крутым.

 

К началу войны Курлат закончил семилетку, а в октябре 1941 года, вместе с матерью и сестрой эвакуировался из Ворошиловграда в Среднюю Азию. В Ташкенте учился в ремесленном училище связи, в военно-морской и артиллерийской спецшколах. В конце 1943 года, изменив дату рождения, он добровольно пошел в военкомат. «О, молодость лишений и невзгод! Измята ты войною, но не смята… Тебе шестнадцать. Сорок третий год. Мальчишки у дверей военкомата. И гонят их: коль выйдет срок, найдем и сами вас, и вызовем повесткой! Но мы опять с тобой сюда идем, подыскивая новый довод веский». Его направили в Алмаатинское стрелково-пулеметное училище. В мае 1945 он стал командиром взвода, «горевал жутко, что не успел повоевать, как следует...». В неполных 18 лет, в звании гвардии младшего лейтенанта, он командует стрелковым взводом при освобождении Праги. Там и закончил войну.

После демобилизации Иосиф Курлат возвращается в Ворошиловград, работает учеником слесаря на Ворошиловградском паровозостроительном заводе имени Октябрьской революции (ныне Луганский тепловозостроительный завод). В 1946 году поступает в Харьковский институт иностранных языков. В альманахе «Особняк» были опубликованы в 2017 году письма Курлата дочери Наталье. Здесь он приводит подробности быта своего обучения в Харькове в 1947 году: «…Часто вспоминаю свою студенческую жизнь, когда я учился сначала на стационаре — в Харькове (с 1947 г.), а потом в Москве (с 1955). В Харькове в инязе наше общежитие было в глинобитном бараке, и сильно холодно было в ту зиму, свыше 20 мороза, иней толщиной с палец выступал с утра на внутренних стенах. В нашей комнате (со мной жили ещё трое парней-фронтовиков) мы повесили плакат: «Великий полярник Амундсен сказал: «К холоду привыкнуть нельзя — его можно только терпеть». По такому страшному морозу я был тогда ещё в своей форменной офицерской шинельке. И вот «за активную общественную деятельность» меня неожиданно премировали «промтоварным» талоном, дававшим право на покупку в магазине осеннего пальто (хлеб тогда, кстати, тоже продавали только по карточкам, и нам вечно его не хватало) — за 596 р», — вспоминал Курлат.

После обучения в Харькове Курлат за относительно короткий промежуток времени работает на строительстве Каховской ГЭС простым бетонщиком, учителем английского языка в Луганске, инструктором горкома комсомола в Черновцах, газетчиком в Запорожье, Черновцах, Киеве… Литература всё больше и больше вовлекает его, заставляет всё больше и больше работать над стихотворными пробами.

Стихи он начал писать со школьной скамьи. Именно в это время поэтический дар давал о себе знать и в тяге к слову и в первых попытках стихосложения. Первое стихотворение Иосиф напечатал в 1950 году в газете «Луганская правда» Тогда же перевел на русский две первые книги Павла Тычины. Именно Тычина обнаружил у начинающего автора задатки настоящего детского писателя. В столицу, поступать в Литинститут Курлат поехал с рекомендацией Павла Тычины.

В 1955 году он поступил в Литературный институт имени Горького, где в это же время учились Белла Ахмадулина, Юнна Мориц, Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Лина Костенко. Здесь Иосиф Курлат находит наставников и творческую среду, так необходимую начинающему писателю. Он оказывается в гуще литературных событий, заводит знакомства, читает, вступает в дискуссии и пишет... Это о Курлате, как о сокурснике Белла Ахмадулина говорила: «Я вспоминаю его молодым, добрым, очень доверчивым и простодушным…». Белла Ахатовна вспоминала, что её привлекало в этих отношениях то, что Иосиф был старше, и очень мягко и снисходительно относился к ним, восемнадцатилетним. Ко времени поступления в институт Курлат уже прошел войну, имел высшее образование. Учился у руководителя семинара Сергея Васильевича Смирнова, доцента, автора многих поэтических сборников и поэм, был старостой семинара. Времени учёбы в Литинституте и людям, с которыми ему довелось встретиться, посвящён роман-хроника Иосифа Курлата «Казнить Нельзя Помиловать». В ней Курлат пишет об этом времени, о горячих спорах, тяге к истине. Истине, на которую, им казалось, они имеют первостепенное право, после пережитого в жуткой войне, забравшей так много жизней их сверстников. Они хотели добиться этой правды, какой бы она ни была, и за себя, и за всех погибших. Конечно, этот горячий максимализм не мог не столкнуться с холодным опытом старших товарищей по литературе.

Споры, впрочем, разгорались и среди молодёжи. Любопытный пример в письме Иосифа Курлата дочери Наталье (1998 год): «Вспомнилась одна штучка, сочинённая в шутку в 1955 году на творческом семинаре у Александра Коваленкова. Были на нашем курсе очень занудные и сволочные молоденькие поэты, которые вздорно критиковали Беллу [Ахмадулину] и Юнну [Мориц] всякий раз. Вот я и сочинил на лекции четыре строчки, когда задали привести пример точной рифмы:

Только Вова Фирсов стих —

Кузнецов читает стих.

А скажите, то не вы ли

На Тверском под вечер выли?»

Так, небольшим теплым штрихом Курлат отобразил литературные баталии, которые и поныне знакомы в формате противостояния поэтов-авангардистов, ведущих поиск новой формы (а значит — экспериментирующих) и поэтов, избравших путь традиционного стихосложения. И тут же, в свете этого доброго юмора, перед нами предстает атмосфера творческого и демократического общения молодых писателей.

С Беллой Ахмадулиной, Юнной Мориц и Евгением Евтушенко Курлат продолжал поддерживать дружеские отношения на протяжении всей жизни. В середине октября 1989 года Евгений Евтушенко навестил Курлата в Северодонецке. Жена Иосифа Борисовича рассказывала, что при встрече с ним Евтушенко всегда широко раскрывал руки и начинал читать по памяти стихотворение Курлата «Весенняя тревога». По её мнению, это было ритуалом, а «между ними (Евтушенко и Курлатом) было скорее приятельство, чем дружба».

Закончил литературный институт Иосиф Борисович не сразу. Во времена хрущевской оттепели он постоянно подвергался притеснениям: то в фельетоне представят с нелицеприятной стороны, то выговор вынесут, руководство института напоминало о его неблагонадежных стихах и аполитичном бездействии. Обидевшись на всех, через полтора года учёбы Курлат написал заявление о переводе его на заочное отделение Литературного института. О своих невзгодах он рассказал директору Литфонда В. М. Озерову. Виталий Михайлович, стремясь помочь Курлату, «выбил» ему командировку в редакции «Молодая гвардия» на один месяц в Донбасс. В редакции «Комсомолец Донбасса» Курлата сразу предложили место литературного сотрудника в отделе по работе с письмами. Молодой поэт с рвением берется за работу, активно участвует в литературном процессе дончан. Но на одном из совещаний молодых поэтов республики Юрий Збанацкий, заместитель председателя Союза писателей Украины, привел достаточно критических высказываний, направленных на то, чтобы обвинить И. Курлата в безыдейности его поведения. Эти слова были как приговор судьбы: перестали издавать и печатать его стихи в Киеве, донецкое издательство расторгнуло договор об издании книги. В Донецке укрепилось мнение о Курлате как антипартийном и антисоветском человеке. Иосифу Борисовичу становилось все труднее оставаться в этом городе.

В московском «Детгизе» благодаря авторитету К. Чуковского в это время стали выходить одна за другой его книги «Гостеприимная песенка», «Плохие гости», «Звездный мальчик», «Беспокойный сосед». Но больше нигде не печатали ни единой строчки. Рецензии на рукописи были негативными. Не выдержав постоянного давления, поэт подает заявление об уходе. В областной студии телевидения формировалась редакция народного хозяйства, Курлата приняли на должность редактора. Работа была связана с поездками по области для написания сценариев к документальным фильмам. Через короткий срок Иосиф Борисович вновь вернулся редактором в газету «Комсомолец Донбасса». В 1961 году он защитил диплом и с отличием окончил литературный институт. Донецкий период творчества был насыщенным для поэта: его принимают в Союз писателей, он создает литературное объединение «Обрій». Участники «Обрія» Лев Беринский, Васыль Стус, Галина Гордасевич, Марк Вейцман, Олег Орач, Владимир Мищенко и другие внесут немалый вклад в развитие украинской литературы, станут известными людьми.

Однажды корреспондент «Комсомольской правды» Виктор Богачук пригласил Курлата в молодой строящийся город Северодонецк почитать стихи делегатам городской комсомольской конференции. После его выступления секретарь горкома комсомола Эльза Резникова предложила Курлату остаться для работы в Северодонецке: необходимо было наладить выпуск городской газеты «Комуністичний шлях». Кроме работы, пообещали решить вопрос о предоставлении двухкомнатной квартиры. В Донецке Иосиф Борисович жил вместе с женой Раисой Владимировной в съемной однокомнатной квартире. Квартирная проблема заставила Курлата согласиться на переезд. Все это случилось в начале 1965 года, а 1 апреля 1965 года вышел первый номер газеты «Комуністичний шлях». Где-то в 1965 году в семье поэта родился сын Вадим.

Курлат был необыкновенно талантлив. Немалую роль в его становлении сыграли знакомство и общение с Павлом Тычиной, Ярославом Смеляковым, Борисом Пастернаком, Давидом Самойловым, Булатом Окуджавой. Понять детскую литературу и её читателей Курлату помогло общение с признанным экспертом детской души Корнеем Ивановичем Чуковским. В книге «Казнить Нельзя Помиловать» Иосиф Курлат вспоминает: «К Корнею Ивановичу Чуковскому я, например, ходил, как на работу: каждый понедельник ровно к семнадцати часам. Читать стихи он мне не давал: отбирал у меня все принесённое с собой и сам читал нараспев — очень громко, размахивая при этом своими большими и длинными руками. Прочитает стихотворение и, как школьный учитель, объявит оценку: четвёрка! Или: «А за эту штуковину вы больше тройки не заслужили». Если же стихи ему нравились по-настоящему, а такое хоть и редко, но бывало, читал их и во второй, и в третий раз. И с тем же неподдельным энтузиазмом. И радовался моим удачам, словно своим собственным. Осенью и зимой 1955 года мы с Чуковским много говорили о детской поэзии — о её сущности, характере, назначении, специфике и проблемах. Корней Иванович часто вызывал меня на спор, и я, к его большому удовольствию, принимал этот вызов…»

Курлат сообщает об одной из бесед с Чуковским, во время которой Корней Иванович предложил молодому писателю объединить его небольшие произведения в цикл «Маленькие сказки для больших детей» и предложить их редакции журнала «Огонёк».

— Вы думаете, напечатают?

— Пожалуй, нет, — усмехнулся Чуковский. — Но если внизу дописать: «Перевод с хинди», то напечатают обязательно. — И Корней Иванович расхохотался, довольный хитрой ловушкой, замышляемой для уважаемого журнала.

— Но это же унизительно, Корней Иванович!

— Трудно вам придётся в литературной жизни, Курлат, — вздохнул Чуковский. — Несговорчивый вы человек. А впрочем, кто знает: может, это и к лучшему?», — привёл их разговор Иосиф Курлат.

Чуковский предложил помощь молодому писателю в издании рукописи книги. Курлат, застыдившись того, что признанный авторитет его «как маленького, поведёт в издательство», не явился в условленное время на встречу. Книгу он всё равно издал — позже. Но совесть Курлата осталась чиста.

В 1956 году вышел первый поэтический сборник «Рождение песни» (Киев: изд. «Молодь»). А в 1957 появляется детский писатель Иосиф Курлат, заявивший о себе книгой «В гостях у сказки», вышедшей в Амурском книжном издательстве. Стихи Курлата сразу нашли отклик у детской аудитории. Большими тиражами, один за другим, выходили сборники, сделавшие автора известным и популярным далеко за пределами страны. «Три дороги» (1957), «Село облако на крышу» (1958), «Машенька-ромашенька» (1959), «Весёлый завод» (1959), «Хороший рисунок» (1961), «Гостеприимная песенка» (1961), «Счастливый поезд» (1962), «Баллада о проводах» (1962), «Мы и сами с усами» (1963), «Беспокойный сосед» (1963), «Кленовые листья» (1965), «Кому что снится» (1965, 1991), «Звёздный мальчик» (1967), «Лунные дорожки» (1967), «Лягушкино горе» (1969), «Пшеничное зерно» (1969), «Настоящие мальчишки» (1969, 1987), «Каменный доктор» (1970), «Золотая рыбка» (1972), «Чтоб любовь не погибла» (1972), «С кем говорит море» (1974), «Пирамиды» (1975), «Вечерний разговор» (1976), «Песня доброго утра» (1977), «Яблоки-антоновки» (1977), «Сентябрь» (1981), «Скрипачи весны» (1982), «Школа под открытым небом» (1983), «У пионерского костра» (1987), «Стихотворения» (1987), «Встреча с юностью» (1989) и другие сборники стихов, адресованные как детям, так и взрослым читателям. 

Иосиф Курлат известен в первую очередь как поэт, светлый и добрый. С первых шагов своего творчества он усвоил и передал своим ученикам, что для детей надо писать так же хорошо, как и для взрослых, но ещё доверительнее и намного лучше. Основными темами его детских стихов были смелость, честность и героизм; автор писал о юных героях и людях, увлечённых своим делом (врачах, полярниках, конструкторах). В его сборниках много стихов о бережном отношении к природе, о цветах, деревьях, птицах, животных, красивые поэтические зарисовки о временах года. Есть и стихи о детях, написанные с юмором, без назидательности. Его стихи запоминаются сразу, как у С. Маршака, А. Барто, других классиков детской поэзии.

Перу Курлата принадлежат романы «Казнить нельзя помиловать» и «Берёзовая палочка», повесть-сказка «Старый Бульбуль и его друзья» (1961), повести «Шесть провокаций», «Витькины каникулы», «Страна Лаэдия» и «Всё живое на земле». Люди, с которыми прошла его молодость, стали героями романа «Казнить Нельзя Помиловать» (первое название «Воспоминания о Литинституте): Борис Пастернак, Константин Паустовский, Корней Чуковский, Михаил Светлов, Ярослав Смеляков, Белла Ахмадулина и многие другие литераторы. «Я просто был обязан обо всем этом написать. И я — написал. Буду безмерно рад, если у этой моей мемуарной книги найдутся свои неравнодушные читатели», — написал он в предисловии к роману, опубликованному в Северо-Донецком Литературно-художественном альманахе «Мрiя» (№1, 1999; № 2, 2000). Книга «Истоки нежности» имела посвящение: «Татьяне Литвиновой — другу, поэту, жене». Последней изданной книгой стала «Когда добры ко мне бывали…: стихи», Л., 2012.

Первая жена — Раиса Владимировна Кайдаш, второй женой стала поэтесса Татьяна Литвинова. Дети: Вадим, Наталья, Тимур. Сын Вадим стал поэтом, его стихи философской направленности были опубликованы ещё при жизни отца. Дочь Наталья Курлат была заводской журналисткой, стала лирической поэтессой, в её творчестве, как у отца, есть стихи для детей.

У Иосифа Курлата есть строка: «Да здравствуют люди высокой души!» Всю жизнь он посвятил именно таким лирическим героям, и таким был сам: романтиком, человеком с беспокойным сердцем. Он обладал подлинным бескорыстным счастьем — отдавать окружающему миру больше, чем брать от него. Иосиф Курлат сравнивал себя с Дон-Кихотом. Донкихотство его проявлялось в благородстве, в щедром раздаривании своих идей. Он и запомнился как герой рыцарского романа: красивый, сильный с неутомимым и пытливым умом, добрым взглядом и щедрым сердцем. Неугомонный Курлат, поехавший вместе с северодонецкими строителями на восстановление разрушенной землетрясением столицы Узбекистана, писал: «Горжусь, что в здание Ташкента я положил и свой кирпич». Человек многогранный, динамичный, неравнодушный, увлекающийся, он испытывал огромную радость от всего, чем занимался: открытие юных дарований, игры в бильярд или в шахматы, по которым был кандидатом в мастера спорта, увлечение рыбалкой и езда на велосипеде. Иосиф Борисович брал от жизни все самое интересное и самое замечательное, а взамен щедро одаривал своей работой, талантом.

Иосиф Курлат был спортивным человеком, у него были разряды по разным видам спорта. Но предпочтение он отдавал велосипеду. Велосипед для него был не столько транспортом, сколько стилем жизни. Свое увлечение Курлат передал и семье. Все вместе они могли поехать на озеро в село Окнино, по грибы, за подснежниками или просто побыть на природе. Иосиф Борисович на велосипеде мог съездить на рыбалку за 35 км, а ему уже было далеко за 50. На 50-летний юбилей И. Курлата его ученики подарили ему велосипед. К велосипеду привязали стилизованные крылья и назвали велосипед Пегасом. В поздравлении они желали творческого вдохновения, удачи на крыльях Пегаса.

Творческое вдохновение, увлеченность, энергия Курлата — всё это притягивало к нему людей. Близкие отношения связывали Курлата с Л. Н. Вышеславским, поэтом, литературоведом, переводчиком. Они постоянно переписывались, дарили друг другу свои только что вышедшие из печати книги. Эти отношения сложились еще с 1954 года, когда Курлат готовил к печати свою первую книгу. В рецензии Леонид Николаевич писал: «Уверен, что у Иосифа Курлата большое поэтическое будущее. С нетерпением буду ждать выхода этой значительной, интересной и необходимой читателям книги». Многие годы Вышеславский был главным редактором журнала «Советская Украина», который был переименован и стал называться «Радуга». На его страницах неоднократно печатались стихи Курлата.

Иосиф Курлат был добровольным наставником молодых литераторов Луганщины. Обучая их искусству слова, он напутствовал и наставлял каждого на литературную стезю. Десятки известных литераторов называют его Учителем с большой буквы, человеком, который вдохновил их на творчество. Иосиф Борисович верил в молодежь, многое делал для становления молодых поэтов. Отыскал и взрастил зерно поэзии у многих своих учеников, таких, как Татьяна Литвинова, Андрей Муренков, Андрей Медведенко, Владимир Мищенко, Галина Гордасевич, Николай Ночовный и другие. Он всегда поддерживал молодые таланты. Подарил личную-привычную пишущую машинку поступившей в Литинститут Юлии Пиляевой, уступал новичкам свою очередь на издание книг. Курлат подружился с луганским писателем Владиславом Титовым — бывшим шахтером, который, предотвращая аварию в лаве, лишился обеих рук и свою первую повесть «Всем смертям назло» писал зажатым в зубах карандашом. Многолетняя дружба связывала Иосифа Курлата и поэта Андрея Медведенко.

Иосиф Борисович давал толчок к развитию, оценку написанному, не считаясь со своим личным временем. Он «болел» за каждое удачное стихотворение, угадывая своим профессиональным чутьем ценное. Увидев в стихе интересное слово, рифму, метафору, как говорится, зерно, он старался сделать стих лучше, совершеннее. Мог запросто подарить красивую рифму, удачный образ, интересную метафору… Советовал, подсказывал, помогал сделать из стиха «маленький шедевр». Мог дать справедливую оценку и честно сказать что-то вроде: «Ничего в этом стихе нет. Это — безделка. Ты почитай поэтов...»

Из воспоминаний Светланы Григорьевой: «Живя в Северодонецке, невозможно было не знать Курлата. Его поэтический талант, профессионализм, вес в обществе были непререкаемыми. Конечно, будет излишним говорить об огромном влиянии, которое оказывал Курлат на поэтов — начинающих, ретивых и упрямых, супергениальных и не очень… Как правило, по воскресеньям я приходила в его скромную однокомнатную квартиру в доме по Советскому проспекту, где был «дежурный» магазин. Если появлялась позже, могло оказаться так, что к Иосифу Борисовичу пришли другие люди. Безмолвным «слушателем поэзии» становился белый кот Филипп. Иосиф Борисович был авторитетом, но в тоже время умел общаться на равных. Если охарактеризовать одним словом, я бы сказала, что это были доверительные отношения. Он располагал к себе своей искренностью, открытостью, мягким юмором, в нем не было пафосности и заносчивости. Помогал он не только в поэзии, но и в жизни. Давал мудрые советы, трезвую оценку происходящим вещам. Без лишних иллюзий и представлений. Пытался меня, постороннего человека, трудоустроить, и по-видимому, давал рекомендации. Как только вышел мой первый сюжет в новостях на кабельном телевидении, Иосиф Борисович сразу же позвонил и поздравил. ...Конечно, будет неверным изображать Курлата эдаким добрячком с полным «одобрямсом». Порой его оценки, характеристики были резкими и нелицеприятными. Но говорилось это совершенно спокойно, без эмоций и злобы. Возможно, потому и врезалось в память».

Активный и непоседливый, с хорошими организаторскими способностями, Иосиф Борисович организовал в городе детскую студию литературного творчества «Джерельце», потом городской клуб молодых литераторов, который со временем превратился в литературную студию «Ровесник», а потом в литературное объединение «Обрій». Значительным событием в культурной жизни города Северодонецка было издание литературно-художественного альманаха «Мрія», главным редактором которого был именно Иосиф Борисович. Организовывал конкурсы детской поэзии. Со временем городской конкурс стал всеукраинским фестивалем юных поэтов, по результатам которых издавались сборники поэзии «Родничок».

Светлана Григорьева: «Конкурс детской поэзии «Родничок» был детищем Иосифа Борисовича. Он испытывал огромную радость оттого, что юные поэты читают свои стихи со сцены, общаются с мэтрами, видят свои стихи напечатанными в ежегодных сборниках «Родничка», что крепнет и набирает силу их талант… Он искал и находил юные дарования. Искал и находил меценатов, благодаря которым издавались книжечки детских стихов, и любовно дарил эти сборники. Как и свои книги.

Помня о своем первом опубликованном стихотворении в «Луганской правде», Иосиф Курлат, как никто другой, понимал важность напечатанных строк для юной личности, ее стремление к самовыражению, совершенствованию. Он не жалел сил и времени, чтобы организовывать конкурс «Джерельце», а также для того, чтобы работать с молодыми поэтами. Более того, он подыскивал человека, которому мог бы передать это детище. Говорил даже, что постарается «выбить» полставки или четверть ставки в отделе образования, чтобы эта работа оплачивалась. Сам же Иосиф Борисович, будучи педагогом (преподавателем английского языка) и изнутри зная все трудности учительского сизифого труда, понимал, что работа с детьми, тем более в такой тонкой сфере, как поэзия, требует особых знаний, таланта, хотел передать свой опыт и знания продолжателю его дела.

