В подборке собраны больше сотни стихов о любви и повесть в стихах «Запоздалая весна»
* * *
Тихо молвлено громкое слово,
Будто слуха тот звук не достиг,
А уже прокатился громово
Для двоих предназначенный стих.
Значит, не для двоих предназначен
Этот пыл, этот чистый порыв.
Он дает и не требует сдачи,
Только самозабвением жив.
* * *
Любовь ответственна. А если не она,
То что к ответственно на этом свете:
Признанье? Долг? Работа? Дружба? Дети?
Нет, все они, соединясь, сполна
Ушли в нее, как в море, без остатка,
Они любовью все поглощены,
Они невыразительно-бледны
Без любящего сердца и сильны
Его ревнивой силой. Молвить кратко:
Все, что со мной, и все, что не со мной,
Любовь в себя вбирает непреложно,
А потому и нежно и тревожно
Ответствует бедой, или виной,
Или возмездьем на мои деянья.
Ответственность ее так велика,
Что ни судьба, ни служба, ни строка
Не обойдутся без ее вниманья.
* * *
Любовь — что угодно, но только не власть.
Пристрастье, и страсть, и восторг, и вниманье,
Ученье о том, как планетой упасть
В глубины неузнанного мирозданья,
Основа основ по введению в грусть,
Учебник тревоги, разлуки, безумства.
Не учат, а знают ее наизусть
И, губы кусая, читают изустно.
* * *
Не накажешь корням,
Чтоб не питали ствол,
Не накажешь стволу,
Чтоб не поил ветвей.
Не накажешь ветвям,
Чтоб не кормили листву.
Не накажешь листве,
Чтоб не стремилась к солнцу.
Не накажешь солнцу,
Чтоб не грело сердце.
Не накажешь сердцу,
Чтоб не любило.
* * *
Двое в тамбуре. Оба — юные,
Друг на друга смотрят в упор.
Я легко этой ночью лунною
Представляю их разговор.
Нет, скорее это безмолвие,
Перекличка горячих глаз.
Незаметные эти молнии!
Неуслышанный этот рассказ!
Двое в тамбуре. Я из встречного
Это вижу мгновенье одно,
Но оно явилось из вечного
И потонет в вечном оно.
* * *
Спросили о любви у старика.
Пока он думал, вспоминал пока,
В отчаянье махнули мы рукой.
«А ты-то знаешь, что это такое?»
У юноши спросили всё о том.
И он со злостью выпалил: «Понятно!»
«Предчувствую…» — он выдавил невнятно,
И пот блеснул на лбу его крутом.
Какой мудрец! Всё объяснил нам ты
В пылу красноречивого молчанья:
У предвкушенья больше правоты,
Чем у далёкого воспоминанья.
* * *
Не с первого взгляда, не с первого взгляда,
А просто молчанье, а просто отрада,
А после — досада, а после — смятенье
И первое пылкое стихотворенье.
Потом — замешательство, робость, признанье,
И вспышка отваги, и — на расстоянье
Не то обожанье, не то упоенье,
И новое пылкое стихотворенье,
А дальше — разлука, бессонница, страхи,
И снова отвага, и охи, и ахи,
И звезды восторга, и гроздь винограда.
Не с первого взгляда, не с первого взгляда.
О первой любви
Она пришла — неведомая сила.
Я раньше видел мир,
Себя я видел в нем.
Все это — зачеркнула, упразднила
И полоснула по сердцу огнем.
На свете не найти сильней напитка:
Гляжу — она идет, как снег, слепя...
Мне первая любовь —как первая попытка
Отказа от себя, забвения себя.
* * *
Начальный жестокий период любви...
Как хочешь, как можешь его назови,
Но только не мукой и