Работу по подготовке любимого «Родничка», девизом которого было «Дети всех народов и стран, соединяйтесь!» и который вырос до Всеукраинского фестиваля поэзии, Иосиф Борисович не мог пустить на самотек. Когда он начинал говорить о затруднениях, то всегда добавлял что-то вроде «только не подумай, что я клянчу деньги, «я не плачусь»... Старался успеть сделать больше доброго и полезного, «горел» творчеством. Однажды, после последнего в его жизни «Родничка», он спросил меня: «Света, а как … я? Еще ничего?». И может, впервые мне пришлось сказать ему неправду…

Складывалось впечатление, что вокруг него всегда «кипела» литературная жизнь. Он радовался успехам своих учеников, как юных, так и взрослых поэтов, содействовал публикациям их творений. В тот период Иосиф Курлат возродил в Северодонецке работу литературного объединения «Обрий», которое, по всей видимости, переживало не лучшие времена. На занятия «Обрия» он старался собрать как можно больше людей. Не выделяя ни «звезд», ни любимцев, деликатно относился к каждому автору. Разбирали поэзию Натальи Кулаковой. Разбирали прозу молодых авторов. Говорили о творческой работе. Иосиф Борисович был и требовательным, и внимательным. Замечание делал мягко и тактично. А если стих был удачным, то было видно его огромное желание, чтобы поэт «прозвучал», чтобы его стихотворение услышали и оценили все присутствующие.

Иосиф Борисович читал свои стихи (чтобы собратья по «Обрию» не подумали, что их руководитель — «потухший вулкан»), говорил о своих планах не только как человек, возглавлявший литобъединение, но и как редактор стихов, которые готовились в журнал «Бахмутський шлях» (посвященный северодонецким литераторам), а впоследствии как редактор литературно-художественного альманаха «Мрия».

До сих пор, через столько лет, очень трудно говорить об Иосифе Борисовиче в прошедшем времени. При этом прекрасно понимаешь и осознаешь, что, к великому сожалению, таких людей больше не будет. Остались его стихи — добрые, чистые, светлые, которые можно читать и перечитывать. И каждый, кто соприкоснется с его творчеством, будет открывать для себя Поэта».

Издательский Дом «Надежда Украины», детские газеты «Калейдоскоп», «Дударик», «Свитанок», «Божья коровка» — это тоже плоды энергии, инициативы Курлата. Он основал литературную премию имени Бориса Горбатова. Заложенное Курлатом, его неустанными хлопотами и заботами —не на одно поколение. В первую очередь — в нравственном, гуманитарном смысле.

В творческом наследии Иосифа Борисовича — более пятидесяти поэтических сборников, романов и повестей, а также книжек, адресованных детям. Книги Иосифа Курлата издавались в Киеве, Москве, Ленинграде, Донецке, Махачкале, Ижевске, Краснодаре; Монголии, Венгрии, Болгарии, Чехословакии. До конца своих дней он каждый год радовал читателей (и взрослых, и детей) новыми произведениями. Совокупный тираж его книг значительно превысил два миллиона экземпляров.

Его стихи переведены в разных странах. Он и сам активно занимался переводческой деятельностью, выходили его переводы с украинского, адыгейского, аварского, греческого, удмуртского и других языков на русский. Был членом Союза писателей СССР и национального Союза писателей Украины. Лауреат премии имени «Молодой гвардии».

К сожалению, в последние годы жизни судьба его была отмечена отсутствием громкой славы и бедностью. С развалом Советского Союза у Иосифа Борисовича начались дни душевного выгорания. На 9-й съезд писателей Украины, проходивший в Киеве в 1986 г., были приглашены все члены Союза писателей. Курлат ездил со своей женой — поэтом Татьяной Литвиновой. Литераторы надеялись, что после съезда СПУ много негативного можно будет сломать, преодолеть, разрушить в литературной жизни, потому что без этого строить новое не только тяжело, но и невозможно. Но гибель страны повлекла за собой развал прежнего книжного рынка, гибель издательств. Сузилась сфера издательских возможностей, творческого обмена. Как следствие — писатель потерял возможность жить своим трудом. Последние девять лет жизни — при так называемой украинской «незалэжности» — трудное, тяжелое время в жизни писателя. Курлат привык жить по совести, честно и порядочно, не стелясь перед властью, не угождая чиновникам. Он имел возможность стать «писательским чиновничком», что-то вроде придворного поэта. Но прогибаться было не в его стиле. Нахлынувший мрак «свободы и демократии» лишал пропитания, но он не мог отобрать у него способности мыслить и творить, хотя ему приходилось переживать нелегкие моменты жизни. Умер сын, сам поэт попал в больницу, в хирургию.

В 2017 году были опубликованы письма Курлата дочери Наталье. В письме за 1999 год такие ужасные строки: «…Вчера, работая над «Родничком», прихватил и часть ночи. А в 7 утра раздался звонок в дверь: пришла нищая, такая захудалая на вид, что я отдал ей последний оладик, приготовленный с вечера на завтрак. Голова трещала ужасно. Всё же сочинилось четверостишие:

…И снизошла благодать,

Только за что, не пойму.

Нечего нищенке дать,

Нечего есть самому…»

Вот такой вот быт писателя, участника Великой Отечественной войны, автора десятков книг. Такова действительность некогда процветавшего крупного донбасского города Северодонецк. И всё это — задолго до того, как украинский нацизм принёс в Донбасс войну.

«…Временами становится жутко тоскливо, и я спасаюсь работой. Над своей книжкой тружусь каждый день, постепенно продвигаюсь вперёд: пишу новые стихи, переделываю старые, разбираю бумаги архивные, печатаю на машинке, вычитываю. Эта работа приносит радость и удовлетворение. Заедает быт. Но всё это — пустяшные события, которые учусь переносить с юмором», — признаётся Курлат дочери в другом письме.

Творчество оставалось единственным выходом из этого плена бытия, преодолением его. Именно творчество давало ему в этих условиях ощущение не напрасно прожитой жизни и даже большего — счастья. «А вообще, всё у меня было и есть. Умру — скажут: вот что у него было? А ты не слушай, у меня было всё, я очень счастливый человек, запомни это. Я думаю, ты довольна мною сейчас: я держусь, делаю полезные дела и стараюсь реже болеть», — написал он дочери Наталье в 1999 году.

Иосиф Борисович Курлат умер в Северодонецке 30 апреля 2000 года. Его помнят и чтут, тем более в Северодонецке, где он прожил свои основные годы. Оценивая тот вклад, который был сделан Иосифом Курлатом в развитие культуры Северодонецка, в 2009 году имя Иосифа Борисовича Курлата было присвоено Северодонецкой городской библиотеке для юношества. С его именем были связаны и проводимые здесь открытые фестивали детской поэзии. Стихи его не устарели и по сей день, и о войне, и о природе, и о героических людях и тружениках.

 

Папе в день рождения, который мы 25 год проводим не вместе

Пусть во мне говорит мой отец:

Говорит мне, что я молодец…

Пусть укажет, где нужно быть лучше…

Пожурит — надо больше кушать…

 

Пусть подсунет двадцатку украдкой,

Со стихами прочтет тетрадку,

Пусть попробует научить,

Как мне смерть его пережить.

 

Говори во мне, говори,

Ты живешь у меня внутри,

Мы с тобою во многом похожи,

Я так остро все чувствую тоже,

Есть одно лишь отличье с тобой —

Проще мне оставаться немой.

 

А ведь эта октябрьская просинь

Так о ней рассказать тебе просит.

Все, что не переплавлю я в строки

Мне свои выставляет упреки.

 

Я могу промолчать — и молчу,

Я чужими стихами лечу

Свои раны, но ты — говори

Мне тихонько слова изнутри.

Наталья Курлат

 

Памяти И.Б. Курлата

Вечность и смирение постиг.

Жил. А горечь гнула, как котомка.

Но её смиряя каждый миг,

Не утратил святости ребёнка.

Что взвалил на плечи, то и вынес.

Отлюбил, мятежной силой сбит.

Тот росток, что самосевом вырос,

Над могилой — клёном зашумит!

Андрей Медведенко

 

Было всё так красиво и солнечно!

Р. А. Ярушниковой, моей маме

 

Помню, в детстве по ягоды с матерью

Ранним утром к Ольховке идём —

Я тогда научился подсматривать

За цветами и за зверьём.

 

Шли мы узкими тропками новыми

По лугам и по поймам реки,

И цветными своими обновами

Нам хвалились в пути мотыльки.

 

И неистово, будто бы нанялись,

Посреди островков луговых

Васильки нам до пояса кланялись

В синих-синих шапчонках своих.

 

Глаз задумчивых выкатив бусинки,

Совершенно не глядя на нас,

По-восточному серые суслики

Совершали у норок намаз.

 

И подсолнухи с искренним рвением

По команде, что подал кулик,

Как солдаты, держали равнение

На блестящий начальственный лик.

 

Было всё так красиво и солнечно,

Так чудесно, так ярко вокруг,

Что и сам я, как рыжий подсолнечник,

Застывал в изумлении вдруг...

 

Бессмертники

Давным-давно, в степи по-над Донцом,

Я собирал бессмертники с отцом,

Сиреневой, небесной чистоты,

Простые, но красивые цветы.

 

Как хорошо нам было и легко!

Как нам дышалось вольно, глубоко!

Как по степи бежалось без труда!

Как нам шагалось весело тогда!

 

Гляжу я в степь, а думаю одно:

Как это было всё-таки давно!

Всё та же тишь на берегах Донца,

Но нет на свете моего отца...

 

Сухой букетик на моём окне

Напоминает о счастливом дне.

К нему, сиреневым цветком маня,

Он возвращает мысленно меня.

 

Весёлый, с непокрытой головой,

В том дне отец мой всё ещё живой,

И на плече моём — его рука,

И жизнь казалась вечной, как река.

 

Я никогда — у дня того в долгу —

Не уступлю, не струшу, не солгу:

Какая б ни случилась вдруг гроза,

Передо мной отцовские глаза.

 

Уверен я, что в мире всё звучит.

Всё голос подаёт, а не молчит.

И память о моём отце, она

В душе не умолкает, как струна.

 

Звучат особо над рекою степь,

И сталь косы, И у причала цепь,

И пастуха шалаш, и сена стог,

И луг зелёный, и в тумане лог.

 

И тучный колос, солнцем налитой.

И лист берёзы, смугло-золотой.

Я снова — мальчик и вдвоём с отцом

Бессмертники ищу по-над Донцом.

 

* * *

И рубеж, и межа, и веха —

Пожелтевшие адреса:

Возвращают они, как эхо,

Нашей юности голоса.

 

Нашей юности громогласной,

Нашей юности непростой,

Под звездою шагавшей красной

И ложившейся под звездой.

 

Наша юность словами объята:

Батарея... Взвод... Эскадрон...

А какие были ребята:

Как обойма — к патрону патрон.

 

Ни письма теперь, ни записки:

Задержала почту война.

Пьедесталы и обелиски —

Вечно юные имена.

 

И живые цветы, и флаги,

И гранитная эта роса,

И вот эти листки бумаги —

Нашей юности голоса.

 

* * *

Как много выпало печали

И всяких бед — с ума сойти! —

И в эти дни, в конце пути,

А главное — в его начале.

 

Я жил надеждами одними.

Две чаши выпито до дна,

Как две судьбы... А между ними

Была война.

 

Злата Прага

И все ж мы встретились с войною,

Чтоб свой сполна исполнить долг,

И стал моей семьей родною

Гвардейский сто десятый полк.

 

Пришла и мне бумага сверху:

Полдня пути — и я в полку.

И взводу провожу проверку,

Планшет поправив на боку.

 

Черноволосых тут и русых,

Их ровно тридцать — как один:

Семь русских, восемь белорусов,

Шесть украинцев и грузин,

Узбек, татарин, два еврея,

Два латыша, якут, казах…

С трудом построил во дворе я

Взвод у начальства на глазах.

 

Пострижены не по уставу,

Расстегнуты подворотнички…

Как слушать я себя заставлю

Вас, фронтовые «старички»?

 

Завелся с первого завода —

И все испортишь как назло…

…Как звали прежнего комвзвода?

Вот уж кому не повезло!

 

Войну со взводом начал в Бресте,

Держал со взводом Сталинград,

А здесь вчера убит на месте

Шальною пулей, говорят.

 

— Мои друзья-однополчане,

Коль с вами нас судьба свела,

Почтим минутою молчанья

Бескоровайного Павла.

 

Вы столько пережили вместе

Друг другу были вы подстать.

Таким, как он, сказать по чести,

И я хотел, ребята, стать —

И крикнул, не жалея глотки,

Ефрейтор и помощник мой:

— Рравняйсь! Стать смирно! Снять пилотки! —

И сам застыл в тиши немой.

 

И, по глотку хлебнув из фляги

Горючей жидкости хмельной,

С полком мы зашагали к Праге:

Я — впереди, а взвод — за мной.

 

В первом же бою комвзвода контузило, он не досчитался после боя украинцев, и русских двух, и латыша:

 

Бой отшумел, и оставалось

Теперь нас только двадцать пять.

 

И это всё, что называлось:

«Гвардейский полк, назад ни шагу!»

Нам оставалось лишь лежать

И молча проклинать отвагу...

 

...Цветы и флаги поднимая,

Оно с солдатами пришло,

Незабываемое мая

Неповторимое число.

 

Бойцы снимались у рейхстага

Пять дней уже. А может, шесть.

А нас встречала Злата Прага,

И ей мы отдавали честь.

 

На всех хватало счастья в общем,

Гвардейском боевом строю.

Навеки связанные кровно,

Мы папиросы молча жгли.

…И было нас семнадцать ровно,

А остальные не дошли.

 

* * *

Я сегодня не праздника ради

И не ради торжественных дел

При медали и полном параде,

Даже галстук лучший надел.

 

В тесной кухне на старом стуле

За своим за рабочим столом

Восседаю, спины не сутуля,

И все думы мои — о былом.

 

Вспоминаю и Беллу, и Юнну,

Наш Союз и наш Литинститут:

Был я там вызывающе юным,

А не старым таким, как тут.

 

Не имел никаких «достижений»,

И в раздумьях не морщил лоб,

Окликал Евтушенко: «Женя!»,

Звал другого классика «Роб».

 

Хорошо, что ты не забыла,

Память сердца, шальной азарт, —

Это было со мною, было:

И стихи, и любовь, и фарт.

 

Так поэзия в плен захватила,

Строчки, кажется, кровью питал...

Да, мне очень тогда фартило —

Промотал я не весь капитал.

 

Все прошло, но и все — осталось,

Лишь покрылось охранной слюдой,

Ну а вы говорите: старость...

Вон я нынче какой молодой.

 

Все приемлю и все понимаю,

Но упрямо, годам вопреки,

Я по-прежнему ручку сжимаю

В пальцах правой своей руки.

 

Не больной и не мерин сивый

Завершающий жизнь впопыхах,

А азартный, рисковый, красивый

И по-прежнему — весь в стихах.

 

* * *

Я новый день заранее

По облакам прослеживал:

Какое утро раннее,

Какое утро свежее!

 

Как клены машут челками,

А ветер — во все стороны...

Как соловьи защелкали,

А в склеп забились вороны.

 

Я мысли не припрятывал,

Ну а стихи — тем более:

Считай с пятидесятого

Я этим утром болен был.

 

Мне ярлыки навешивал

Чиновник архибдительный,

А я слова не взвешивал,

Был с ним необходительный.

 

Но возвращаюсь реже я

К годам тем в ночи лунные:

Какое утро свежее,

Какое утро юное!

 

И солнце с каждой щелкою

Дружить спешит участливо,

И я вот-вот защелкаю

Безудержно и счастливо.

 

* * *

Как же эти стихи сочиняются,

Что и славу сулят, и суму?

Никому они не подчиняются —

Даже пишущему самому.

 

Не ищите ответа, родимые:

Нет у музы господ или слуг...

Это дело настолько интимное,

Что нельзя говорить о нем вслух.

 

* * *

Я все об этом, все — об этом:

Как ни суди и ни ряди,

Поэт останется поэтом,

Он знает все, что впереди.

 

Как людям объяснить толково:

Вокруг и рядом семеня,

Вы больше ничего «такого»

Не ожидайте от меня.

 

И мне не нужно разрешенья

На то, чем в жизни дорожу...

Я все грехи и прегрешенья,

Как детство, в памяти держу.

 

* * *

Стихи пишу, ломаю в спорах копья...

О чем ни шла бы в словопреньях речь,

Вгрызаюсь в недра, словно рудокоп я,

Чтоб на свет божий истину извлечь.

 

Но видно, такова черта эпохи,

Где вперемешку праведность и грех:

Усилий много, результатов — крохи,

И этих крох не разделить на всех.

 

* * *

Счастья удосужился такого,

Отпустил мне Бог, видать, грехи:

Самого я слушал Смелякова,

Для меня читавшего стихи.

 

Было тихо, чисто и морозно,

Дачи пахли дымом и золой,

В Переделкине скрипели сосны,

Первый снег кружился над землей.

 

И ушел я, натянув штиблеты,

Мир людей транжирил, словно мот,

И такие жили в нем поэты:

Станешь думать — оторопь возьмет...

 

* * *

Я в детстве дальнозорким был,

Как воробей на ветке,

И очень часто находил

На улице монетки.

 

Стою в наивной простоте,

Глаза свои ругая:

Видать, они уже не те.

А может, жизнь другая?

 

Северодонецку

Фонари как подсолнечники,

Стоят под небом.

Здравствуй, город солнечный,

Я еще тут не был.

 

Звезды в мягкой лунности

Плавают, как лилии.

Здравствуй, город юности

С улицами-линиями!

 

Химики, строители

Мимо проносятся.

Молодые жители

Твои мне по сердцу.

 

Все вокруг, как в сказке

В замяти снежной.

Здравствуй, город ласковый,

Здравствуй, город нежный!

 

Над этажами растущими

Снежинки кружатся…

Здравствуй, город будущего!

Давай подружимся! 

 

* * *

Привет тебе, родная Меловатка,

Как говорится, сколько лет и зим!

Во мне еще жива твоя повадка:

Я снова молод и неотразим.

 

Открой мне сердце поскорей, не мешкай,

И руку, как бывало, протяни...

Иду себе вдоль берега с усмешкой,

На солнце щурясь и минуя пни.

 

Течет река, а не стоит на месте,

Как волны, убегают вдаль года...

Купальня, лодка — все на старом месте

И все как прежде, всё как и тогда.

 

Все повторилось: удочки и речка,

И птицы на слуху и на виду.

Утонет обручальное колечко,

И я опять на дне его найду.

 

Как снилось, как мерещилось, как мнилось,

Как будоражило и горячило кровь...

Ты видишь? — ничего не изменилось:

Ни люди, ни природа, ни любовь...

 

* * *

До боли хочется в село,

Где искренни и так правдивы

Собаки, брешущие зло,

И добрые над речкой ивы.

 

Как птица, я гнездо совью

Под крышей, над окном раскосым,

И буду верить муравью,

Жукам, лягушкам и стрекозам.

 

Простую буду жизнь вести

В пределах старенького сада,

А больше, господи прости,

Мне ничего уже не надо.

 

* * *

Радуги коснулся я рукой.

Верьте мне, все это так и было:

Вдруг она возникла над рекой

И меня, земного, полюбила.

 

Мне бы взять и попросту пройти,

Как проходят люди мимо счастья,

Но она стояла на пути,

Полная и неги, и участья.

 

Я не знал, что делать мне, как быть,

Эта встреча — так ли уж фатальна?

Радуга — она материальна?

Разве можно радугу любить?

 

Радуга смеялась в семь цветов

И восторг из сердца извергала...

К ней тянулись венчики цветов,

И трава на цыпочки вставала.

 

Я ее коснулся... И тогда

Радуга исчезла, излучилась

В воздухе весеннем, и беда

С той поры со мною приключилась.

 

Обрести б свободу и покой,

Юным и удачливым казаться...

Радуги коснулся я рукой,

А ее нельзя рукой касаться.

 

* * *

Над озером Чистым, над водною гладью

Румяный созреет ранет,

И озеро вдруг ты представишь тетрадью,

Где даже каракулей нет.

 

Но вот ее ветер слегка полистает,

Приюта не знавший нигде,

И смутную галочку птица поставит

На зыбкой, неровной воде.

 

И скрипнет камыш, несмотря на недужность,

Вздыхая не зная о ком,

И циркулем выпишет окунь окружность,

И в центре блеснет поплавком.

 

Схватил воробей стрекозу незаконно

За край вертолетной слюды...

За всем этим я наблюдаю с балкона

Лишь в сотне шагов от воды.

 

Залетная чайка гортанно вскричала,

Устав от косых виражей,

И светится дом, как корабль у причала,

Все девять его этажей.

 

* * *

Вставало солнце за пригорком,

За тучу в небе месяц лез,

И пах валежником прогорклым,

Росинки стряхивая, лес.

 

Кричал петух на огороде,

И сыпал трели соловей.

Проснулось утро, и в природе

Все стало ярче и новей.

 

А женщина купалась в речке,

Играя солнечным лучом,

Она была в одном колечке

И больше, кажется, ни в чем.

 

* * *

Это диво любого растрогает:

Под зеленые всплески ладош

Черепичные клавиши трогает

Музыкальными пальцами дождь.

 

Гром взмахнет дирижерскою палочкой,

И грачиный откликнется гам,

И поскачет с цветною скакалочкой,

Как девчушка, весна по лугам.

 

* * *

Черемуха белеет за окном,

И цвет ее заполонил пространство.

Как хорошо после далеких странствий

Сюда вернуться, сделав ход конем.

 

Работай столько месяцев в году

И выбросами легкие уродуй,

Чтоб повстречаться, наконец, с природой

Хотя б таким манером — на ходу.

 

Что в жизни значат три-четыре дня

И даже больше — целых две недели,

Но если откровенно, то на деле

Без них такого б не было меня.

 

Обдумывая вновь судьбу свою,

На многое смотрю я по-иному:

Свою причастность ко всему земному

Я до конца лишь здесь осознаю.

 

Как мир вокруг, и сложен я, и прост,

И все осмыслить и понять охота,

А уезжаешь — как сжигаешь мост,

В душе соединявший с чем-то что-то.

 

* * *

Я поднимусь с постели рано-рано

И в старый сквер один пойду чуть свет:

Сегодня там должны цвести каштаны,

И я хочу увидеть первый цвет.

 

Мне нужно это, мне необходимо

Увериться, что сняв оковы сна,

Неудержимо и непобедимо

Опять в природе властвует весна.

 

Зеленый мир! Я заслужил доверье,

Твою оберегая красоту.

...Цветут каштаны, славные деревья,

И сам я тоже, кажется, цвету.

 

* * *

Устроившись среди ветвей,

На всю округу — с чувством, с жаром

Выводит трели соловей,

Поет, шальной, без гонорара.

 

Участьем к миру, добротой

В них нота каждая лучится.

...Тружусь, стараясь научиться

Неприхотливой песне той.

 

Пусть сложится из слова повесть,

Пусть мне достанется в удел

Спокойная под старость совесть,

Что так, как надо, жил и пел.

 

* * *

У речки тишина грустна,

Пронесся ветерок летучий,

А в небе месяц — как блесна,

Которую глотают тучи.

 

Скрипят тихонько камыши,

Волна качает старый бакен,

И на полсвета — ни души:

Ни человека, ни собаки...

 

* * *

Тополя откачаются,

Станут мертвыми вдруг,

Но дела не кончаются,

Не кончаются, друг,

 

За заставой фабричною

И за крайней чертой,

За фамильною, личною,

Персональной плитой.

 

Окно

Она забылась, первая весна.

Но почему, о прошлом не тоскуя,

Квадратный корень твоего окна

Никак извлечь из сердца не могу я?

 

Из памяти ушли твои черты,

Не выдержав во времени экзамен,

Но смотрит на меня из темноты

Твое окошко карими глазами.

 

И, старясь постепенно, не пойму,

Зачем, воспоминанья поднимая,

Я мысленно все бегаю к нему,

Как бегал в том, уже забытом, мае...

 

* * *

Неужели так зависим

От твоих коротких писем,

Четвертушечки бумажной,

Ставшей вдруг для сердца важной?

 

Как сложилось все нескладно...

Нем почтовый ящик. Ладно,

Нежность соберу по грамму,

Дам тебе я телеграмму

И из добрых букв слеплю

Слово главное: люблю.

 

Неразлучно, невозможно

Нас судьба связала сложно,

И звенит и рвется нить:

Ничего не изменить...

 

* * *

Ты вновь прекословишь судьбе,

Ломаешь ее и неволишь,

А надо вернуться к себе,

Стать снова собою всего лишь,

 

Всего лишь, всего лишь — забыть

Все глупости, страхи и беды

И заново жизнь полюбить,

Как мир в день военной Победы.

 

Я буду тобой дорожить,

Любить тебя, если позволишь...

Еще хоть немного пожить —

Всего лишь, всего лишь, всего лишь...

 

* * *

По розовеющему льду,

Ломая лед, как черепицу,

Январским днем к тебе приду,

Из рукава достану птицу.

 

Достану яблоню в цвету,

Шмеля, кузнечика со скрипкой

И робкую ромашку — ту,

Что одаряла нас улыбкой.

 

Возьму миниатюрный плуг —

Луг зацветет в твоей квартире,

И наши души станут вдруг

Открыты, как мишени в тире.

 

* * *

Так и случается в конце зимы,

Когда в последний раз завоют вьюги,

И время попросит тепла взаймы

У Господа, у друга, у подруги.

 

Но — между тем — безмолвствует твой Бог,

А женщина — она ведь легче пуха...

Я понял все и все я превозмог:

Признаться в этом не хватает духа.

 

* * *

Громыхают на стыках в ночи поезда,

Гром трясет над землей золотою кубышкой.

И моя догорит, допылает звезда,

И лицо твое грустное выхватит вспышкой

И погаснет... Наступит обычный рассвет:

Жизнь прошла стороной и рассказана вкратце,

Но сквозь годы и годы души моей свет

Будет долго еще до тебя добираться...

 

* * *

А голова совсем уже бела,

И сны не снятся больше на заре,

Но ты была — ты все-таки была,

Как этот снег случайный в сентябре...

 

* * *

Ну вот, дорогая, и выпал снег

В девятый день февраля,

И кутаюсь я в свой собачий мех,

Добрым себе быть веля.

 

Ах, где же былая стать моя

И кем же я людям кажусь?

И это не снег — это падаю я

И над тобой кружусь.

 

* * *

Стою у подъезда под рдеющим небом,

К нему всей душою, как в детстве, тянусь.

А ты мне звонишь. А я вышел за хлебом,

За звездами вышел — я скоро вернусь.

 

Вернусь я ближайшею ранней весною

Со щелканьем в старом саду соловья,

С цветением трав и прохладой лесною

Вернусь непременно на круги своя.

 

Листок скороспелый мне ляжет на плечи,

Поднявшись по лестнице вместе со мной,

И ты позвонишь мне — я сразу отвечу,

Но в качестве новом и в жизни иной.

 

* * *

Чашу жизни осушу до дна я,

Ни минуты не пролью, ни дня...

Мать. Сестра. Дочурка. Ты, родная, —

Мало вас, но вы — моя родня.

 

В душах ваших не строкой останусь

В предначертанном судьбой году

И с землею этой не расстанусь:

Вышел из нее — в нее уйду.

 

* * *

В три обхвата дуб у склона

Мощный и на вид живой:

Корни высохли, а крона

Все еще шумит листвой.

 

* * *

Через годы, через расстояния

Прозябаю, бедствуя в глуши:

Никакого нету состояния —

Кроме состояния души.

 

* * *

Зима становится сильнее,

Морозы круче, как назло,

И все труднее и труднее

Душе цепляться за тепло.

 

* * *

На незримом зимы рубеже

Весь в копенках надел приозерный,

Лишь подсолнух стоит как дозорный

На посту, что не нужен уже.

 

Даже мальчик за ним не пришел,

Когда двинулось лето на север...

Был не там он, где надо, посеян,

И не там он, где надо, взошел...

 

* * *

Седой старик по улице бежит.

Куда? Зачем? Не ведает никто.

Бежит, как тать, бежит, как вечный жид,

В таком же ветхом, как и сам, пальто.

 

Его чело морщинится от дум —

Видать, старик тот не из дураков,

На нем спортивный выцветший костюм

И кеды нараспашку — без шнурков.

 

Поет над ним магнитофонный Цой,

И шмель над ухом истово жужжит.

...Бежит старик по улице трусцой.

Не беспокойтесь — он не убежит.

 

* * *

Происходит непонятное со мною

(Сам с собой не стану я ловчить):

Бренное существование земное

Все трудней становится влачить.

 

Груз духовный — все, что в сущности осталось —

Полегчал, тяжел уже не так,

Или это просто наступает старость —

Не отбиться от ее атак.

 

Может быть, и то. А может, это:

Прозябанье долгое в глуши,

Напряженье падает, и меньше света

Излучает лампочка души.

 

* * *

Не сожалею, черт меня дери:

Пускай почти что ничего не вышло —

Лишь потолкался я у той двери,

Куда впускает избранных всевышний.

 

Пускай мечты исполнились не все,

Но мы в стихи как будто не играли,

Хоть часто на газетной полосе

Они уже назавтра умирали.

 

Прости, Отчизна, запоздалый пыл,

Поговори со мною, словно с сыном:

Не знаю я, каким поэтом был,

Но был всю жизнь твоим я гражданином.

 

* * *

Что-то больно поется в охотку,

Что-то ловится рыба сама,

Что-то делает легкой походку,

Что-то сводит, как прежде, с ума.

 

Что-то дольше, зимы провозвестник,

Лист, как ястреб, кружит над тобой:

Может быть, лебединая песня,

Может быть, лебединая боль...

 

* * *

Вот и расческа нашлась,

Нету очков, и черт с ними!

(Всуе помянуто имя)

Где твоя, Господи, власть?

 

Мне уже больше невмочь,

Тело заныло от шрамов,

Выпьем еще по сто граммов...

Чем тебе, Боже, помочь?..

 

* * *

Словно бы ничем не дорожа,

Не желая жизнь прожить ужом,

Я ходил по лезвию ножа —

Бриться можно было тем ножом...

 

* * *

Стога. И поле с гречкой.

И лес под облака.

И вьется по-над речкой

Дорога, далека.

 

Хоромы и лачуги,

Где зори так тихи,

И весело пичуги

Поют свои стихи.

 

Ах, эти пасторали

И ситец голубой!

...Когда ж мы постарели,

Мой бедный друг, с тобой?!

 

* * *

Кажись, черту подводить пора:

Усталость в теле, в душе, в мозгу.

Ни пуха, — себе говорю, — ни пера,

А больше сказать ничего не могу.

 

Лишь слышу отчетливо: за окном

Космический ветер встает на дыбы,

И жизнь останется белым пятном

На карте времени и судьбы.

 

* * *

Жизнь прошла, и прекратились прения.

Кажется, отпел и отплясал.

Вот еще одно стихотворение

Ручкою китайской написал.

 

Торопился, чтоб успеть до срока,

Стрелкою минутною гоним...

Уходящих не судите строго,

Будьте снисходительнее к ним.

 

Припаду я к дочкиным ладошкам,

И опалит вновь меня огнем:

Первый снег белеет за окошком,

И следов не различить на нем.

 

* * *

Должно было это случиться

По логике жизни простой:

Уехала дочка учиться,

И круглым я стал сиротой.

 

В квартирке своей одинокой,

Где к полдню сгущается мгла,

Я буду, почти одноногий,

Скакать от угла до угла.

 

Такая вот выпала доля,

Такая досталась стезя,

И главное, волей-неволей

Теперь даже выпить нельзя.

 

И слабость какая-то в теле,

И не разрешают врачи,

И главное, вдруг улетели

На юг раньше срока грачи.

 

И кот без причины мяучит,

И главное, скучно уму.

...Чему-нибудь дочку научат,

А я научился всему.

 

* * *

Мать и сестру в Москве схоронить,

Любимую женщину потерять...

И новым горем вплетается нить

В давно поседевшую прядь.

 

За горизонт уходят друзья —

Их за столом уже не собрать.

И я грущу оттого, что нельзя

Себя самого потерять.

 

* * *

День отойдет и канет в Лету,

Воспримешь ночь, как медсестру,

И сердце устремится к лету

И к солнцу, будто бы к костру.

 

Но каждая зима — длиннее,

Сильней морозы, как назло,

И все труднее и труднее

Душе цепляться за тепло.

 

* * *

Вот так вот: некого винить,

Раскаиваться не в чем,

И оборвется жизнь, как нить,

А может быть, и легче.

 

Старею. Как зола остыл,

И то, и се итожа,

Я всех, кого любил, простил,

Кого не очень — тоже.

 

Сам прав. И виноват — я сам...

В высоком или низком ранге

Душа стремится к небесам,

Как облысевший ангел.

 

* * *

Ветер курит самокрутку,

Выпуская белый дым...

Я уйду по первопутку,

Снова стану молодым.

 

Неотягощенный ношей,

Стану петь на все лады.

Белым снегом и порошей

Заметет мои следы.

 

И береза с белой прядкой

Улыбнется мне в ответ.

И останется загадкой,

Был я в жизни или нет...

 

* * *

В 1989 году

Снег выпал 18 ноября на рассвете,

И скользя и падая на ходу,

Бросали снежками друг в друга дети,

Возвращаясь из школы. А я в окно

Смотрел и вспоминал что-то неуловимое такое,

О чем душа позабыла давно,

Все-таки этим тревожа и беспокоя.

Людей стареющих непременный удел,

Когда связи с жизнью путаются и как нитки рвутся...

В одном мальчишке я самого себя разглядел,

Раскрасневшегося, в пальто нараспашку куцем.

О как безжалостны законы нашего бытия!

Я знаю о них не из прочитанных книжек,

А подкоркой, и мальчишка когда-нибудь, как и я,

С таким же чувством щемящим

Будет смотреть в окно

На играющих в снежки

Новых мальчишек...

 

Пёс

Его не вчера схоронили —

Неделя подходит к концу.

А пёс на хозяйской могиле

Всё снежную лижет пыльцу.

 

Полижет и снова положит

Печальную морду на снег…

Собака постигнуть не может,

Что в землю ушел человек.

 

В снегу опрокинута миска,

Что старый служитель принёс:

Чужих подпускать даже близко

К себе не привык этот пёс.

 

Ни ярости, впрочем, ни злости

В глазах у него, а тоска…

И стынут на холоде кости

И хлеба четыре куска.

 

Служитель собаку жалеет,

Но слышит рычание в ответ

Наверное, пёс околеет,

Уйдя за хозяином вслед.

 

А этот хозяин — нелепость! —

Мерзавцем и жуликом был

Он дом запирал, словно крепость,

И женщину по лицу бил.

 

Не мог ни смеяться, ни плакать.

Строптивых, как дерево, гнул…

И жаль мне до боли собаку,

Которую он обманул.

 

Стихотворения для детей

 

Как я стал детским писателем

Раньше, когда я был медведем, я очень любил мёд. По душистому запаху я легко находил пчелиные гнёзда. Заберусь на дерево, как начну реветь, распугаю пчёл, запущу лапу в дупло и облизываю — вкусно! Иногда пчёлы попадались злые. Сердито жужжа, они кружились надо мной и норовили ужалить в нос. Я до сих пор не могу понять, почему именно в нос, но это было очень больно. Если я приходил домой с распухшей физиономией, мама-медведица била меня пониже спины, приговаривая: «Не ходи никуда без спросу, не ходи!».

Однажды, обидевшись на маму, я убежал из берлоги и стал ежом. Быть ежом хорошо. Я бегал по лесу, лакомился яблоками, пил молоко диких коз. Если меня хотели обидеть, я прятал голову, ощетинивал длинные колючие иглы, и меня оставляли в покое. Поздней осенью ежи начали готовиться к спячке, и мне стало скучно. Тогда я превратился в зайца. Быть зайцем холодно, зато страшно. Бегаешь целый день и оглядываешься — как бы тебя не съели. Капусту и морковку с огородов убрали давно, а объедать кору с деревьев невкусно и неинтересно.

Я долго думал, кем бы мне ещё стать, и стал детским писателем. Потому что все они пишут про лес и про зверей, а я это дело знаю, как свои пять пальцев. Теперь я вспоминаю разные забавные истории, случавшиеся с моими прежними друзьями — медведями, птицами, ивами и ромашками, — и пишу сказки и стихи для детей. Хотя я и убедился, что быть детским писателем еще труднее, чем зайцем, мне нравится моя новая должность на земле, и стать кем-нибудь ещё я уже не хочу».

Иосиф Курлат: «Когда я писал эти стихи, я видел перед собой ваши лица, ребята. И с каждым из вас мне хотелось поговорить не торопясь, по душам. Поговорить в конце дня, после уроков в школе, домашних заданий, забав и проказ. О жизни и о нашем месте в ней. О солдатах, не вернувшихся с войны, о наших современниках, людях романтической и героической судьбы. О ваших ровесниках, упрямых мальчишках, всегда и во всём старающихся походить на тех, кто идёт впереди. О нашей Родине, о её красоте и неповторимости».

 

Человек человеку

Есть на море

Простой и великий закон.

Он не писан никем

И никем не навязан.

Но сигнал прозвучит,

И стремительно он

Приведёт всю команду

В движение сразу.

 

Пусть туманом подёрнуты

Дали вокруг,

Пусть волна, закипая,

Ломается хрупко.

«Человек! —

И бросают спасательный круг.

 — За бортом!» —

И спускается на воду шлюпка.

 

И на суше у нас

Шторм бушует порой,

Хоть и выглядит несколько

Он по-иному:

Мы за правду стоим,

Если надо, горой,

Кровь свою отдаём,

Если нужно, больному.

 

Наш закон —

Чтобы в друге

Уверен был друг.

И слова его, верь,

Никогда не увянут:

Ты в беде —

И десятки спасательных рук

Все, кто рядом с тобой,

Не колеблясь, протянут.

 

Ода высоким людям

Шагая в толпе

По камням площадей,

Люблю примечать я

Высоких людей.

С высоким товарищем

Рядом идёшь

И чувствуешь: вроде бы

Сам ты растёшь!

И это способен

Заметить любой:

Растёшь не над другом —

Растёшь над собой!

 

Высокий — он всюду

Всегда впереди.

Медали блестят

У него на груди.

Высокому даже

Беда не страшна:

Высокий — герой,

Коль нагрянет она!

 

Я знал, например,

Одного малыша —

Высокая в нём

Проявлялась душа:

На слабых руках

Среди белого дня

Он девочку вынести

Смог из огня!

 

Высокие люди

Повсюду в чести...

Спешите, ребята.

Скорее расти!

Поэтому вам я

Твержу неспроста:

Да здравствует в людях

Души высота!

Ведёт она к подвигу,

К славе, к мечте —

Тянитесь, ребята,

К такой высоте!

 

Мальчишки сорок первого

Пытаясь заглянуть

За горизонт,

Где били, задыхаясь,

Батареи,

Всегда мальчишки

Бегали на фронт

И торопились

Вырасти скорее.

 

Снимали их

С товарных поездов

И выгоняли, цыкнув,

Из теплушек.

Как хлеба,

Не хватало им годов

Швырять гранаты

И палить из пушек.

 

Мальчишки сорок первого!

Они

Не ведали

В воинственном порыве,

Что остаются

Считанные дни

И фронтом станут,

Может быть,

Дворы их.

 

И рухнут исполинские

Копры,

И эхо канонадой

Отзовётся,

И детство,

Золотое до поры,

Простреленное пулей,

Оборвётся...

 

Зоин юбилей

Разгневанные, давние года,

Военною объятые грозою,

Вас часто вспоминаю,

И тогда,

Закрыв глаза,

Я думаю про Зою.

 

Под мальчика подстрижена,

Юна.

Войны жестокость

С нею не вязалась.

Но — девочка,

Но — школьница,

Она

Каким солдатом

Стойким оказалась!

 

Без боли я

Представить не могу

Бессонными рабочими

Ночами:

Петрищево...

И — Зоя на снегу

Стоит босая

Перед палачами.

 

И в небе — всплески

Дальнего огня

К земле уходят

Линией косою.

И кажется:

Сейчас убьют

Меня...

Меня сейчас повесят,

А не Зою.

 

...Серёжки пожелтевшие

Висят

На клёнах

По бульварам и аллеям.

Ей было бы

Сегодня пятьдесят,

Её мы поздравляли б

С юбилеем.

И с золотой

На кофточке Звездой

Она б, смущаясь,

Опускала веки...

Но Зоя

Остаётся молодой —

Такой она

Останется навеки.

 

Сквозь лет незабываемых

Кольцо

Прорвусь я к ней,

От бед её закрою...

Со мной вглядитесь

В Зоино лицо —

Пусть будет вам

Она всегда сестрою!

 

Зоя Космодемьянская

Под мальчика подстрижена,

Юна.

Войны жестокость

с нею не вязалась.

Но — девочка,

Но — школьница,

Она

Каким солдатом стойким

Оказалась!

 

Ни слова так и не сказав врагу

В застенке мрачном

долгими ночами,

Несломленная Зоя на снегу —

Стоит босая перед палачами.

 

И в небе всплески

Дальнего огня

К земле уходят

Линией косою.

И кажется: сейчас убьют меня,

Меня сейчас повесят,

А не Зою.

 

Прорвусь я к ней

Сквозь грозных лет

Кольцо,

Успею я,

От бед её закрою!

Как дорого мне Зоино лицо —

Она была

И будет мне —

Сестрою.

 

В краснодонском музее

Она приходит

Каждый день сюда,

Печальная и грустная

Всегда.

А сын смеётся

В рамочке стальной,

Веснушчатый,

Вихрастый,

Озорной.

Она совсем,

Совсем уже седа,

А сын не постареет

Никогда:

Ему тринадцать

С небольшим всего,

И руки в синих кляксах

У него.

 

Приснится ей:

Когда пройдёт зима,

Вернётся сын,

Окликнет тихо: «Ма!»

Дождь застучит

В весеннее стекло,

И станет в доме

Шумно и светло.

 

Возникнет сон

И унесётся прочь,

А мать проплачет

У окна всю ночь,

Глухую боль

В душе растормошит

И снова в гости

К сыну заспешит.

 

Она, наверно,

Видит и сейчас,

Как сын

Пальто надел

В последний раз, —

Оно теперь

В музейной тишине

Висит

В одном из залов

На стене.

 

Как будто бы

Прожжённые огнём,

Две маленькие

Дырочки

На нём:

У шурфа,

Там, где выщерблен

Забор,

Стреляли в сына

Палачи в упор...

 

Вчера пришёл

С ватагою друзей

Его ровесник —

Мальчик мой —

В музей.

Ему тринадцать

С небольшим всего,

И руки в синих кляксах

У него.

 

Ребята просят

Старенькую мать

Им о войне и сыне

Рассказать.

Мать говорит,

А думает про то,

Что не зашиты

Дырки на пальто.

Не так уж много

Остаётся жить...

Успеть бы

Мальчику пальто

Зашить.

 

Легенда о разведчике

Враги вели разведчика

Угрюмо на расстрел,

А он шагал, посвистывал,

По сторонам смотрел.

 

Ещё вчера эсэсовский

Палач его пытал,

Но парень, пытки выдержав,

На долю не роптал.

 

В последний путь ведёт его

Могильщиков отряд,

А он седому облаку,

Весне и солнцу рад,

 

И этой белой рощице,

И тихой речке той,

Где луч в воде полощется,

Как окунь золотой…

 

Шагает он, молоденький,

Припомнив, как давно

Уже видал подобное

С ребятами в кино:

 

Вели парнишку белые

К обрыву на расстрел,

Но эскадрон чапаевский

Спасти его успел.

 

Картину эту видел я.

Запомнилось и мне:

Враги лежат порублены,

А парень — на коне…

 

Последний путь для недругов

И короток и крут:

Вот партизаны смелые

На мушку их берут.

 

Врагам свой злобный умысел

Свершить не суждено —

Пусть будет всё, товарищи,

Как в старом том кино!

 

На этом не кончается

Легенда про бойца:

У дружбы и у верности

Не может быть конца!

 

Пожелтевший старый снимок

Пожелтевший старый снимок.

На меня с него глядят

Лица рыцарей безусых —

Командиров и солдат.

 

Трёхлинейная винтовка:

Лента красная. Наган.

Перекоп... Луганск... Каховка...

И один на всех курган.

 

Снял за час перед атакой

Их фотограф полковой,

И стоит над ними тополь

С непокрытой головой.

 

Год семнадцатый...Двадцатый...

Революция... Бои...

Эти люди — побратимы

И наставники мои.

 

Наклоняюсь я к портрету,

Размышляя о бойцах:

Их в живых сегодня нету —

В наших есть они сердцах.

 

Интернациональная баллада

Я о том — в любые бури! —

Память в сердце сберегу:

Сын Долорес Ибаррури

Спит на волжском берегу.

 

Путь врагам свинцовым градом

Преградив в ночном бою,

Он погиб под Сталинградом

За Испанию свою.

 

А в испанском небе, птицей

Разрезая синеву,

Воевал Андрей Ступицын

За Мадрид и за Москву.

 

Я в одном квартале рос с ним,

Голубей я с ним гонял...

Он под пулей утром росным

Пел «Интернационал».

 

Он у речки Гвадиана,

От Москвы лежит вдали...

Две могилы. Два кургана.

Два бойца одной земли.

 

В Сальской степи

Война уже давным-давно прошла.

А здесь, в степи, ещё ржавеет пушка,

И в ней гнездо уютное свила

Какая-то беспечная пичужка.

 

В который раз душица зацвела.

Но иногда земле и ныне снится,

Что снова из горячего ствола

Снаряды вылетают, а не птицы...

 

Мемориальная роща

Я —

Мемориальная роща.

И я говорю так:

Пусть лишь ветер

Листья полощет

На месте былых атак.

 

Пусть листву

Не осколки косят

Под горою и на горе,

Пусть её

Обрывает осень,

Как положено —

В октябре.

 

Посадили меня

Над Миусом

Среди политых кровью

Камней.

Я —

Зелёный памятник

Русым,

Синеглазым,

Чернявым,

Безусым,

Не дожившим до наших

Дней.

 

Каждым тополем,

Каждым ясенем,

Каждым клёном своим

Кричу:

Не военное небо —

Ясное

Над собою видеть

Хочу!

 

Люди!

Слушайте!

Пусть вам кажется

На пороге новой

Весны:

Не деревья мы

И не саженцы —

Вечно юные

Ваши сыны!

 

Настоящие мальчишки

Дрожал от бесчисленных взрывов Сайгон,

Сверкала за вспышкою вспышка.

Был этою ночью в Сайгоне пленён

Тринадцатилетний мальчишка.

 

—Листовки, скажи, у кого получал?

Снабдил тебя кто автоматом? —

Но мальчик в ответ

Лишь угрюмо молчал —

Он был настоящим солдатом.

 

Когда ж заалела заря за горой,

Подкравшись к тюремным воротам,

Он встретил последний свой час как герой —

Мальчишка тот был патриотом.

 

Народ отстоит и свободу и честь

В боях, в контратаках разящих,

Когда у народа отважных не счесть

Мальчишек таких настоящих!

 

Баллада о старом барабане

Отрывисто били

Копыта о камень,

И солнце горело

Костром в облаках,

И нёс знаменосец

Багровое знамя,

Как грозное зарево,

В сильных руках.

 

А рядом со знаменем,

Чуточку справа,

Ревниво держа

Уставной интервал,

Шагал барабанщик

Весёлого нрава

И палочки в кожу тугую вбивал.

 

Тревожная дробь

Барабанная эта

Не раз поднимала

Залёгшую цепь,

И не было солнца,

И не было света,

А был рукопашный

И гулкая степь.

 

Хоть сам барабанщик

Навеки остался

Лежать под звездою

В рассветном дыму,

Он в песне живёт,

И высокий достался

Удел за отвагу

По праву ему.

 

А друг его

В комнате школьной стареет

Под сенью знамён —

Боевой ветеран...

Но разве, как прежде,

Уже не умеет

В атаку

Бойцов поднимать

Барабан?

 

Июльские звёзды

К рассвету сползают,

Гроза расходилась

За дальним бугром,

Но мальчики,

Вдруг повзрослевшие,

Знают,

Что в небо ночное

Колотит не гром.

 

Не молний зарницы

В степи за курганом —

Там бой закипает

Горячим свинцом,

И кто-то идёт

Впереди с барабаном,

Похожий на них,

На мальчишек,

Лицом...

 

Мальчиш-Кибальчиш

Если к отчему дому

Подступит беда,

Если всё-таки это случится,

На багряном рассвете

Тревожно тогда

К нам Мальчиш-Кибальчиш

Постучится.

 

— Хватит спать! —

Закричит он. —

Скорей, мальчиши!

Пробил час

За оружие браться! —

И мальчишки за ним

Полетят, как чижи:

Ведь мальчишкам недолго

Собраться.

 

Будет в схватке последней

Разбит Буржуин

Ради счастья

На нашей планете,

Потому что отважны

Мы все, как один,

Краснозвёздного времени

Дети.

 

Если к отчему дому

Подступит беда

И закроется тучами солнце,

Не забудь, Кибальчиш,

На рассвете тогда

И в моё постучаться оконце!

 

У пионерского костра

Звонких струн переборы

И сучков трескотня:

Пионерские сборы

У ночного огня.

 

Искры звёздами тают

Над костром в вышине,

Песни в небо взлетают

О гражданской войне.

 

Как солдат по тревоге,

Вновь шагает в поход

По военной дороге

Восемнадцатый год.

 

Кони мчатся, и снова,

Приминая чебрец,

Возле ног вороного

Умирает боец.

 

Но —

Со знаменем красным —

Переделывать мир

По дорогам ненастным

Нас ведёт командир.

 

Мы не скоро на Тихом

(Через тысячу дней!),

Спрыгнув на землю лихо,

Расседлаем коней.

 

Снимем шапки устало

И заметим весну,

Потому что настало

Время строить страну.

 

Слава вечная павшим!

Новой жизни — салют!

 

...Песни юности нашей

Наши дети поют.

 

Лида

Готова ты с книгой

Сидеть до утра.

Упрямо закушены губы.

И лампа ночная,

Как отблеск костра,

И вдруг ты

Становишься

Любой.

 

И это тебя

Поведут на допрос

И станут пытать

В Краснодоне,

И каждый

Поставленный прямо

Вопрос —

Калёным железом

В ладони.

 

Но ты не заплачешь

На радость врагам,

А плюнешь

В их злобные лица.

 

...К далёким уносит

Тебя берегам

Любая из книги

Страница.

 

Девчата в тайге

Создают города —

Грядущего

Маленький снимок, —

И в праздник,

И в час напряжённый труда

Ты с ними.

Ты с ними.

Ты с ними!

 

Танцульки, концерты, кино —

«На потом»,

Работу —

Трудней и опасней...

 

Ах, девочка,

Ты позабыла о том,

Что задали выучить басню.

Опять про лисицу,

И надо опять

Примеры решать и задачи...

 

Ах, девочка,

Время не движется вспять:

Всё будет.

Но будет иначе.

 

От этого, может,

И жизнь хороша —

Всё сбудется вовремя,

Лида!

 

...Но я отойду

И не буду мешать:

Читай...

И вздыхай...

И завидуй...

 

Перо жар-птицы

Герою Социалистического Труда

монтажнику А. Д. Годияку

 

Клён, словно школьник, замер

У проходных ворот,

А человек с друзьями

Шагает на завод.

 

Идёт аллеей новой

По новой мостовой

И видит:

Лист кленовый

Над самой головой.

 

Удача? Безусловно!

А почему б и нет,

Коль человеку ровно

Сегодня сорок лет!

 

Да, да, ребята: Сорок.

И двадцать пять из них

Он строил этот город

Кварталов заводских.

Кружится лист, кружится,

От солнца смугл и пег.

Ему свои ладони

Подставил человек.

 

И вновь в толпе шагает

С осенним тем листом,

И кран ему кивает,

Гремя стальным хребтом.

Ему за руки эти

И за его судьбу

Трубит победно ветер

В кирпичную трубу.

На цыпочки у цеха

Становится домкрат:

— Желаю вам успеха!

Я так вас видеть рад! —

И в качестве подарка,

Какого в ГУМе нет,

Ему электросварка

Подносит свой букет.

 

И солнце,

Восхожденье

Замедлив,

Щурит глаз:

— Сан Митрич!

С днём рожденья,

Коллега верхолаз!

— Привет! —

Сигналит басом

Клаксон грузовика.

До смены меньше часа

Осталось, а пока

Он всё идёт и слышит,

Как рядом, за спиной,

Спокойно, ровно дышит

Его завод родной.

 

Идёт он, смуглолицый,

Шагает налегке,

Держа перо жар-птицы —

Кленовый лист в руке.

 

Гармошка Стаханова

Геннадию Кирсанову

 

В техучилище горном,

У начала начал,

В кабинете просторном

Я её повстречал.

 

Рядом с чунями, вместе

С обушком и кайлом,

На почётнейшем месте —

Под музейным стеклом.

 

Пусть она неказиста

И от клея бела,

Но, видать, голосиста

Та гармошка была.

 

Возвращаясь с рекордом,

Может, в лучший из дней,

Сам Стаханов аккордом

Трогал кнопки на ней.

 

Мимо клумбы и грядки,

В степь, в простор голубой,

Доверяя двухрядке,

Песню вёл за собой.

 

Ширясь мало-помалу,

Вдаль летела она.

Этой песне внимала

Вся большая страна.

 

Сколько спето их было

В золотые года!

Как Отчизна любила

Эти песни тогда!

 

Ах, как музыка грела —

В воду с ней и в огонь...

Да, она постарела,

Боевая гармонь.

 

Всюду времени шрамы

И пробоин следы...

Но парнишка упрямый

Взглядом гладит лады.

 

Он в тужурочке новой,

Он не видит стекла...

И мелодия снова

Вроде вдаль потекла,

 

У копров и курганов,

Где былое — видней...

Вроде тронул Стаханов

Снова кнопки на ней.

 

Сердце Пальмиро Тольятти

 

1

От солнца щедрого хмельной,

Он разговаривал с волной.

Ему, сединам вопреки,

Хотелось сбросить башмаки

И босиком бежать к леску

По золотистому песку.

 

Хотелось в море — на рачков

С причала наловить бычков.

И поварихам отнести

Морского серебра в горсти.

 

Хотелось летнею порой

С горластой этой детворой

У моря в прятки поиграть:

— Внимание, иду искать…

 

Он у воды сидел один

И раб волны, и господин,

Седоволосый и большой,

С почти мальчишеской душой.

 

Нетрудно угадать сейчас,

О чём он думать мог в тот час:

О детстве, жизни и борьбе.

И обо мне. И о тебе.

 

2

Как маки, галстуки горят —

К линейке горн зовёт ребят.

Уже все знают, что в Артек

Приехал этот человек

К тому мальчишке, и к тому,

Как в гости к детству своему.

 

Не забывал он никогда

Смешные детские года,

Хотя познал потом и труд,

И тюрем жёсткий неуют,

И голод, и глаза шпиков,

И сталь нацеленных штыков.

 

…Трубит

Сигнальный сбор горнист.

Идёт к линейке коммунист.

И каждый пионер готов

Ему вручить букет цветов,

И алый галстук повязать,

И слово попросить сказать.

 

3

Вот подошёл к трибуне он

И улыбнулся в микрофон.

И вмиг улыбка та ко мне

Дошла по радиоволне.

 

Он начал речь примерно так:

— Прислушайтесь,

Как бьются в такт

В груди ребёнка и бойца,

Полны надеждами, сердца.

 

Скажу вам, дети, что давно

Я с вами всеми заодно:

За солнце, за счастливый смех,

За школы и дворцы — для всех.

 

Судьбою щедрой нам дана

Борьба одна и цель одна.

Так отдадим же до конца

Высоким помыслам сердца!

 

4

Костёр торжественный зажжён,

И гость толпою окружён.

На сцене, в отблесках костра,

Поёт и пляшет детвора.

 

Швырнув охапку дров в огонь,

Он поднял медленно ладонь —

Поправить галстук на груди…

Но что случилось?! Погляди:

Наш гость за сердце взялся вдруг…

 

И замер танцевальный круг.

И гулко вздрогнула гора

В неё ударили ветра.

И мощным грохотом, вольна,

Ветрам ответила волна.

И кто-то, выронив флажок,

Огнём костра кумач прожёг…

 

5

В тот вечер не играл горнист —.

В тот вечер умер коммунист.

Ушёл от нас с тобой навек

Большой и добрый человек.

 

Людей по-ленински любя,

Он жил для них, не для себя.

Вся жизнь его была борьбой

За лучший мир, за нас с тобой.

 

Устало сердце у бойца…

Но станут детские сердца

В круговороте наших дней

Стучать уверенней, сильней.

 

Судьбою щедрой нам дана

Борьба одна и цель одна.

И отдадим мы до конца

Высоким помыслам сердца.

 

Сельский учитель

Село в снегу тонуло, как в дыму.

Казалось, всё вокруг сейчас застынет.

А мальчик бредил Африкой — ему

Идти по знойной выпало пустыне.

 

Ни ручейка, ни озерца в песках.

Ни тени впереди и за плечами,

И солнце жжёт — до ломоты в висках

Своими раскалёнными лучами.

 

И ноги всё труднее поднимать,

И по глазам песчинки целят кучно...

Так бредил мальчик Африкой,

И мать

У койки сына плакала беззвучно.

 

Была надежды ниточка тонка.

Когда, заставив скрипнуть половицу.

Проведать своего ученика

Пришёл учитель в сельскую больницу.

 

На непогоду, на мороз ворча

И припадая на больную ногу,

«Что с мальчиком?» — спросил он у врача.

И врач ответил: «Кровь нужна. И много.

 

Я сам бы — группа у меня не та...»

Врач расстегнул халата белый ворот.

...Четвёртый день — метель и темнота,

И снег засыпал все дороги в город.

 

И ветер щёки драит, как наждак.

Он надолго, видать, закуролесил...

Учитель молча скинул свой пиджак

И аккуратно на гвоздок повесил.

 

А перед утром, сгорбленный, хромой.

Щетиной колкою обросший за ночь,

В сугробах увязая, шёл домой

Учитель сельский — Михаил Иваныч.

 

Метель за горный уползла отрог,

И ветра нет, и снег уже не падал.

И думал он, что скоро на урок

И что ему успеть побриться надо.

 

Когда за окном непогода

Когда за окном непогода

И ветер гудит в проводах,

Я думаю:

Вот уж полгода

Отец мой в арктических льдах.

 

Я думаю:

В Арктике — вьюга,

И кануло солнце во тьму.

В краю том, наверное, туго

Без солнца отцу моему.

 

Уходит отец мой в сугробы

С винтовкой своей за плечом:

Берёт он из проруби пробы,

Шкалу освещая лучом.

 

Земля в полушубок одета.

Приборы — и те колбасят.

И матовый градусник где-то

На цифре застыл

«Шестьдесят».

 

По тропкам нечётким и льдистым,

Окончив задание дня,

Отец мой шагает к радистам

И трубкой дымит у огня.

 

По просьбе настойчивой мамы

Он шлёт нам из нескольких слов

Короткие радиограммы:

«Дрейфую. Скучаю. Здоров».

 

И как я ему благодарен,

Когда от него, от отца,

Нам ящик почтовый подарит

Одно или два письмеца.

 

Отцовский простуженный голос

Опять зазвучит в тишине,

Загадочный Северный полюс

Вплотную приблизив ко мне.

 

И вижу я:

Без одежонок,

Следов оставляя черту,

Весь белый,

Бежит медвежонок

С серебряной рыбой во рту.

 

И край тот, суровый и снежный,

Слепящий своей белизной,

Нам с мамой покажется нежной,

Немного смешною страной.

 

Про мелочи пишет дотошно.

Про подвиги — нет и словца...

Я думаю:

Это нарочно.

И я понимаю отца.

 

Он хочет, чтоб в доме уютном

Осенней ненастной порой

Мы с мамой не знали,

Как трудно

На льдине бывает порой.

 

Но мама грустит без причины,

Про книги забыв и шитьё.

Единственный в доме мужчина,

Я должен утешить её!

 

Я маме, как дальнее эхо,

Мужские слова говорю:

— Отец только на год уехал,

Вернётся домой к январю.

 

Два месяца — это немного,

Ты стойкою будь до конца!

Вот я подрасту и в дорогу

Отправлюсь по следу отца.

 

И ждать нас обоих придётся

Тебе из страны ледяной. —

И мама в ответ мне смеётся:

— Спасибо, утешил, родной!

 

Баллада о геологе

Вторую неделю

В чащобе у скал

Геолог тропу

К поселенью искал.

 

Расшиб его лодку

Горбатый порог —

Едва из потока

Он выбраться смог

 

Да выволок, словно

Коня под уздцы,

Тяжёлый рюкзак,

Где лежат образцы.

 

Тайга, закипая от гнева,

Бурлит

И требует:

— Парень,

Отдай кемберлит!

 

Отдай самоцветы,

Ведь ты ни за грош

В объятьях моих

Всё одно пропадёшь!

 

Упряма тайга,

Но и парень упрям.

Идёт он вперёд

И твердит:

— Не отдам! —

 

Брусникой питается,

Гложет кору.

Как ветку, шатает

Его на ветру.

 

...В тринадцатый раз

Занималась заря:

Мол, сдайся на милость,

Стараешься зря!

 

И дождь, будто плакал,

С утра моросил.

И нету у парня

Ни капельки сил.

 

Геолог упал...

Но, поднявшись с трудом,

Внезапно увидел

Бревенчатый дом.

 

Не дом, а избушку

На курьей ноге, —

Она, как виденье,

Возникла в тайге...

 

Четыре часа

По холодной траве

Он полз,

Раздирая

Туман в голове.

 

Изба как изба:

И оконце, и печь.

Топчан, на котором

Удобно прилечь.

 

Лепёшки.

Медвежий

Провяленный бок.

Дровишки и спичечный

К ним коробок.

 

И компас. И карта,

Где чьей-то рукой

Указана точно

Тропа над рекой.

 

Немного поев,

Убаюкан теплом,

Геолог одетый

Заснул за столом.

 

И снится ему,

Что хозяин тайги

Тихонько снимает

С него сапоги.

 

Медведь обхватил

За окошком сосну,

Чтоб скрип не мешал

Беспокойному сну.

 

И птицы умолкли,

И ветер промок,

Затих и свернулся

В пушистый комок...

 

Стихи про особое свойство

В редакции дали

Заданье поэту:

Стихи написать

О герое в газету.

— Найдите его

В комбинате «Химстрой»,

Но чтоб обязательно

Был он герой!

 

У нас, у поэтов,

Такая работа:

Берём авторучку

И пару блокнотов

И к людям шагаем,

Плывём и летим —

Сказать своё слово

О жизни хотим.

 

Работа такая —

Других не труднее,

Коль любишь её

И подружишься с нею…

Стихи сочинять

По заданию сложно.

Но просит газета —

Попробовать можно.

 

—Согласен! — редактору

Молвил поэт

И утром на стройку

Помчался чуть свет.

 

Работала там

На укладке бетона

Бригада одна —

Коваленко Платона.

В ударном труде

Задаёт она тон:

Конечно, герой

Коваленко Платон!

 

Отправив в траншею

Бетона лавину,

Платон разогнул

Богатырскую спину

И робко сказал:

— Крановщик Пастухов

Скорей подойдёт вам

Для ваших стихов... —

 

В дорогу поэт

Отправляется снова

Туда, где виднеется

Кран Пастухова:

Ударник труда,

Коммунист молодой,

Наверное, он —

Из героев герой!

 

Но нехотя кран

Пастухов выключает.

Он с явным смущеньем

Поэта встречает:

— Поверьте, вам нужен

Другой человек —

Высотный монтажник

Григорий Нарбек.

 

У неба,

Почти неприметные глазу,

Качаются

В люльках своих

Верхолазы.

По шатким ступеням,

Держась за скобу,

Взобрался поэт

Наконец на трубу.

 

Отвага нужна,

Покоряя высоты,

Монтировать в небе

Кирпичные соты.

Но слышит и здесь

От Нарбека поэт:

—Героев у нас,

К сожалению, нет.

 

Позавтракав плотно

И силы утроив,

Поэт на площадках

Всё ищет героев,

Но сварщик Семёнов

И плотник Дикой

Ему отрицательно

Машут рукой.

 

Особое свойство

Герои имеют:

Совсем о себе

Говорить не умеют —

О друге готовы

Поведать они,

А сами всегда

Остаются в тени…

 

Да будет

Стихами поэта

Воспето

Высокое свойство

Особое это!

Хочу я, ребята,

Чтоб было оно

И вам по наследству

Отцами дано.

 

Беспокойный сосед

Жил у нас за стеной

Беспокойный сосед:

До утра не гасил

Электрический свет.

 

Всё по комнате гулкой

Ходил и ходил

И одну за другой

Папиросы курил.

 

Называли соседа

У нас чудаком,

И смеялись над ним,

И шутили тайком:

 

«Не от мира сего,

Он какой-то чудной…

Хоть разок бы устроил

Себе выходной!»

 

Но сосед всё ходил,

Бормотал и курил,

На бумаге какие-то

Схемы чертил.

 

Приходили к соседу

Друзья по ночам,

Поклонялись каким-то

Сверхмощным печам.

 

Пели песни под утро,

Встревожив весь дом…

Все терпели такого

Соседа с трудом.

 

Были рады жильцы,

Услыхав его бас:

— До свиданья!

Я еду

Работать в Донбасс.

 

До свиданья!

Я еду

К сверхмощным печам,

О которых не раз я

Мечтал по ночам.

 

До свиданья!

Не помните лиха,

Друзья! —

И ушёл,

По перилам

Ладонью скользя.

 

В комнатушке его

Поселился другой.

Гасит вовремя свет

У себя за стеной.

 

Аккуратный —

В одиннадцать

Ляжет в кровать,

И ни слова уже

До утра не слыхать.

 

Ни о чём не поспорит

Ни с кем ни за что,

Не приходит к соседу

Шумливый никто.

 

Разобраться,

Так он —

Человек ничего...

Но у нас почему-то

Не любят его.

 

Может, в этом повинен

Газетный портрет,

На котором смеётся

Наш бывший сосед?

 

Он стоит у печи,

Весь в зарницах огня,

И с улыбкой задорной

Глядит на меня.

 

Словно он задаёт мне

С портрета вопрос:

«Как, товарищ, дела?

Что повесил вдруг нос?»

 

Я к стене приколю

Тот газетный портрет…

Был хорошим соседом

Наш бывший сосед.

 

Пусть вернётся он к нам,

Пусть не спит он ночей —

Стало скучно у нас

Без сверхмощных печей!

 

Волшебный мастерок*

Вот — дом.

Он растёт на отвале.

Одиннадцать в нём этажей.

А это — Форетина Валя

В строительной каске своей.

 

В руке —треугольничек гладкий,

Особого в нём ничего.

Но видели б вы на площадке

В горячую пору его!

 

Давно ли к доске вызывали —

Урок отвечала она.

А нынче узнала о Вале

Вся наша большая страна.

 

Её воспевают поэты.

В эфире о ней говорят.

В конторе и в клубе портреты

Форетиной Вали висят.

 

Примерной тебя называли,

И в школе хвалили всегда...

Скажи мне, Форетина Валя,

А нынче ты счастлива?

— Да?

 

Убрав непокорную прядку

Под жёлтую каску,

Она

Ведёт всё уверенней кладку,

И в небо уходит стена.

 

Её обдаёт, молодую,

Высотным тугим ветерком...

Любуйтесь, как Валя колдует

Высотным своим мастерком!

 

*Инструмент, похожий на треугольную лопаточку,

который используется при кладке кирпича.

 

Каменный доктор

В каменном кресле,

Хмур и сердит,

Каменный доктор

В раздумье сидит.

 

Доктор, который

Похож на бойца,

Доктор, лечивший

Ребячьи сердца.

 

Камень — ботинки.

Камень — халат.

Каменный профиль.

Каменный взгляд.

 

В каменном кресле

Доктор сидит...

Что же он хмурится,

Что ж он сердит?

 

Кажется мне:

Не закроет он век,

Болен пока

Хоть один человек.

 

Кажется:

Слышит

Профессор в тиши,

Как снова его

Зовут малыши.

 

И грозная ночь

Наконец настаёт:

Каменный доктор

С кресла встаёт!

 

Тропкой знакомой

Идёт до угла...

Вот он со скальпелем

Встал у стола.

 

Каменный доктор

Шепчет:

— Пора,

Дайте мне маску

Скорее, сестра!

 

Кажется мне,

Что лежит на столе

Самый последний

Больной на земле.

 

Капли текут

По гранитному лбу —

Доктор вступает

Со смертью в борьбу.

 

Сердца комочек

Находит рука...

Секунды прошли?

Или, может, века?

 

Видишь:

Больной улыбнулся

Сквозь сон...

Значит, он ожил,

Значит, спасён!

 

В окна стучится

Рассвет голубой —

Кончен со смертью

Решающий бой!

 

Доктор проходит

Вдоль тихих палат:

Камень— ботинки.

Камень — халат.

 

В кресло садится,

Стар и сутул.

Веки закрыты —

Доктор уснул.

 

Мимо неслышно

Идите, друзья:

Спит Человек —

Беспокоить нельзя.

 

Цветы положите

На пьедестал...

Каменный доктор

Очень устал.

 

Песня грузчиков

В порту

Как в сейфах,

Сокровищ груды:

Зерно и уголь,

Станки и руды.

Забиты ими

Тут все проходы.

А ну, чья очередь,

Эй, пароходы!

 

Звенит, как песня,

Звучит, как тайна,

Сначала:

— Вира! —

А после:

— Майна! —

 

Мы краном цепким

Тюки ворочаем

И на рассвете

И поздней ночью.

 

Узлы стальные

Руками пробуем.

Играют мускулы

Под синей робою.

 

В порту,

Как в сейфах,

Сокровищ груды:

Зерно и уголь.

Станки и руды.

 

Всем, чем богаты

Земля и недра,

Мы поделиться

Готовы щедро.

 

Во имя дружбы,

Во имя мира,

Сначала:

— Майна! —

А после:

— Вира!

 

Ценней сокровищ,

Ценней богатства

Людей рабочих

Святое братство.

И наша песня

Над морем льётся,

Как ленты с якорем

У краснофлотца.

 

Космическая баллада

 

1

В известных романах

Уэллса и Верна

О будущем многое

Сказано верно.

 

Наука и техника

В нынешнем мире

Почти что в любой

Поселились квартире.

 

2

Зажжётся огонь

Голубой на экране —

И мы то в Москве,

То в Баку, то в Иране.

 

Приёмник зелёным

Глазком нам посветит —

Расскажет про всё,

Что случилось на свете.

 

3

За шахматным столиком

Робот суровый

У мастера партию

Выиграл снова.

 

Восторг в его сердце

Железном клокочет:

Теперь обыграть он

Гроссмейстера хочет!

 

4

Машины находят

Руду за Уралом.

Они сочиняют

Стихи и хоралы.

 

И также таинственны,

Как логарифмы,

Их первые эти

Созвучья и рифмы.

 

5

Выходит, в романах

Уэллса и Верна

Угадано многое

Точно и верно.

 

Но есть и такие

В тех книгах страницы,

С которыми я

Не могу согласиться...

 

6

Допустим, ребята,

Что Марс обитаем.

Мы сядем в ракету

И к Марсу слетаем.

 

Пусть всё там не так,

Как у нас,

Я не спорю:

Пусть бегают в воздухе!

Скачут по морю!

 

Гипотезу я

Принимаю любую:

Зелёное солнце!

Траву голубую!

 

Но если в расцвете там

Мысли сиянье,

То, значит, похожи

На нас марсиане!

 

7

Не верю в чудовищ!

Не злые уроды

Дворцы воздвигают,

А люди, народы!

 

Музеи и школы,

Каналы, дороги

Не могут,

Не могут

Создать осьминоги!

 

8

Откроем же смело

Тяжёлые люки:

— Смотрите на наши

Рабочие руки!

 

Где молот и серп?

Мы покажем с охотой,

Как люди земные

Умеют работать!

 

9

Работы язык —

Он везде одинаков.

Привет, марсианин

По имени Аков!

 

И ты, марсианка

По имени Юсья,

Не бойся меня,

Как тебя не боюсь я!

 

10

Рассеются

Общих ошибок туманы,

И время допишет

Стихи и романы.

 

На звёздных тропинках,

Доверясь судьбе,

Мы с вами отыщем

Подобных себе.

 

И верю я в то,

Что за Млечным Путём

Не недругов мы,

А друзей обретём!

 

Путь отважных

Памяти Владимира Комарова

 

Мы все пути на глобусе

С походным рюкзаком

Проехали в автобусе,

Протопали пешком.

 

От берега до берега

Знаком нам этот мир:

Ахтырка и Америка,

Ямайка и Каир.

 

Мы знаем, что за пристанью,

За городом лежит…

А Млечный Путь таинственно

Над головой бежит.

 

Звезда пятиконечная,

В дороге нам свети:

Пойдём теперь

По Млечному Извечному пути!

 

Глаза у нас, как лазеры,

И компасы — сердца.

Мы всю Луну облазаем

С начала до конца!

 

Метеориты дерзкие

Пусть целят в нас, остры:

На Марсе пионерские

Мы разведём костры!

 

Орбиты эти новые

Над миром проложив,

Мы станем Комаровыми,

И в нас он будет жив!

 

Всё ближе звёзды светятся

Летим среди комет.

И машет нам Медведица

Мохнатой лапой вслед.

 

Звездочёты

Над землёю,

По орбите круговой,

Пролетает

Космонавт Береговой.

Надевает ночь

Парадный чёрный фрак.

Во Вселенной

Ни души —

Лишь стынь да мрак.

Да в окошке герметическом

Луна.

Да дорога,

Что опасна и длинна.

 

Над циклоном

И над тучей грозовой

Пролетает

Космонавт Береговой.

А в посёлке,

Где учился он летать,

Мамы сели

Детям курточки латать.

 

Мальчик в небо

Смотрит, словно звездочёт:

Этот космос, как магнит,

Его влечёт.

 

Он летает

И во сне и наяву,

И с деревьев

Мальчик падает в траву.

Сколько ссадин,

Сколько шишек у него...

Но зато он

Не боится ничего.

 

И Гагарин,

И Титов,

И Комаров

Выходили

Из мальчишечьих дворов.

Взяв у мамы

Незаметно старый зонт,

По-хозяйски

Раздвигали горизонт.

 

Мимо скверов

И таких уютных клумб

Отрешённо

Шли они в аэроклуб.

 

Мамы, мамы,

Не ругайте сорванцов:

Призовёт их

Млечный Путь

В конце концов.

Гляньте, мамы,

Как над вашей головой

Пролетает

Космонавт Береговой!

 

Идёт весёлый человек

К. И. Чуковскому

 

О камни палкою стуча,

Вдоль деревень и рек,

Идёт с котомкой на плечах

Весёлый человек.

 

Простую песенку поёт

Про день, несущий радости,

И всем девчонкам раздаёт

В кульках орехи-сладости.

 

Мальчишки выбегут на луг,

Где спят ромашки белые,

Один получит меткий лук,

К нему колчан со стрелами.

 

Другой — трёхтрубный пароход,

А третий — просто книжицу...

Идёт весёлый пешеход,

За ним ребята движутся.

 

В матросках ленты ветер рвёт

И в шапочках суконных.

Чем дальше с песней он идёт,

Тем всё длинней колонны.

 

Он дружит с песней весь свой век,

Он любит всех детей.

Идёт весёлый человек —

Бежим встречать скорей!

 

В гости к сказкам

Тихо камышинки

Окружили пруд.

Звёзды, как кувшинки,

По воде плывут.

 

Росяные капли

На цветах дрожат.

Неподвижно цапли

У гнезда стоят.

 

Крик совы тревожный

Прозвучал и смолк...

Тут построить можно

Терем-теремок.

 

На куриных ножках,

Маленький такой:

В два слепых окошка,

С дымовой трубой.

 

Золушку, Иванко

В доме поселить.

Скатерть-самобранку

Щедро расстелить.

 

Тонкую лучину

Вечером зажечь

И из теста в печке

Колобок испечь.

 

А по воскресеньям

Из округи всей

К старым сказкам в гости

Привозить детей!

 

Криница

Пусть каждому нынче приснится

Прозрачное, словно ледок,

Певучее слово — «криница»,

Криничной воды холодок.

 

В пчелином настойчивом гуле,

Весёлом и вовсе не злом,

Я пил её жадно в июле

У дальних ракит за селом.

 

Сияли анютины глазки.

Склонялся к воде краснотал.

И вспомнил я добрые сказки,

Которые в детстве читал.

 

Толпились в беретах опята

И путались птичьи следы...

Вы там побывайте, ребята,

Криничной испейте воды.

 

Испейте хоть раз, и обратно

Она вас к себе позовёт:

Кто пил её, тот, вероятно,

Сто лет молодым проживёт!

 

Улыбка

Заиграла утром скрипка,

И из дома номер пять

Вышла весело улыбка

И отправилась гулять.

 

Переулком, сквером, тропкой,

По асфальту площадей

Шла она сначала робко,

А потом пошла смелей.

 

Как хозяйка, поднималась

По ступенькам на крыльцо,

И сейчас же улыбалось

Чьё-то хмурое лицо.

 

Ссора делалась нелепой,

Утихали голоса,

И светились, словно небо,

У заспоривших глаза.

 

Мы её в метро видали

Возле Крымского моста,

Там, где старшим уступали

Дети вежливо места.

 

Шла по саду, по аллее,

Заходила в шумный цех,

И работа веселее

Сразу спорилась у всех.

 

Шла она, как солнца сколок,

И искрилась, как алмаз

Заглянула в нашу школу,

Отворила двери в класс.

 

Мы забыли про усталость,

И от нас сбежала лень.

Всё само собой сбывалось,

Всё на свете удавалось,

Всё отлично получалось

В этот день!

 

Хор хорошего настроения

Солнце встанет, и я встаю.

И с утра про себя пою.

Когда в школу иду, пою.

И, домой возвращаясь, пою.

О деревьях. Птицах. Весне.

И о нашей родной стране.

 

По проспектам трамваи снуют,

На гитарах своих звеня.

Если вслушаться, люди — поют:

Я их слышу, они — меня.

 

Вот шофёр разгрузил бетон

И, отъехав, сигналом трубя,

Вдруг запел, у него — баритон.

С нами он запел — про себя.

 

К небу блоки кран подаёт,

И под звонкую музыку крана

Про себя крановщица поёт,

Слышно мне:

У неё — сопрано.

 

Деловитый дядя идёт.

У него под мышкой — рулон.

Басом он — про себя — поёт,

Как поёт замечательно он!

 

У парнишки — рыжий вихор,

Он поёт и железом стучит...

Ах, какой получается хор,

Как над городом он звучит!

 

Я пою. Про себя пою.

А выходит, про всех пою.

И про жизнь.

И про маму мою.

Про раздолье в родном краю.

Хорошо мне, и я — пою.

 

Песня доброго утра

С добрым утром,

Мальчишка, проснувшийся рано!

Ты, наверное, за ночь

Немного подрос?

Посмотри, как по тросам

Подъёмного крана

Поднимается солнце,

Как будто матрос.

 

С добрым утром и вас,

Все хорошие люди,

Кузнецы и шахтёры,

Врачи и ткачи!

Пусть в делах вам удача

Сопутствовать будет,

Пусть вам светят

Весёлого солнца лучи!

 

Отливает песок

На заре перламутром.

Я иду по тропинке,

И радостно мне.

И пою эту песенку —

«Доброе утро!» —

Человеку, скворцам и сосне.

 

Рождение песни

Перед зорькой в бабье лето

За селом у нас —

В роще или в поле где-то —

Песня родилась,

 

Встала весело на ноги,

Косы заплела,

Вышла песня на дорогу

И к селу пошла.

 

Ветер с туфелек ей вытер

Серебро росы,

И смеялось солнце хитро

В рыжие усы.

 

В шахтёрском городе

От корки и до корки

Читал я этот город,

Знакомился, как с книгой,

И полюбил её.

Шагают к терриконам

Здесь по утрам шахтёры,

Здесь даже ребятишки

О шахте знают всё!

 

Акации дождинками

Косыми умываются:

— Эй, солнышко, а ну-ка,

Листву позолоти! —

— И солнце, как на лифте,

Из шахты поднимается

И прямо в степь донецкую

Выходит из клети!

 

Духовой оркестр

Когда оркестр шагает духовой,

Я рядом с ним иду по мостовой.

И начинает весело греметь

Дыханием озвученная медь.

 

И я тогда идти стараюсь так,

Чтоб сердце билось с барабаном в такт.

И от себя печали все гоню.

И горн в моих руках, и я — горню!

 

Лыжня

В кострах сгорела осень.

Нагрянула зима.

Снежинками заносит

Поля, леса, дома.

 

Позёмка тропки лижет.

Сугробы — как холмы.

И на прогулку лыжи

Берём с собою мы.

 

Снегурочкой обласкан,

Лес чутко дремлет; там

Крадётся всюду сказка

За нами по пятам.

 

Опушка. А за стогом —

Сплошная целина.

Дорога всем дорогам:

Вязка, трудна, длинна.

 

Но ты иди и с бою

Прокладывай пути,

Чтоб люди за тобою

Могли легко пройти.

 

Люблю идущих к цели

И подвиг их ценю:

В любом хорошем деле

Прокладывать лыжню.

 

Разговор с сыном Тимуром

 

1

Тебе твоё имя

В пожизненный дар

Оставил писатель

Аркадий Гайдар.

 

Служил беззаветно

Стране молодой

Весёлый волшебник

С армейской звездой.

 

И сердцем служил,

И штыком, и пером...

Он рядом с Шевченко

Лежит над Днепром.

 

Его с пулемётом

В обнимку нашли:

Он насмерть стоял,

И враги не прошли.

 

Последнюю книгу

Не кончив свою,

Он пулей фашистской

Сражён был в бою.

 

Но созданный им

Боевой мальчуган

Живёт,

Мастеря

Деревянный наган.

 

По улице —

В городе или в селе—

Он вместе с друзьями

Идёт по земле.

 

2

Ты за день набегался,

Валишься с ног,

И всё же давай

Потолкуем, сынок.

 

Не тройка волнует

Меня в дневнике,

Не синий орёл

У тебя на руке,

 

Не эта усмешка

У краешков губ,

Не то, что порою

Бываешь ты груб.

 

О многом ты знаешь,

И всё же не зря

Напомню тебе я,

Как свергли царя.

 

Хоть вкратце,

Хоть бегло

Напомню о том,

Что с нашею было

Страною потом.

 

Нет угля...

Разруха...

Опять недород...

Но строил заводы

И школы народ.

 

Чтоб дети —

Такие ребята,

Как ты, —

Не знали

Вовеки веков

Нищеты,

 

Ангелина Паша,

Стройна, весела,

Рукою уверенной

Трактор вела.

 

И каждое утро

На смену, как в бой,

Стаханов с бригадой

Спускался в забой.

 

А наши папанинцы?

Это они

Впервые во льдах

Дрейфовали в те дни.

 

Напомню, сынок,

Я тебе обо всём,

Что в сердце своём

Мы несли и несём.

 

О чкаловских крыльях.

О сильных руках.

О ворошиловских

Метких стрелках.

 

О мальчике,

Скачущем в степь

На коне...

И снова — о трудной

И долгой войне.

 

3

Что тройка?

Исправишь её,

Не беда.

Ты, главное,

Будь человеком

Всегда.

 

И помни о тех,

Кто, Отчизну любя,

Свой выполнил долг

И погиб за тебя.

 

Скажу,

Ничего не скрывая,

Тебе:

Вся жизнь — есть борьба

И готовность к борьбе.

 

И все мы

В конечном итоге

Бойцы:

Дрались и дерёмся,

Как наши отцы.

 

Расти же, сынок,

Краснозвёздным бойцом,

Мальчишкой,

Идущим

Вослед за отцом.

 

За правду — воюй,

Никогда не молчи,

И сына —

Он будет! —

Тому же учи!

 

Кому что снится

(Тимуркины сны)

 

Ивы смотрят удивлённо

Возле дома у окна.

Жёлтым ломтиком лимона

В небе плавает луна.

 

Ночь душистая такая.

Хоть бери её и пей...

Ни на миг не умолкая,

Свищет где-то соловей.

 

Ходят сны на тонких ножках.

Проникают к нам в окошко.

Окликают:

— Мальчик Тим,

Мы присниться вам хотим! —

 

Серый зайка в уголке

Спит с морковкою в руке.

У него больное ушко —

Нитки белые видны.

Ничего, что он — игрушка:

И игрушки видят сны!

 

Оловянные солдаты

Сжали крепко автоматы.

Есть у них стальные каски

И широкие ремни.

Но не жаркий бой, а сказки

Видят в этот час они.

 

Ночь укрыла всех, как бурка.

Чёрным пологом своим.

Спит давно уже Тимурка —

Наш любимый мальчик Тим.

 

Непоседлив он, как лучик.

Интересно жить ему.

У него на каждый случай

Десять тысяч «Почему?».

 

— Почему зимой нет речек?

— Почему — из лампы свет?

Спит пытливый человечек

Четырёх от роду лет.

 

А в лесу, где листьев шорох,

Лисы спят в глубоких норах.

Рыбы спят в пруду на дне,

Раскрывая рты во сне.

 

Все уснули до рассвета

Под покровом тишины.

Все волшебной ночью этой

Видят сказочные сны.

 

Снится маленькому зайке:

Он в лесу сильнее всех.

Вот сидит он на лужайке,

Ощетинив грозно мех.

 

— Зайчик, миленький, послушай! —

Лев и львица говорят. —

Ну, не кушай нас, не кушай.

Пожалей хоть наших львят!

 

— Ладно, бегайте на воле. —

Заяц им сказал в ответ. —

Лучше я морковку в поле

Съем сегодня на обед! —

 

Оловянные солдаты

Видят солнечные сны:

Орудийные раскаты

Смолкли в мире без войны.

 

Сняли весело солдаты

Каски, ранцы. автоматы:

По домам идти пора —

Ждут их в поле трактора.

 

Оловянные мальчишки

Их толпой бегут встречать.

Вновь отцы им будут книжки

Оловянные читать!

 

Патрикеевне лисе

Снится, будто куры все

Прибегают на заре

Сами в лес, к её норе.

 

Потрясая гребешками,

Лезут напролом вперёд:

— Кто последний?

— Я за вами!

— Нет, позвольте...

— Вы за нами!

— Куд-куда?

Не ваш черёд! —

 

Говорит лиса:

— Хохлатки,

Эт-то что за беспорядки?

Не шуметь, а то совсем

Никого из вас

Не съем! —

 

Входят в магазин «Охота»

Пять братишек-пескарей:

— Порыбачить нам охота.

Дайте удочки скорей!

 

Заверните пять пирожных

Самых лучших, заварных.

Как вы думаете, можно

На крючок подвесить их?

 

Леденцов добавьте банку

И орехов пять кульков...

На крючки надев приманку.

Рыбы ловят... рыбаков!

 

Ивы на ветру лопочут.

Листья шепчут:

— Уле-тим...—

Что же видит этой ночью

Наш глазастый мальчик Тим?

 

Может, влез к нему в окошко

Сам медведь, к столу присел

И своей большущей ложкой

Кашу всю до капли съел.

 

Может, видит он, что снова

В эту ночь пришли к нему

В гости десять тысяч новых

«Почему?» и «Потому!».

 

Нет, не это, нет, не это

Видит мальчик до рассвета!

Снится Тиму звездолёт

Под названием «Полёт».

 

Тим счастливей всех на свете!

Рад малыш такому сну:

Он, как вихрь, летит в ракете

Прямо в космос, на Луну!

 

Все сказали:

— Вот так парень!

— Гляньте, смелый он какой! —

Улыбаясь, сам Гагарин

Машет мальчику рукой.

Всё Тимуру по плечу.

Он кричит:

— Лечу! Ле-чу!

 

...Мама курточку латает —

Подойдёт к нему.

Вздохнёт:

Если сын во сне летает.

Это значит — сын растёт!

 

Тихо тикает будильник,

Прикусив язык стальной.

Спит на кухне холодильник —

Воевода ледяной.

 

Дом уснул, укрывшись крышей,

Трубы лишь в тиши сопят.

Этой ночью даже мыши

Смотрят сны и сладко спят.

 

Ночь качает в синей зыбке

Кукол, рыб, людей, слонов.

И бегут, бегут улыбки

Посреди хороших снов!

 

Веселый завод

Нам лица

Дождинки умыли,

Нам ветер их вытер,

И вот

Мы строим

Единственный в мире

Огромный

Весёлый завод.

 

Здесь будут не танки и пушки

Рождаться в глубокой тиши,

А куклы, конфеты, игрушки

И книги для вас, малыши!

 

Вон там, где монтируют арки

По сложным проектам,

Должны

Различные делать подарки

Для маленьких граждан страны.

 

Торжественно будут ребятам

Вручаться в пакетах они

Не только по праздничным датам,

А просто в хорошие дни:

 

Подарок в честь первого снега

И в честь молодого леска,

Скатившейся звёздочки с неба,

Колючих усов колоска!

 

Был день интересен и ярок?

Ты друга нашёл невзначай?

На площади Главной подарок

Под сводный оркестр получай!

 

Берите, ребята, что нужно!

Живите, не зная нужды,

Красиво, достойно и дружно,

Без мелочных ссор и вражды.

 

Будильником

В каждой квартире

Нас солнце на стройку зовёт.

Возводим

Единственный в мире

Огромный

Весёлый завод.

 

Родная земля

Я шёл по дороге,

Я шёл по тропе,

По стёжке

И просто

По влажной траве.

 

По тропкам,

По сопкам,

На север и юг,

На запад,

Восток,

Напрямик и вокруг.

 

Я шёл босиком

И в больших сапогах,

Я солнцем, рекою

И лесом пропах.

 

Дорога манила

Меня, весела,

Ведя от села

До другого села.

 

По рощам, равнинам,

Оврагам, буграм

Шагал я,

Открытый

Дождям и ветрам.

 

Я шёл по болоту,

По камню, по мху...

А голоден был —

Затевал я уху,

 

Грибами питался

И ягоды ел, —

От пищи такой

Хоть бы кто растолстел!

 

Лесные поляны

Давали мне кров.

Пугал я в дремучей

Тайге комаров.

 

Валежник и сучья

Таскал для костра

И песни с друзьями

Певал до утра.

 

С зари до зари

По дорогам пыля,

Я понял:

Прекрасна

Родная земля,

 

Земля,

За которую

В грозном бою,

Коль надо,

И жизнь

Не жалеют

Свою!

 

Письмо с юга

У нас ещё метели завывают,

И город весь в снегу, как в облаках,

А здесь цветы на клумбах поливают,

И люди ходят в летних пиджаках.

 

На пляже, позолоченном и зыбком,

Мальчишки словно стайка негритят.

Доверься морю, и тебя улыбкой

И теплотою волны наградят.

 

Будь мотыльком — ни марта здесь, ни стужи.

От дел и от забот ты так далёк!

Но дни идут, и станет сердцу нужен

Продрогший до асфальта городок,

 

Где с детских лет знакомы все тропинки,

Где даже стужа, даже холод всласть,

Куда готов хоть малою снежинкой

Таким вот тихим вечером упасть...

 

Школа под открытым небом

Природа — класс.

Нам вечно в нём учиться,

На всё глядеть во все свои глаза:

Нам самолёт дала в подарок птица,

А вертолёт — плясунья-стрекоза.

 

Что на зверей перед бедой находит,

Когда ещё деревья не горят?

Как пчёлы путь к себе домой находят

И как они друг с другом говорят?

 

Как видят ночью филины и совы?

О чём поют на ветках соловьи?

У каждой тайны — прочные засовы,

Премудрости и сложности свои.

 

И не ребёнок, а старик учёный,

С профессорским расставшись сюртучком,

Разгадкой тайн природы увлечённый,

За мотыльками бегает с сачком.

 

Они ему нужны не для коллекций:

Желанием познать наш мир горя,

Он долго их ночами после лекций

Рассматривает в микроскоп не зря.

 

Найдя ответ, от счастья молодея,

Он в чертежи зароется, как крот,

И новая, могучая идея

Продвинет нас ещё на шаг вперёд.

 

Пускай плохое с нами не случится,

Пусть землю ждут лишь светлые деньки!

...Природа — класс.

Так будем в нём учиться

И получать пятёрки в дневники!

 

На Амуре

Прильнув по-дружески к затону,

И величава, и вольна.

Как кошка лапой, по бетону

Скребёт амурская волна.

 

Я был наслышан об Амуре,

Что он хоть ветрен, но — велик,

И что всегда-всегда нахмурен

Его слегка раскосый лик.

 

Мне говорил из Карадага

Бурильщик, встреченный в пути.

Что батюшка Амур — трудяга,

Каких искать — и не найти.

 

Что брат родной он непокою,

Что у него — крута рука...

Не думал я, что и такою

Бывает грозная река.

 

Прозрачно. Тихо. Безмятежно.

Под звёздами стоит жнивьё.

Река мурлыкает, и нежно

Погладить хочется её.

 

Сосулька

Принесла я в дом сосульку,

И расплакалась она:

— Отпусти меня отсюда —

Скоро к нам придёт весна!

На дворе уж нету снега.

Ночью он исчез тайком,

И мне хочется побегать

Возле дома ручейком.

 

Предчувствие весны

Погода, как ты ни авраль, —

За январём придёт февраль.

Мне по душе его обманы,

Его улыбки, шутки, смех:

То по утрам стоят туманы,

То к вечеру повалит снег.

 

То дождь нагрянет,

Словно к маю,

То гололёд упал, звеня...

Февраль!

Тебя я принимаю,

Но не обманешь ты меня.

 

Последние

В берлогах сны.

Последние

В печи поленья.

И всё —

На грани обновленья.

И всё —

В предчувствии весны.

 

Когда наступает весна

И опять почернел террикончик,

И на улицах лужиц полно.

Сел воробышек на подоконник

И стучит на рассвете в окно.

 

Словно хочет сказать: «Не зевайте!

Пробуждайтесь от зимнего сна!

Поскорее окно открывайте,

Потому что настала весна!»

 

Что такое тепловоз

Если б задали вопрос:

— Что такое тепловоз? —

Я б ответил:

— Тепловоз —

Тот, кто нам тепло привёз!

 

Мёрзли люди бесконечно.

Им казалось: будет вечно

Стужа править на земле.

Все забыли о тепле!

 

Шёл по улице прохожий,

На большой сугроб похожий.

Шёл, живой ещё пока,

Отбивая трепака.

 

Проклиная холод жуткий.

Псы в свои забились будки:

Посреди глухих дворов

Им теперь не до воров!

 

Нешутейная угроза —

Сорок градусов мороза!

На ветру скрипит сосна:

— Путь забыла к нам весна!

 

Все её уже не ждали...

Только вдруг до городка

Долетел из дальней дали

Приглушённый бас гудка.

 

И затихла сразу вьюга,

И поджала хвост, как пёс.

Потому что это с юга

Ехал к людям тепловоз!

 

Вот, на лапу припадая,

К полотну бежит медведь,

Тепловозу помогая

Перед станцией реветь.

 

Вот дубы над косогором

Прямо к насыпи сошлись

И, подобно семафорам.

Поднимают ветки ввысь.

 

Вот лисица:

— Ехать можно! —

Машет поезду хвостом.

Словно железнодорожным

Жёлтым маленьким флажком.

 

Вот в ладоши бьют девчушки

И мальчишки у избы,

И летят на них веснушки,

А не искры из трубы.

 

Тепловоз не за горами:

Тащит к станции состав

И дымит, пыхтя парами.

Совершенно не устав.

 

На передней на платформе

Едет солнце в полной форме.

В галунах его мундир:

Сразу видно — командир!

 

Расплескав на перегоне

Масло и густой мазут,

В герметическом вагоне

Гром и молнию везут.

 

Следом,

В пульманах гремучих.

Путь держа издалека.

Дождевые едут тучи,

И отдельно — облака.

 

В пассажирском у окошек,

Не боясь нисколько кошек,

Птицы разные поют:

Тренируясь, гнёзда вьют.

 

Если б задали вопрос:

— Что такое тепловоз? —

Я б ответил:

— Тепловоз —

Тот, кто нам тепло привёз.

 

Солнечные капли

Луг весенний — пчёлы да букашки,

Да повсюду, словно по канве

Вышитой украинской рубашки,

Рыжие, весёлые ромашки —

Солнечные капельки в траве.

 

Тополя нахохлились, как цапли,

На одной ноге стоят вокруг,

И всё каплет солнце, каплет, каплет

Золотом расплавленным на луг.

 

Май

С крыши капли без конца

Маленькие точки.

Как цыпленок из яйца,

Вылез лист из почки.

 

Поглядев на белый свет,

Он прихорошился

И сказал:

Друзья, привет!

Вот и я

Явился!

 

Зелёное лето

Зелёный на скрипке

Играет кузнечик.

Зелёный на грядке

Лежит огуречик.

И каждое утро

Стучит нам в оконце

Зелёною веткой

Зелёное солнце.

 

Июльское солнце

Солнце встало раньше всех на свете

И умылось свежею росою.

Полотенце подал ему ветер —

Рыжее, мохнатое, сухое.

 

Закусило солнце житным хлебом.

Затянулось предрассветным дымом

И полезло, не спеша, на небо

На свой пост по лестнице незримой.

 

Горизонт улыбкой озарило,

День пришёл весёлый и хороший,

И деревья, радость скрыть не в силах,

Хлопают в зелёные ладоши.

 

Трудно солнцу жарищу терпеть,

Если день раскалённый и жгучий...

Хорошо бы лицо утереть

Мимолётною маленькой тучей,

 

Хорошо б из колодца попить,

Окунуться в студёную воду!

А ему в поднебесье светить

Целых восемь часов до захода.

 

Но зато, когда вечер придёт

И зажгутся над берегом зори,

Солнце радостно, тихо вздохнёт

И опустится медленно в море.

 

Летний дождик

Летний дождик, ласковый и теплый,

Пошептавшись с кленом и сосной,

Кулаками стал стучаться в стекла,

Будто бы мальчишка озорной.

 

Туча попугала и умчалась.

Вот она совсем уж не видна.

И веселой радугой смеялась

Вымытая рожица окна.

 

После дождя

Утирая с лица

Надоевшую воду,

Все — и птицы и звери —

Корили погоду.

 

Даже в сквере у нас

Пригорюнились лужи:

От избытка воды

Им всё хуже и хуже.

 

А на зорьке взошло

В небе солнышко ярко,

Всех согрело и всем

Припасло по подарку:

 

Самоцветы — цветам,

А берёзонькам — шали,

Чтоб стояли и землю

Собой украшали.

 

Видел я из окна:

Примостившись на ветке,

Солнце в лужи бросало

Золотые монетки.

 

Лужица

Птицы в небе кружатся —

Дождь ушёл в лесок.

На асфальте — лужица,

Зеркала кусок.

 

В чей вода — не мутная,

В ней вода — чиста.

Лужица минутная —

Капелек из ста.

 

Светлая, но скромная.

А всего чудней:

Здание огромное

Отразилось в ней!

 

Небо в воду рушится...

Мимо прохожу,

На себя — из лужицы —

Весело гляжу.

 

Грибная пора

Иду я в бабье лето

Под радугой-дугой.

Сучок из пистолета

Стреляет под ногой.

 

И снова тихо, тихо...

Лишь лист сухой дрожит,

Да слышно, как ежиха

В валежнике шуршит.

 

Пройтись по поздним росам

Хотелось мне давно:

Стучится в двери осень —

Грибов в лесу полно.

 

От них все ниже, ниже

С лукошком руку гнёт...

Но гильза вдруг, как рыжик,

Из-под куста сверкнёт.

 

А там, где били пушки

По раненой земле,

Берёза на опушке

Стоит на костыле.

 

И холмик безымянный,

Заросший весь уже,

Печалью несказанной

Откликнется в душе.

 

И станет здесь, не где-то,

Отчётливо слышна

Обманчивая эта

Над миром тишина...

 

Осенний дождь

Скребётся лапой

Дождь в окошко,

Как будто он

Не дождь,

А — кошка!

 

На холодном ветру

На рассвете — дрожь застывших веток:

Им всё холодней и холодней.

У берёзы листьев, как монеток:

Только и всего — на десять дней.

 

Расходился ветер, злой и лютый,

Обрывает листья, и она

За весны счастливые минуты

Щедро платит золотом сполна.

 

Лебеди метельные

Отливают тускло крыши

На рассвете оловом.

Непричёсаны и рыжи

У деревьев головы.

 

Звери прячутся по норам,

В хатки самодельные,

И закружат в небе скоро

Лебеди метельные...

 

Зимний этюд

Холодный ветер без оглядки

Промчался улицей, и вот

На крыши белые заплатки

Зима уверенно кладёт.

 

От снежных заметей упрямых

За рощей съёжилась земля,

И на заре в оконных рамах

Горят осколки хрусталя.

 

Дрова потрескивают в печке,

И мальчики, надев коньки,

Бегут по скользкой глади речки,

Пускаясь наперегонки.

 

И смех ломается, как льдинка,

И снег как будто голубой,

И в сердце оживёт картинка,

Почти забытая тобой:

 

Позёмка над дорогой вьётся

И заметает санный след,

И в небе, как на дне колодца,

Далёких звёзд мерцает свет...

 

Я и снежинка

Луна — воздушный шар.

Она висела,

Пронизывая светом облака.

Мне на ладонь

Снежинка робко села,

И ей моя ответила рука.

 

А ветер крыши гулкие листает,

Снежинку заставляет он дрожать...

Мне на неё хотелось подышать,

Но я боялся, что она растает.

 

Капелькина родня

Одной невозможно

Прожить ей и дня:

У капельки в море

Большая родня.

 

Всем вместе

Сто лет нам

Придётся считать,

Чтоб братьев её

И сестёр

Сосчитать!

 

Речонка

Синеглазая речонка,

Хочешь стать моей сестрёнкой?

Веткой ласковой берёзы

Расчешу твои я косы,

Ленты бантом повяжу,

Всю цветами обсажу.

 

Отвечай скорей, речонка:

Хочешь стать моей сестрёнкой?

А речонка всё молчит,

К морю синему спешит...

 

Лесные ветры

Спящие ветры

Иди и не сворачивай

Тропинкою лесной —

Тут ветры спят калачиком

Под старою сосной.

 

Лежат они, усталые,

Во мху среди опят

И, словно дети малые,

Тихонечко сопят.

 

Но если вдруг наступишь ты

Им на пушистый хвост,

Они встают, насупившись,

Во весь огромный рост.

 

Не разобравшись, сослепу,

Начнут сердито дуть...

Тут ветры спят под соснами —

Ты осторожным будь!

 

Мотылёк

Задремала у пруда

Сена свежего скирда.

Вдруг явился мотылёк —

Раскалённый уголёк.

 

Сел на землю у скирды...

Как бы не было беды!

Я сачок не зря припас:

От огня я сено спас!

 

В гости к солнцу

Утром ели — голубые.

В руль вцепившись,

Вдаль лечу.

Расстояния любые

Мне сегодня по плечу.

 

Мчусь вперёд,

И наслажденья

Для меня другого нет.

И дрожит от возбужденья,

Словно конь, велосипед.

 

Упадёт на землю гулко

Запоздалая звезда.

Это вовсе не прогулка,

Не катанье, не езда.

 

Это мир глаза листают,

Новой радуясь весне.

Это крылья вырастают

Под рубахой, на спине.

 

Километр за километром,

По дорогам, без дорог,

Не боясь поспорить с ветром,

Еду к солнцу на порог.

 

А у солнца — тоже спицы,

И блестящи, и длинны.

К солнцу в гости мчусь, и мнится,

Что оно печёт блины.

 

Солнце братом величаю.

Я родством таким горжусь.

Поздороваюсь — и к чаю

И к блинам за стол сажусь.

 

С мёдом выпьем мы по чашке

Вместе у истоков дня.

Солнце скажет:

— Ждут ромашки

И подсолнухи меня.

 

И поеду я обратно

На предельных скоростях...

До чего, друзья, приятно

У него бывать в гостях!

 

Утро в лесу

Выбежал луч на поляну,

Маленький, весь в веснушках,

Из-под ладони глянул,

Повёл настороженно ушком.

 

Видит: идут к водопою

Козы и старый сохатый,

Свистнул, махнул рукою:

«Скорее сюда, ребята!»

 

И замелькали мигом

Лучей загорелые спины.

Лучи отыскали чернику

И всю облепили малину.

 

Грибы собирали в лукошко

Такие, что взрослым на зависть.

Из-за брусники немножко

Двое задорных подрались.

 

Играли они в «мала-кучу»,

В «кошки и мышки» и в прятки.

Но вдруг показалась туча —

Умчались лучи без оглядки.

 

И стало спокойно, тихо,

Сумрак внезапно сгустился,

И только куст облепихи

Ещё позолотой искрился...

 

* * *

Луг у речки. Тихо. Вечереет.

Кто-то день резинкой школьной стёр.

Мы сидим, поём, и всех нас греет

Маленький, но трепетный костёр.

 

А над ним, у самого у края,

Где уходит пламя в синеву,

Мотыльки танцуют и, сгорая,

Рядом с нами падают в траву.

 

Коротка их жизнь и быстротечна,

Как звезды, упавшей с неба, след.

Но в душе останется навечно

Этот их трагический балет...

 

Поздним вечером

Немного воздух горек,

Как ароматный чай.

И солнце за пригорок

Укрылось невзначай.

И оживают кочки,

И ветер тих речной,

И слышно нам, как почки

Трещат в тиши ночной.

 

Прощание с уходящим днём

Уходит день,

Обыденный, простой.

Уходит навсегда

И безвозвратно.

Не остановишь ты его:

«Постой!»,

Не попридержишь,

Не вернёшь обратно.

 

Но ты жалеть

Об этом погоди,

Коль он оставил след

(Пускай хоть малый!)

И на земле,

И там, в твоей груди,

Какой-нибудь искринкой

Небывалой.

 

Рождение звезды

Конечно, конечно,

Уйдём мы в поход

И будем бродить,

А устанем —

По трапу взойдём

На речной пароход

И плавать —

Для отдыха —

Станем.

 

И снова — на сушу.

И снова — в росу

По тропке,

Заросшей и длинной.

Мы славный отыщем

Оазис в лесу

С черникой,

Брусникой,

Малиной.

 

Мы рыбы наловим,

Костёр разведём —

Бродягами он почитаем!

Настроим гитару

И песню споём,

А после — стихи почитаем.

 

И будет разбрасывать

Ночь из кулька

Огромные звёзды,

Как зёрна...

Мы в руки большого

Возьмём светляка

И кверху подбросим

Проворно.

 

В открытое небо,

Мечтою влеком,

Лети и свети нам

Подольше:

Пусть на небе станет

Одним светляком,

Весёлым и радостным,

Больше!

 

Лесные дорожки

Три узких дорожки,

Как будто бы змейки,

К зелёному лесу спешат.

Ромашек на них

Золотые копейки

На блюдечках белых лежат.

 

Пойду я по первой —

Приду на поляну,

Где учит медведь малышей

С кустов объедать

Осторожно малину,

Чтоб сок не стекал до ушей.

 

Вторая дорожка

Ведёт к водопою,

Где старый пятнистый олень

Стоит, как скульптура,

Над тихой водою,

Приветствуя солнечный день.

 

Для третьей дорожки

Возьму я лукошко:

Меж сосен, берёз и дубов

Меня поведёт

Эта третья дорожка

На ярмарку белых грибов...

 

Чем ближе к деревьям,

Тем воздух свежее.

Сквозь ветви

Глядит полумгла.

И вот уже мне

Паутинка на шею

Лесным ожерельем легла.

 

И сердце забилось

От этого чаще,

Ему уже тесно в груди:

Что ждёт меня в дальней,

Неведомой чаще,

Что встречу я там, впереди?

 

Какое живёт в ней зверьё и зверушки

И сказки какие живут?

...Ребята!

Я жду вас в лесу на опушке,

Давайте мы встретимся тут!

 

Ребята,

Берите и кружки, и ложки,

Приладьте рюкзак за спиной;

Мы с вами по каждой

Походим дорожке...

Ребята, скорее за мной!

 

Вас нынче в дорогу

Зову не случайно:

В предчувствии новых чудес

Я знаю,

Что все сокровенные тайны

Сегодня откроет нам лес!

 

Забытая тропинка

В безвестности век доживая,

От кашек-ромашек бела,

Тропинка, немного кривая.

От леса до речки вела.

 

Известная очень немногим,

Скучала она среди пней...

Но вдруг неожиданно ноги

Протопали дружно по ней.

 

Сандалии, тапки и кеды

Мелькали по ней дотемна,

И старые добрые кедры,

Казалось, очнулись от сна.

 

Казалось, что кто-то проворно

Включал по утрам рычажок,

И звонко горланили горны,

И к небу взвивался флажок.

 

Кедровые падали шишки.

Занятия в секциях шли...

А в августе снова мальчишки

Под бой барабанный ушли.

 

И вновь загрустила рябинка.

Взирая на скошенный луг...

Но стала прямою тропинка.

Ожившая заново вдруг!

 

Поле

В поле горизонты далеки,

Пчёлы, там летают, беспокоясь,

И учтиво кланяются в пояс

На меже в шапчонках васильки.

 

Взглядом даль не охватить одним.

Вымытое, солнцем залитое,

Поле величают — золотое!

А ещё зовут его — родным.

 

Отчие просторные края...

Всё в веснушках дорогое детство...

Это поле — и твоё наследство,

И судьба, и родина твоя.

 

Снова будет урожай большой —

Вон как солнце колоски голубит!

Полюби же поле всей душой,

И оно в ответ тебя полюбит.

 

Пшеничное зерно

Добрый, светлый мир давно

С радостью приемлю

Я, пшеничное зерно,

Брошенное в землю.

 

Изо всех я сил кричу:

— Солнце, пашню грея,

Потащи меня за чуб

Кверху поскорее!

 

Дождь! Водою напои!

Не зевайте, люди:

Эти зёрнышки мои —

Каравай на блюде!

 

Пусть косынки зарябят

Во поле лучами:

Накормите всех ребят,

Люди, калачами!

 

Я, удел свой не кляня,

Вам скажу без злости:

Вы потом опять меня

В эту землю бросьте.

 

Вновь весной я закричу,

Робкий, изумлённый:

Потащи меня за чуб,

Солнце, за зелёный!

 

Люди, пусть во имя вас

Это всё творится:

Я хочу сто тысяч раз

В жизни повториться!

 

Подснежник

Замело все тропинки метелями,

И сосулькой звенит тишина.

Под косматыми белыми елями

Притаилась до марта весна.

 

И под снегом, под слоем валежника,

Ожидая от солнца гонца,

Бьётся робкое сердце подснежника,

Словно хрупкое сердце птенца.

 

Лилия

Сумрак над озером тает,

Алым подёрнут восток,

И на глазах расцветает

Дивный озёрный цветок.

 

Лист — как ладошка: на донце

Искоркой вспыхнет роса.

Смотрит весёлое солнце,

Позолотив небеса,

 

Как из затонов и плавней

Лилии в небо глядят,

Словно по озеру плавно

Стайки плывут лебедят.

 

Воронцы

Так на Украине называют

степные цветы, похожие на маки.

 

Лета первые гонцы,

В поле вешнем, в поле раннем

Заалели воронцы,

Словно кровь на поле брани.

 

Полегли в степях бойцы.

Спят они в могилах братских,

А над ними — воронцы:

Звёзды с шапок их солдатских.

 

Машенька-ромашенька

Машенька-ромашенька

Выросла в лесу.

Заняла у солнышка

Светлую красу.

 

В желтой тюбетеечке,

В платьице простом, —

Маленькая девочка

С золотым венком.

 

Машенька-ромашенька

Выросла в лесу,

Заняла у солнышка

Светлую красу.

 

И стоит, качается,

Радуясь весне,

Ветру улыбается

И немножко — мне.

 

Подсолнух на терриконе

На отработанной породе,

Покрытый редкою листвой,

Подсолнух, словно в огороде,

Стоит с открытой головой.

 

Хоть ни одной травинки рядом,

Хоть камни бьют вблизи, как град,

Доволен он своим нарядом

И дню улыбчивому рад.

 

В пыли по пояс днём и ночью...

— Зачем растёт он? —

Спросишь ты.

Не знаю этого.

А впрочем,

И просто так,

Для красоты.

 

И для того,

Чтоб будням серым

Немного разноцветней быть,

Чтобы и нам

Служить примером,

Как нужно

Эту жизнь любить...

 

Зеленая ода

 

1

Нет нынче на оды

Ни спросу, ни моды,

Но дерево стоит

Торжественной оды!

 

Из дерева сделаны

Парта и стол,

Стропила на крыше

И в комнате пол.

Из дерева всё:

И для солки кадушка,

И школьный пенал,

И смешная игрушка,

Телеги, вагоны,

Речные суда...

Деревья несут

На плечах провода.

 

Коль в стужу бывало

Нам холодно с вами,

Мы в доме топили

Сухими дровами,

И весело в печке

Трещали они,

Под солнцем в лесу

Разогретые пни.

 

В посёлке и в городе,

В поле, в деревне —

Повсюду деревья,

Деревья,

Деревья!

Чтоб с нами, с людьми,

Не случилось беды,

Они часовыми

Стоят у воды.

 

2

А вырастить дерево

Очень непросто,

Чтоб стройное было,

Высокого роста,

 

Чтоб листья — с ладошку,

Чтоб ночью и днём

Различные птахи

Возились на нём.

 

Грустны и печальны

Погосты порубок,

Где каждый росток

Беззащитен и хрупок:

 

Ни птиц, ни деревьев,

Ни лис, ни зайчат —

Лишь пни,

Как могильные камни,

Торчат.

 

Вокруг ни грибов,

Ни орехов, ни ягод —

И всё это сделано

Меньше, чем за год.

 

Но много должно

Совершиться чудес,

Пока здесь опять

Не появится лес!

 

3

Нам небо отличную

Дарит погоду,

И время, ребята,

Заканчивать оду:

На улице,

В школьном саду,

У крыльца

Пусть каждый посадит

По два деревца.

 

Пусть станет их больше,

Кудрявых, зелёных,

Дубов и акаций,

Берёзок и клёнов,

Платанов и яблонь,

Черешен и слив,

Роскошных каштанов,

Задумчивых ив.

 

Над речкой, на площади,

В парке, у школы

Пускай раздаётся

Их гомон весёлый.

Пусть радостно славят

Служители муз

Деревьев с людьми

Благородный союз!

 

Обращение к дереву

О дерево!

Что хочешь мне сказать,

Когда ты шелестишь

Своей листвою?

Как шорохи

И шёпот твой связать

С тем, что шумит,

Гремит над головою?

 

Поговорю с тобой,

Поговорю.

Отвечу я

На твой бессвязный лепет.

Тебе свою любовь я подарю,

А ты мне — свой

Души зелёной трепет.

 

Что снится соснам

В лесу, в преддверии весны,

Оранжевым подобны вспышкам,

И у сосны бывают сны,

Но не о мачтах,

А — о шишках.

 

На что им, соснам, даль морей,

И южный градус, и восточный?

Их корни — крепче якорей —

К земле привязывают прочно.

 

Им рамки леса не тесны.

В напевах ветра колыбельных

Весной и сосны видят сны —

Но не о мачтах корабельных...

 

Как цветут ели

Осторожно, тихо, еле-еле,

В нежный плен захвачены весной,

Покрываются цветами ели

Вместе с разной мелочью лесной.

 

Зная обо всём на белом свете,

Юный друг мой, ведаешь ли ты,

Как свежо, как тонко пахнут

Эти милые, мохнатые цветы?

 

Светятся оранжевые свечки,

Украшая праздничный наряд,

И простые, добрые словечки

Родственному сердцу говорят.

 

Мы порою думаем неверно,

Судим наспех о чужой судьбе, —

Ели многолетние, наверно,

Ты иначе представлял себе?

 

В стужу с непокрытой головою

Ты видал их у своей лыжни,

А они в траву роняют хвою,

Ветру улыбаются они.

 

Тронь рукой неколкие иголки,

Чтобы после вспоминать не раз,

Как цветут застенчивые ёлки,

Прячась в чаще

От нескромных глаз.

 

Березка

Расплакавшись горько

О чём-то,

Попав ненароком в беду,

Берёзка уткнулась

В плечо мне

У всех тополей на виду.

 

Ко мне она —

Как к чародею,

Что с тайнами леса знаком,

А я так неважно владею

Негромким лесным языком…

 

И с нами бывает такое:

Споткнёшься,

В беду попадёшь

И к другу на миг головою,

Забыв обо всём, припадёшь.

 

Яблоня-дичка

Журчит потихоньку криничка

У старых замшелых камней.

Склоняется яблоня-дичка

На жёлтой поляне над ней.

 

Откуда-то малое семя

Ветрами сюда занесло,

Настало урочное время —

И семя в земле проросло.

 

Пугливой и стройной косулей

Дрожит она тут на ветру,

И пчёлы, покинув свой улей,

Заводят с ней снова игру.

 

Следы оставляя копытцев,

И тоже пугливы всегда,

Олени приходят напиться

И яблок отведать сюда.

 

Когда-нибудь утром погожим,

Услышав призыв соловья,

Лесным беззаботным прохожим

Приду на поляну и я.

 

Увидят глаза мои снова,

Как яблоньке хочется жить,

И как она щедро готова

Со всеми на свете дружить.

 

Ива

Где столетняя ель горделиво

Держит лапы свои на весу,

Заблудилась нечаянно ива,

Заплутала под вечер в лесу.

 

Заболели у маленькой ноги,

И заплакала горько она:

— Я не знаю отсюда дороги,

Я продрогла и я голодна.

 

Помогите мне, тёти и дяди,

Я на речку, я к маме хочу!

Иву клён по головке погладил,

Дуб похлопал её по плечу.

 

Травы дали ей мох для постели,

Граб укрыл одеялом ветвей,

Птицы нежно и ласково спели

Колыбельную песенку ей.

 

А наутро — исчезла усталость,

Встала ива, стряхнула росу,

Заигралась, да так и осталась

Среди братьев весёлых в лесу.

 

Годы шли... А над речкой, на круче

Мама-ива глядит в полутьму.

Все её называют плакучей,

Но забыли уже, почему.

 

Клён и тучка

Головой зелёною кивая,

Старомодный делая поклон,

«Ты откуда, тучка дождевая?» —

Придорожный спрашивает клён.

 

Та, вздыхая, не спешит с ответом.

«Родина моя — Курган-Оглы,

И в краю остроконечном этом

Набирают высоту орлы.

 

А работа у меня такая:

Быть всегда в движении, в пути,

И цветам, и хлебу помогая,

От весны до осени расти.

 

Ты стоишь всё время над дорогой,

Наклонивши голову к плечу.

Я с тобой поговорю немного,

Отдохну — и дальше полечу».

 

Кленовое письмо

В государственный

Ящик почтовый,

Словно солнечный луч золотист,

Опустился тихонько кленовый,

Отправляемый осенью лист.

 

Юный был он весною, зелёный,

Шелестел на ветру в тишине...

Вместе с почтой

Его, почтальоны,

Принесите, пожалуйста, мне.

 

На ладони он ласково ляжет,

Неказистый кленовый листок,

И, наверное, больше расскажет,

Чем полсотни обыденных строк...

 

Неугомонный

Весной лимон я посадил

У своего окошка.

Я от него не отходил,

Как от сметаны кошка.

 

Я землю щедро удобрял

По правилам науки.

Я каждый день лопату брал,

Ведро и тяпку в руки.

 

И под окошком, у крыльца

Когда кончалось лето,

Возник росточек деревца

Не больше шпингалета.

 

А от него, коль нет плодов,

Конечно, веет скукой…

Таков итог моих трудов

В содружестве с наукой!

 

Я всех друзей наприглашал

Авансом в гости — к чаю.

И вот, выходит, оплошал:

Сижу один, скучаю.

 

Но день прошёл, и говорю,

Как сказку про мочало,

Друзьям своим,

Что повторю

Весь опыт я с начала.

 

Не говорю я, а пою

В лад с вешними ручьями:

Я всех ещё вас напою

Лимонными чаями!

 

Наприглашаю весь район:

Ведь я — неугомонный...

Я посажу такой лимон,

Чтоб он давал лимоны!

 

Золотая рыбка

С утра печален

Нынче неспроста я,

Не пишется, не клеятся дела.

Беда случилась:

Рыбка золотая

В аквариуме утром умерла.

 

Как бы в кино

Перед цветным экраном,

Я у стекла прозрачного сидел

И в мир иной,

Казавшийся мне странным,

Не раз часами

Пристально глядел.

 

Я не таюсь

И говорю открыто:

Не мог прожить я

Бее неё и дня,

Хоть нету

Ни разбитого корыта,

Ни той старухи жадной у меня.

 

Остались жить

Скалярии, окары,

Тернеции...

Ничем их не корил

И просто так,

А не в порядке кары

Аквариум мальчишке

Подарил.

 

Унёс его он, от восторга тая,

И верил всем на свете чудесам...

Была нужна мне рыбка золотая,

А для чего, я не пойму и сам.

 

Коктебельские камешки

В дальней бухте, как в колыбели,

Укрываясь синей волной,

Эти камешки в Коктебеле

Подружились не зря со мной.

 

Здесь, на юге, в разгаре лета

Я открыл их нехитрый секрет:

Коктебельские самоцветы

Потеряют без моря цвет.

 

А какими они бывают,

Как на солнце они горят,

Когда волны их омывают,

Что-то нежное им говорят!

 

Я им рад. И я различаю

Каждый камень среди других

И с волной их не разлучаю,

Потому что люблю я их.

 

С кем говорит море

Музыкальные шкатулки

Находить случалось мне:

Их прибой выносит гулкий,

Отыскав на глубине.

 

Думал раньше — побрякушки,

Но теперь я понял их:

Говорящие ракушки —

Тайн хранители морских.

 

Крики дерзких альбатросов,

Грозных волн ревущих рты,

Песни всех времён матросов

В них навеки заперты.

 

Плеск воды у борта шлюпки.

Вздох последний корабля.

И срывающийся, хрупкий,

Голос радостный: «Земля!»

 

Случай пусть тебе поможет

Миг удачи подстеречь.

Но, увы, не каждый сможет

Разобрать ракушек речь.

 

Море любит сильных духом,

Тех, кто стоек, смел, открыт...

Приложись к ракушке ухом:

Слышишь? Море говорит!

 

Перед штормом

Что-то грозное вершится

Нынче в море там и тут:

Стало море петушиться —

Гребешки на нём растут.

 

Пахнет в воздухе бедою.

И на нас с тобой, лихи,

Заклевать грозя водою,

Скачут волны-петухи.

 

Рыба-игла

Хоть разок увидеть мне бы,

Как, когда редеет мгла,

Пришивает к морю небо

Синей ниткою игла!

 

Медузы

Они —ни рыба и ни мясо:

Они — бесформенная масса.

И я признаться не боюсь,

Что сам немного их боюсь…

 

Дельфины на каникулах

Изогнув изящно спины,

Споря с ветром и волной,

Кувыркаются дельфины

Дружной стайкой озорной.

 

То исчезнут в белой пене,

То взлетят на пик волны,

Словно в цирке на арене

Акробаты-прыгуны.

 

Хорошо им так бодаться

С морем в солнечные дни…

И не трудно догадаться:

На каникулах они!

 

История с жучком

Жучок устал.

Он воду жадно пил.

Ты на него

Ногою наступил.

За что ты так

Расправился с жучком?

Он добрым был

И славным старичком.

Трудолюбив,

По-стариковски мил,

Большую он

Семью свою кормил.

 

Чтоб урожай был

Хлеба неплохой,

Пахал он землю

Маленькой сохой.

Он нёс сейчас

Для внучки на рогах

Цветок, который

Отыскал в лугах:

Хотел

Ко дню рожденья

Подарить...

Ах, что с тобой

Об этом говорить!

 

Ответишь ты,

Что атомный наш век

Сентиментальность всякую

Отверг,

Забыв при этом,

Что и в наши дни

Мы на земле с тобою

Не одни.

Иди.

Своей дорогою ступай.

На мелкоту

Ногами наступай.

И муравьёв

Жестокостью диви:

Как попадутся под ногу —

Дави.

Но берегись:

В лесу или в степи

На сердце —

На своё! —

Не наступи...

 

Синица

Южный берег ей не снится:

В снеговом краю берез

Бойко тенькает синица —

Не берет ее мороз.

 

Ей с природою самою,

Что сугробы намела,

Спорить выпало зимою,

Хоть она ещё мала.

 

Ей поется и летится

По морозу на заре...

Есть чему у этой птицы

Поучиться детворе!

 

Кукушка

Этой птице доброта дана —

Никому её не надо трогать!

В лес зайдём тихонько, и она

Годы отсчитает нам нестрого.

 

Верят люди в этот добрый счёт

И детей приводят на опушки.

И не может даже самолёт,

Пролетая, помешать кукушке.

 

Пролетала лелека*...

Пролетала лелека,

Пролетала, красивая,

Над морями и реками,

Над моею Россиею.

 

Над босыми берёзами

И над соснами колкими,

Над моими колхозами,

Городами, посёлками.

 

Над проснувшейся озимью,

Над зелёной обочиной

К сердцу милому озеру,

Где гнездо её отчее.

 

Над рекою заросшею,

Остановки не делая,

Пролетала хорошая

Птица белая-белая.

 

И дорога — не близкая,

И опасность — не мнимая,

Но земля-то — российская,

Дорогая, любимая...

*Аист (укр.)

 

Приглашение птицам

Ветер. Ливень.

Раскаты грома.

Снова в мире птичьем беда...

Будьте в этом доме как дома,

Прилетайте, птицы, сюда!

 

Напою вас водой из чаши,

Хлебом вас накормлю с руки.

Стану слушать я песни ваши,

Как я слушал их у реки.

 

Если что-нибудь с вами случится

По чужой или вашей вине,

Вы всегда, мои милые птицы,

Прилетайте прямо ко мне!

Мои милые птицы,

Прилетайте прямо ко мне!

 

Два лебедя белых

Два лебедя белых

Летели на юг.

Мелькали под ними

То роща, то луг.

 

Два облака нежных,

Воздушны, легки,

Летели они

Над изломом реки.

 

Летели и громко

Трубили о том,

Что снова весною

Вернутся в свой дом.

 

Вернутся в края

Матерей и отцов

И выведут вновь

Длинношеих птенцов.

 

Но там, где у вётел

Плескалась вода,

Ждало их несчастье,

Ждала их беда.

 

Безжалостно щёлкнул

Зубами металл,

И лебедь один

Головой замотал.

 

Он замертво рухнул

На землю ничком,

Уставившись в небо

Застывшим зрачком.

 

Метался растерянно

Лебедь другой,

В полёте крыло

Прогибая дугой.

 

Снижался и вновь

Набирал высоту,

И крик его слышен

Был всем за версту.

 

С подругою рядом,

Пронзив синеву,

Он камнем упал

На густую траву.

 

— Ах, как романтично! —

Приятель сказал,

Когда я об этом

Ему рассказал. —

 

Красивый обычай,

Готовый сюжет…

Приятель жалеет,

Что он — не поэт:

 

— Такому учиться

У птиц не грешно! —

И грустно

Мне слушать его,

И смешно.

 

И стыд не проходит

В душе

За людей,

Способных стрелять

Из ружья в лебедей…

 

Кенар

Стал сын в первом классе учиться,

И мама в подарок ему

Купила заморскую птицу,

Велев содержать самому.

 

Оранжевый нежный комочек

Из клювика, пуха, пера...

В квартире

Хрустальный звоночек

Звенеть начинает с утра.

 

Друзья приходили, смотрели,

С собой приносили пшенца

И слушали сложные трели —

Заморскую песню певца.

 

Зайдётся он в радужном свисте —

И каждый про всё забывал...

Сын клетку старательно чистил,

В поилку воды наливал.

 

И птица его полюбила

За то, что он с нею дружил.

Когда же весна наступила,

Он выпустить птицу решил.

 

По сути, летать не умела,

Была беззащитной она,

Но всё же

Вспорхнула несмело

С раскрытого настежь окна.

 

На землю присела устало,

Взлетела на ветки изгиб...

...Не знаю,

Что с кенарем стало,

Но лучше, чтоб он не погиб.

 

Пусть лучше

Возьмёт у приступок

Его паренёк молодой:

Не надо,

Чтоб добрый поступок

Хоть раз обернулся бедой...

 

Птицы

Покудахтывая хмуро,

На насест садятся куры.

На карнизы — воробьи.

На березы — соловьи.

На кустарники — щеглы.

На вершины скал — орлы.

Куропатки — на копну.

Чайки в море — на волну!

 

Отчего кричит сова

Отчего кричит сова

Ночью разные слова?

Как услышишь в роще:

«У-ухх!» —

Так захватит

Сразу дух.

 

Крикнет,

Будь она неладна.

Сразу станешь

Сам не свой...

Видно,

В чаще непроглядной

Очень страшно

Ей самой!!

 

Ночной гость

Мёл снежок.

С отвагою шальною

На дворе пощипывал мороз.

Я бежал по скверу, и за мною

Увязался весь продрогший пёс.

 

Вспомнилась мне станция у Волги:

Сорок первый…

Хлеба нет и сил…

Словом, я

Без колебаний долгих

В дом его, как гостя, пригласил.

 

Молоком отпаивал горячим.

Постелил на кухне, у огня.

Пёс хвостом стучал:

Он по-собачьи, как умел,

Благодарил меня.

 

Мы отныне видеться желаем!

Я — к нему,

А пёс — ко мне спешит,

Прыгает у ног

С весёлым лаем,

Шерстью о штаны мои шуршит.

 

Брось, не надо!

Поспокойней можешь?

Не скачи по талой по воде!

Ты мне тоже

Как-нибудь поможешь,

Если вдруг я

Окажусь в беде.

 

Собака и хозяин

Собака у ворот торчит,

Прохожим улыбается.

Она не лает, не рычит

И даже не кусается.

 

Но не спеши, свернув с пути,

Ты в этот старый дом войти —

Тут череп, крест из двух костей,

А рядом надпись для гостей:

Мол, во дворе не пёс — яга,

Входи, коль жизнь не дорога!

 

Не верьте, это клевета:

Смирней кота собака та,

А просто в доме, за стеной,

Хозяин сам, как пёс цепной.

 

Рыжуха

Необычный вид базару

День воскресный придавал:

Столько тут всего!

А дядька

Даже белку продавал.

— Налетайте! Покупайте! —

Без конца он голосил

И за свой товар хвостатый

Десять рубликов просил.

 

Было холодно, и белка,

Мелко телом всем дрожа,

Походила не на белку,

А на рыжего ежа.

 

Дядька, хмурый и небритый,

Уговаривал народ:

— У меня она ручная,

Корм сама из рук берёт.

Вдвое взял бы я

За шкурку! —

На базаре, у ларька,

Заплатили мы десятку,

Пожалели мы зверька.

 

И пока мы размышляли,

Как его и в чём нести,

Белка дядьке прокусила

Средний палец до кости.

 

В синтетической авоське,

Ставшей временной тюрьмой,

Драгоценную покупку

Притащили мы домой.

 

...Скачет белочка по шторам,

По серванту, по столу.

В старой папиной ушанке

У неё гнездо в углу.

 

Ляжет в ней,

Хвостом накрывшись, —

Хорошо ей и тепло.

Но бывает, что Рыжуха

Иногда гугукнет зло.

 

Навострит, как пики, уши,

Трёт о шапку нос чудной:

ЕЙ, наверно, снится дядька,

Мама-белка, лес родной...

 

Медведица

Ночь в лесу.

Пеньки во мраке светятся.

Тишина над кронами плывет.

И слыхать, как бурая медведица

Потеряла сына и — ревёт...

 

По оврагам, по опушкам, по чащобам

Бродит неприкаянно она.

Бьётся сердце медвежье учащённо,

И поскрипывает сердце, как сосна.

 

Нюхает медведица прогалинки,

Шепчет по-медвежьи без конца:

«Где ты, мой лохматенький,

Мой маленький?!»

Но нигде не видно сорванца.

 

Может, уложили мишку выстрелом?

Или увезли из этих мест?

Топает медведица костистая,

Пятый день не пьёт она, не ест.

 

Задевает о рогатки шкурою,

Лапами колотит по стволам...

A над лесом бурое-пребурое

Солнце с облаками пополам.

 

Перед бурей,

В летней одежоночке,

Лес поёживается и дрожит,

И за солнцем,

Как за медвежоночком,

Всё бежит медведица,

Бежит...

 

Машин брат

У зелёных сосёнок,

Беззащитен и мал,

Несмышлёный лосёнок

Мать свою поднимал.

 

Пахнет хвоей, грибами,

И, очнувшись от сна,

Лижет сына губами,

Умирая, она.

 

А лосёнок не хочет

Это сердцем понять:

Он над мамой хлопочет —

Маму нужно поднять!

 

Мыкнув горько и тихо,

Прижимаясь к стволу,

Встала всё же лосиха,

Потащилась к селу.

 

Наконец-то избёнка

У села на краю...

Взял хозяин ребёнка

Под опеку свою.

 

И в сарае с мамашей

Он пять месяцев жил.

С доброй девочкой Машей,

Как с сестрёнкой, дружил;

В бок шутливо бодая,

К ней за сахаром лез.

...Встала мама худая,

Увела его в лес.

 

Но, набегавшись в чаще,

Лишь звонок прозвенит,

Он всё чаще и чаще

К Маше вновь семенит.

 

Малышу надоели

Листья, мох, солонцы.

Ау Маши в портфеле

Для него леденцы.

 

— Здравствуй,

Милый лосёнок,

Братик ласковый мой! —

Скачет он, как бесёнок,

Вместе с Машей домой.

 

А из рощи, где ива

В пруд с обрыва глядит,

Мать-лосиха ревниво

За лосёнком следит...

 

Лакомка

Застыл я, увидев в лесу

Сквозь чащу такую картину:

На землю сбивая росу,

Медведь объедает малину.

 

И я не боялся глядеть,

Как он над кустами хлопочет:

Уж после малины

Медведь

Закусывать мной

Не захочет!

 

Мамонтёнок

Не щенка, не глупого котёнка,

Что попал нечаянно в беду,

А нашли, представьте,

Мамонтёнка,

Сто веков лежавшего во льду!

 

Всё это случилось в Кыргаляхе*.

Цвёл багульник.

Ползали жучки.

И геолог в клетчатой рубахе,

Растерявшись, протирал очки.

 

Он прилёг тут отдохнуть, похоже,

А не умер, и теперь над ним,

Оробев и растерявшись тоже,

Я стоял с приятелем одним.

 

Был он совершенно невредимый,

Шерсть была ещё цела на нём...

Что ж с тобой произошло, родимый,

Тем далёким, невозвратным днём?

 

Как сурова тундра вековая!

Как низка над нею даже высь!

...Добрые тебе скажу слова я —

Ты на них тихонько отзовись.

 

Слышишь, как, беспомощен и тонок,

Солнца лучик пахнет черемшой?

Что же не встаёшь ты, мамонтёнок,

Друг мой бедный, братец мой меньшой?

 

*Посёлок в Якутии, вблизи которого был найден мамонтёнок.

 

Красивая кошка

Ну и кошка!

Что за ножка,

Что за ушки,

Что за мех!

Хоть ленивая немножко,

Но зато красивей всех.

 

Эта кошка — просто чудо:

Как мурлыкает легко!

Как она лакает с блюда

С белым хлебом молоко!

 

Как зажмуривает глазки,

Выгибая свой хребет!

Только мыши без опаски

Забираются в буфет,

 

Всё подряд грызут в кладовке

От темна и дотемна…

К этой кошке — мышеловка

Обязательно нужна!

 

Наш котёнок

Наш котёнок, как тигрёнок:

Рыжий, полосатый.

Он совсем ещё ребёнок,

Но уже — усатый.

 

Про хвост

Волк отгрыз

У зайца хвост

И умчался...

Вот прохвост!

 

Лягушкино горе

Высушило солнышко

Весь ручей до донышка.

 

Улетели птицы.

Рыбы — ни одной.

Лишь сидит лягушка

Грустно под сосной.

 

Все сидит и квакает,

Глядя на кусты:

Ждет, пока закапает

Дождик с высоты.

 

Петух в городе

Ускакали звёздочки, как кони.

Млечный Путь над городом потух.

И в высотном доме — на балконе —

Во всю мочь старается петух.

 

«Просыпайтесь, люди! Ку-ка-ре-ку!

Хватит спать в постелях на боку!

Скоро солнце окунётся в реку...

За работу все! Ку-ка-реку!»

 

Он при этом думает спесиво:

Если песню он не пропоёт,

То и солнце, людям всем на диво,

На небе сегодня не взойдёт.

 

Не проснутся птицы и деревья,

Опоздают овцы к пастуху...

Странною, но всё-таки деревней

Кажется наш город петуху.

 

Лесной связист

В тёмной курточке связиста,

Просыпаясь на заре,

Близорукий, неказистый,

Клювом бьёт он по коре:

 

—Тёти! Дяди! Папы! Мамы!

Приходите поскорей!

Получайте телеграммы

От сынов и дочерей!

 

Все довольны, рады очень

На поляне шум и смех:

Всем пришло по паре строчек

Телеграммы есть для всех.

 

У зверей сияют лица.

Грустным ходит только крот:

В город сын ушёл учиться,

А домой вестей не шлёт…

 

Это дело — не простое.

Дятлу крот — не брат, не сват

Но связист и сам расстроен,

Словно в чём-то виноват.

 

Говорит кроту он нежно:

— Не волнуйтесь, дядя крот!

Мальчик ваш — сынок прилежный,

Завтра вам письмо придёт!

 

Заботливый отец

Целый день с рассвета

На бахче за речкой

Загорают дыни —

Хвостики колечком.

 

А меж ними ходит,

Мягко улыбаясь,

Словно детский доктор,

Длинноногий аист.

 

Он следит, чтоб солнце

Не сожгло им кожу:

Поглядит — и кверху

Животом положит.

 

Обгоревшим спины

Молочаем смажет

Или просто слово

Ласковое скажет…

 

Станет гаснуть солнце,

За гору спускаясь,

И домой с работы

Возвратится аист.

 

И своим детишкам,

Что с утра не ели,

Принесёт лягушек

В кожаном портфеле.

 

Робкий теленок

Маленький теленочек —

Только из пеленочек.

У колодца он стоит,

Подойти боится,

Никому не говорит,

Что пришел напиться.

 

Горный баран

Рос он от людей далёко —

Не промолвит и словца.

Но взгляни на молодца:

Сколько мудрости глубокой

В выражении лица!

 

Зазнайка поневоле

Жирафу бедному с укором

Осёл и тот с утра твердит,

Что, возвышаясь над забором,

Он сверху вниз на всех глядит.

 

—Жираф, как выскочка, зазнался,

Его давно пресечь пора:

От коллектива оторвался

На метра эдак полтора!

 

А ты не заражайся злобой.

Гляди:

В глазах его — тоска…

С такою шеей сам попробуй

Глядеть на мир не свысока!

 

Полосатая лошадь

Хвост. Копыта. Бег хороший.

Грива есть лохматая...

Зебра — это та же лошадь.

Только полосатая.

 

Что случилось с ней,

С укором

Ты её не спрашивай:

Прислонялася к забору,

А забор — окрашенный.

 

Слоненок

Все зовут слонёнка Крошка —

Даже года нет ему,

И за день совсем немножко

Он съедает потому:

 

Три фабричные хлебины,

Ящик свежих огурцов,

Всяких фруктов две корзины

И полпуда леденцов.

 

А ещё дают в зверинце

Дети слонику гостинцы:

Кто — банан,

А кто — конфету.

Слоник пищу ест и эту.

 

И слониха над корытом

Вертит радостно хвостом,

Что с подобным аппетитом

Скоро станет сын слоном!

 

Заячий сон

Ходит заяц по лесу

В куртке, в сапогах,

С золоченным поясом,

С тросточкой в руках.

 

Как взмахнёт ресницами,

Как сожмёт кулак, —

Обморок с лисицами,

У волков — столбняк.

 

Все глядят с тревогою:

До чего суров!

Только он не трогает

Ни волков, ни львов.

 

Пусть себе побегают —

Жаль детей и жён!

Нежными побегами

Лакомится он.

 

Завтракает вкусными

Блюдами косой:

Свежею капустою,

Сочною травой.

 

Утро начинается,

Будит всех зверей, —

Заяц просыпается

У себя в норе.

 

Ни сапог, ни пояса —

Только серый мех...

Снова скачет по лесу

И боится всех.

 

Травоядный волк

Может, сладкое что съел,

Может, просквозило:

Зуб у волка заболел,

Вся щека заныла.

 

Сжалился над волком дятел.

Эй, — кричит ему, — Приятель!

Если хочешь — помогу!

Отвечает волк:

— Бегу!

Но смотри, любезный,

Чтоб было безболезненно!

 

Дятел сунул клюв-пинцет

В пасть ему. Готово:

Дернул раз, и зуба нет,

Дернул — нет второго.

—Что ты делаешь?

—Родной…

Третий тоже

Зуб больной!

 

Вырвал дятел у него

Все клыки до одного.

Этот волк в лесу теперь

Самый мирный

Хищный зверь!

 

Беглецы

Удрать на цирковом велосипеде,

Чтобы проведать родичей своих,

Решили как-то вечером медведи,

В далёкий путь гурьбой собравшись вмиг.

 

Но за углом ближайшим — что за диво? —

На светофоре вспыхнул красный цвет,

И постовой с улыбкою учтивой

Забрал у беглецов велосипед.

 

Без номера была у них машина.

(Кто ж с уличным движеньем не знаком!),

И потому, багаж взвалив на спины,

Медведи в цирк вернулися пешком.

 

После работы

— Вот и восемь! — кукушка пропела.

Папа-заяц со службы пришёл.

И зайчиха в переднике белом

Накрывает обеденный стол.

 

Заяц, взявши «Газету Лесную»,

На диване прилёг на часок,

Освещает нору небольшую

В абажуре цветном светлячок.

 

Не горит он, а тускло мерцает.

Смотрит заяц на лист сквозь очки.

А зайчиха, протяжно вздыхая,

Вяжет рядом зайчатам носки.

 

Папа добрый, усталый немного,

А у мамы во взгляде укор:

«Почему провести нам не могут

Электрический свет до сих пор?!

 

Неграмотный козел

Идёт козёл по городу —

Остричь желает бороду.

 

Хоть много дней с утра в пути,

Но всё одно и то же:

Он парикмахерской найти

На улице не может.

 

Ему бы вывеску прочесть,

Что парикмахерская здесь,

Но мимо он идёт опять —

Ведь не умеет он читать!

 

Ему б прохожего спросить —

Он не умеет говорить!

 

Неграмотный, неученный,

Бредёт козёл измученный

По городу, по городу

И тащит свою бороду!

 

Жалобы барабана

Меня все дети

Крепко любят,

Но вместе с тем

Нещадно лупят.

 

Новогодние хлопушки

Мы весёлые подружки,

Новогодние хлопушки.

Нас не дёргайте за ушки,

А то выстрелим из пушки!

 

Путь в артисты

Я и Слава, мой дружок,

Записались в драмкружок.

Репетиция — сегодня.

Репетиция — вчера:

В клубе мы теперь со Славой

Все проводим вечера.

 

Мы — танцуем,

Мы — фехтуем.

Произносим монолог

И следим, чтобы при этом

Были тембр, и стиль, и слог.

 

Нам бы роли получить,

Нам бы пьесу разучить!

И — о счастье! — наш худрук

Пьесу нам приносит вдруг.

— Будем ставить! — говорит. —

Путь в артисты вам открыт!

 

Успокоиться, ребята,

До сих пор я не могу:

Должен я играть на сцене

Не кого-нибудь — Ягу!

 

Говорят мне все:

— Смирись ты.

Пересиль себя. Смоги!

Неужели путь в артисты

Начинается с Яги?!

 

Петя и пианино

Самый талантливый

Петя на свете.

Мама о Пете

(Конечно же, вслух!)

Всем заявляет:

— У нашего Пети,

Можно сказать,

Исключительный слух!

 

Петя теперь

Отлучён от футбола.

Клюшка в углу

Сиротливо лежит:

Петя,

Едва возвратившись

Из школы,

В школу другую

Сейчас же бежит.

 

Вы бы увидели:

Это картина!

Мальчик торопится,

Как на пожар.

В Петином доме

Теперь пианино —

Петю бросает

То в холод, то в жар.

 

Петя не может

Ослушаться мамы.

Мчатся за днями

Весенние дни.

Гаммы,

Ах, эти несчастные гаммы,

Как опостылели Пете они!

 

Пальцы у Пети

В разводах чернильных.

Солнце направит

На клавиши свет,

И от слезинок,

Ребячьих,

Обильных,

Примут они фиолетовый

Цвет.

 

Петя поплачет

Над жизнью постылой

(Трудно товарищей,

Игры забыть!)

И продолжает

С удвоенной силой

По фиолетовым клавишам

Бить...

 

Сеанс одновременного счастья

Мальчик играет со взрослыми вместе:

Он — за доскою,

напротив — гроссмейстер.

Хоть не турнир это — просто сеанс,

Тут интересен малейший нюанс.

 

Тридцать разбитых на клеточки досок.

Стар сеансёр, и похож он на посох.

Вежливым тоном, что твой дипломат,

Он объявляет сопернику мат.

 

Вот уж партнёр предпоследний сдаётся,

Мальчик один за доской остаётся!

Партия — схватка воды и огня:

Жертвует мальчик слона и коня!

 

Не было, жаль, в ту минуту оркестра.

— Ты молодчина! — воскликнул маэстро,

Весело по столу стукнул рукой:

— В жизни мне мат не давали такой!

 

Мальчик с победой, как с редкой находкой,

Вышел из клуба обычной походкой.

Шёл, а не мчался вдоль тихих аллей,

И не боялся ни чьих королей!

 

Трудный рисунок

Рисует иней что-то на окне,

Как на листочке в линию косую.

И взять фломастер захотелось мне.

Я взял его — и вот уже рисую.

 

И пальцы вроде не мои совсем —

В них действуют какие-то пружинки...

Я думаю, понятно будет всем,

Что это — ель и что над ней — Снежинки.

 

А это — заяц, по уши в снегу.

Ему, наверно, холодно, бедняге!

Мне кажется, я всё сейчас могу

Нарисовать в альбоме на бумаге.

 

И дом, и сад, и птицу в вышине,

И школьный двор во время переменки...

Рисую я, и в чуткой тишине

Часы чуть слышно тикают на стенке.

 

Деревянные звери

Корень в лесу я нашёл на прогулке.

Взять его в руки, конечно, не лень.

Лишние пилочкой срезал рогульки,

И у меня получился олень.

 

Дерева ветки — над самой дорогой.

Вижу: корявый, весь сморщенный сук.

Я его взял, потрудился немного,

И на столе появился барсук.

 

Это — Топтыгин, куда ему деться?

Это — жирафа.

А это — бычок.

Стоит получше вокруг приглядеться,

И оживает вдруг каждый сучок.

 

Прячутся где-то и гномы, и феи,

Баба-яга затаилась в лесу...

Я возвращаюсь домой и трофеи

В сумке своей осторожно несу.

 

Первый дом

На пустыре кирпич лежал

От солнца он белесым стал.

Другой поодаль у ворот

Зарылся в землю, словно крот.

Один — ничей.

Второй — ничей.

Всего — двенадцать кирпичей.

 

Но как-то утром малыши

На речку шли по камыши.

— Ты чей?

Ничей...

А ты?

Ничей...

Им стало жалко кирпичей.

Вот под рукой, плечом к плечу,

Кирпич ложится к кирпичу,

Весь день с азартом, от души,

Трудились наши малыши.

 

Работа сделана не зря:

Теперь уж нету пустыря!

Стоит сейчас на месте том,

Хоть небольшой, но все же — дом.

Под крышей он из камышей,

Он — первый в жизни малышей!

 

Малышка-глупышка

По ягоды малышку

Сестра взяла с собой.

А та и понаслышке

Не знала мир лесной.

 

Не выдела ни разу,

Как гриб в лесу растёт,

Как в марте синеглазый

Подснежник там цветёт.

 

Видала только в книжках

Она лесных зверей...

Идёт с сестрой малышка,

Навстречу — заяц ей,

 

Малышка бьёт в ладоши

И радостно кричит:

— А этот зайчик тоже

Опилками набит?!

 

Мой зверь

Я краски беру,

И альбом я беру —

На белом листе

Затеваю игру.

 

Вот зверь.

Удивится, наверно, любой,

Увидев, что весь он

Совсем голубой!

 

У этого зверя

Немало врагов,

Поэтому

Шесть он

Имеет рогов.

И столько же сильных,

Пружинистых ног,

Чтоб скрыться от них

Он при случае мог.

 

У зверя,

Который

Идёт по мосту,

И сзади и спереди

Есть по хвосту:

Его в августовские

Жаркие дни

Ни мухи

Не будут кусать,

Ни слепни.

 

А где голова?

Посерёдке она,

И зверю вся местность

Отлично видна.

Пусть дождь,

Или слякоть,

Туман или зной —

Мой зверь,

Словно пёс,

Неразлучен со мной.

Послушно портфель мой

Из школы несёт

И нашу козу

На лужайке пасёт.

 

Чтоб зверю скучать

Не пришлось одному,

Я друга в альбоме

Рисую ему.

Рисунок окончен,

И значит, втроём

Ещё веселее

Мы все заживём.

 

Мама всё умеет

Сынок, придя из школы,

Сказал однажды маме:

—Сумеешь расписаться

С закрытыми глазами?

 

—А разве это трудно?

По-моему, сумею…

—Тогда возьми дневник мой

И распишись скорее!

 

Шестью восемь

Сеню вызвали к доске.

Сеня мел крошит в тоске.

Бедный Сеня чуть не плачет:

Шестью восемь — сорок пять?

Не решается задача,

Всё не сходится опять!

 

И вот тут-то, словно галка,

Через класс летит шпаргалка:

Не забыл про Сеню друг!

Сеня взял её,

Но вдруг

Видит Сеня:

Хмур и строг,

Сдвинул брови пе-да-гог.

Он из-за стола встаёт,

Прямо к мальчику идёт!

 

Сеня в страхе приуныл

И шпаргалку… проглотил!

Прозвенел в тиши звонок —

Сеня первый за порог.

 

И с тех пор на все вопросы,

Лишь коснись любой из тем,

«Шестью восемь — сорок восемь!»

Отвечает Сеня всем.

 

—Есть ли ножик?

—Шестью восемь…

—Твой ли ёжик?

—Сорок восемь!

—Как погода?

—Шестью восемь…

—Нет ли йода?

—Сорок восемь!

 

«Шестью восемь — сорок восемь!»

Он других не знает слов.

Помогите!!!

Очень просим

Всех известных докторов.

 

Рыба-кит

Под мостом, под мостом

Обнаружен кит с хвостом,

С чёрными глазами,

С длинными усами,

Кровожадный, страшный, злой,

Преогромный — вот какой!

 

Эй, друзья, кому охота,

Прекращайте шум и гам:

Будет славная охота —

Выходите к берегам!

 

Все бегут,

И только Лёшка

Без движения стоит:

Говорит, что это — кошка,

Это кошка, а не кит!

 

Все вернулись ко двору,

Всем испортил он игру.

 

Из таких детей, ребята,

Вырастают бюрократы!

 

Длинные брюки

По Садовой,

По Неглинной,

Тихо листьями шурша,

В настоящих

Брюках длинных

Петя ходит не спеша.

 

Почему, как задавака,

На меня он поглядел?

Потому что он впервые

Брюки длинные надел!

 

Моряка у сквера встретил,

Два колхозника прошли —

Все в таких же, как у Пети,

В длинных брюках до земли!

 

Вот так диво, вот так штука!

Петя ходит в длинных брюках!

 

Осмелев, в округе птицы

Станут мальчика любить:

В длинных брюках

Не годится

Из рогатки галок бить!

 

И в трамвай на остановке

В двери он войдёт, как все:

В длинных брюках

Ведь неловко

На трамвайной колбасе!

 

Да, грехи когда-то были…

Но конец приходит им:

Петю словно подменили,

В длинных брюках

Стал другим!

 

По Садовой,

По Неглинной,

Горд собой, едва дыша,

В длинных брюках,

Как мужчина,

Петя ходит не спеша.

 

Плохие гости

Мама просит Костю:

—Ты помыл бы шею

К нам приедут гости! —

Он не спорит с нею.

 

Гости? Ну так что же —

Для гостей не жалко!

Весело по коже

Бегает мочалка.

 

Наклонивши голову,

Молча терпит Костя:

Очень это здорово,

Если в доме гости!

 

Будет Косте можно

Скушать без помехи

Лишнее пирожное

С грецкими орехами.

 

Мама будет хвастать

Сыном то и дело:

—Он такой глазастый,

Он такой умелый!

 

Костя от волнения

Станет шмыгать носом:

Не дитя, а гений —

Миша Ломоносов!

 

В новое одетый,

Мальчик ждёт обеда.

А гостей всё нету.

Гости не приедут.

 

За окном темнеет…

Звёзды в небе выжжены…

Мальчик с чистой шеей

Всё сидит,

Обиженный.

 

Иринка и свинка

У Ирины пухнут щечки

Нужно к доктору сходить.

— Свинка, он сказал, у дочки.

Будем мы ее лечить.

 

Стала девочка Иринка

В поликлинике реветь:

— Не хочу болеть я свинкой!

Хочу зайчиком болеть!!

 

Пирожок и Света

Жил на свете

Пирожок.

Проглотил он

Творожок.

А его за это

Проглотила

Света.

 

Эскимо

Дети в скверике сидели

И мороженое ели.

 

Вдруг сказал тихонько кто-то;

— Я мечтаю стать врачом...

— Я — пожарным!

— Я — пилотом!

— Я — шахтером!

Я — ткачом!

 

Разгорелся жаркий спор:

Летчик лучше!

— Нет — сапер!

 

Все профессии назвали

Кто какую захотел.

Только самый младший, Валя,

Эскимо все так же ел.

 

Ну чего же ты молчишь?

Кем ты хочешь стать, малыш?

И, подумав над вопросом,

Он ответил:

— Эскимосом!

 

Спящая красавица

Есть у нас соседка Люда

По прозванью Непробуда.

У нее болезнь такая:

Спит, глаза не открывая.

 

На прогулке, в школе, всюду

Только спящей видят Люду!

 

Где б, казалось, не до сна,

Спать устроится она.

Даже в море раз уснула

И едва не утонула!

 

Стало детям Люду жалко —

Дали в руки ей скакалку.

Пригляделись:

Люда спит,

Прямо в воздухе висит!

 

От болезни есть ли средство?

Ведь она проспит все детство!

Разбудите нашу Люду,

Нашу Люду Непробуду!!!

 

Боря и зяблик

Что ты клюв повесил, зяблик?

Может, крылышки озябли?

Не обижен ли судьбой?

Расскажи нам:

Что с тобой?

 

— Я продрог.

И я не ел.

Мальчик Боря заболел,

И в кормушке у окна

Нет ни крошек, ни зерна.

 

У меня, ребята, горе...

Раньше было веселей...

Я стучу в окошко: Боря,

Выздоравливай скорей!

 

Лунные дорожки

Кругом ночная тишина,

Лишь волны мирно фыркают.

На небе полная луна

Матросской бескозыркою.

 

Стоят солдаты-тополя

И кипарисы юные.

На море, брызгами пыля,

Легли дорожки лунные.

 

По ним, сорвавшись с якорей,

Покинув комнат гавани,

Скользят бесшумно сны детей

К фрегатам дальних плаваний.

 

На вахту мальчики встают,

И, мамам неподвластные,

Суда уверенно ведут

В края разнообразные.

 

Серёжа — истый волк морской —

На мачту влез по лесенке.

—Не страшно! —

Машет он рукой

И распевает песенки.

 

А Юра с трубкою в зубах

На капитанском мостике,

И ветер, что грозой пропах,

Уносит дыма хвостики.

 

Схватил аквалангист Степан

Подводное оружие

И прыгнул прямо в океан:

Акула обнаружена!

 

—Э-гей, кому в беде помочь?

—Э-гей, кто в нас нуждается? —

Ах, сколько подвигов за ночь

Мальчишками свершается!

 

Но глянет солнца луч в окно,

И теми же дорожками

Сны побегут домой,

Смешно

Перебирая ножками.

 

Спокойно встали поутру

Беспечные родители:

Они б ругали детвору,

Но…

Ничего не видели!

 

Домой из лагерей

Автобусы, автобусы,

Синие и белые!

Едут в автобусах

Мальчишки загорелые.

 

В галстуках, похожие

На шустрых снегирей,

Мальчишки возвращаются

Домой из лагерей.

 

Унылым барабанщиком

Стучит по крышам дождь.

Ах, дождь, не будь обманщиком,

Ты нас не проведёшь!

 

Пусть гром из пистолета

Стреляет в чернозём —

Не осень мы, а лето

По городу везём!

 

Санины сани

Есть у нашего у Сани

Самоедущие сани:

Саня — бух! — в сугроб, а сани

Дальше с горки едут сами!

 

Если бегать на морозе

Наши санки ветер возит,

Снег лежит среди аллей...

Если бегать на морозе,

То становится теплей.

 

Я бегу, бегу, бегу,

А согреться не могу!

До свиданья, папа с мамой!

Чтоб от стужи не дрожать,

Мне до Африки до самой,

Видно, надо добежать!

 

В гости к бабушке

Вот деревня Меловатка.

Вот и бабушкина хатка:

Сад, малинник, огород —

Открывай-ка, внучка, рот!

 

Два растущих существа

Посреди лугов зелёных,

Возле речки, за мостом.

На траве стоит телёнок.

Машет весело хвостом.

 

У него — пастух серьёзный

С книжкой толстою в руке.

Вечер, тихий и непоздний.

Приближается к реке.

 

От жары сомлели грядки,

Поле, речка и стога.

Из недальней белой хатки

Мать покличет пастуха.

 

Он ответит маме взглядом.

Зашумит слегка листва.

И пойдут тихонько рядом

Два растущих существа.

 

Фотоаппарат

Купили фотоаппарат

Мне папа с мамой в «Детском мире»,

И что-то изменилось в мире:

Я им снимаю всё подряд!

 

Я этот кадр отдам сосне,

А тот — глазастому ребёнку...

Потом я проявляю плёнку,

И все приходят в дом ко мне:

 

И дворник в кепке, и шофёр,

И парень заводской с гитарой,

И каждый — с некоторых пор —

Мне вроде бы приятель старый.

 

Я их увидеть снова рад —

Живётся славно с ними в мире!

...Мне мама с папой в «Детском мире»

Купили фотоаппарат!

Источники:

https://litsota.ru/beskorystnoe-schaste-iosifa-kurlata/

https://mspru.org/prose/16820-poet-s-familiey-pohozhey-na-zhuravlinyy-zov.html

https://suzhdenia.ruspole.info/node/8723

https://mspru.org/pulicistika/24291-ot-kurlata-do-kurlata.html

https://mspru.org/poetry/16316-pape-v-den-rozhdeniya-kotoryy-my-17-let-provodim-ne-vmeste.html

https://sd.ua/media/kurlat-god

 

Источник фото: https://lyl-lg.ru/novosti/1076-zhuravlinoe-imya-kurlat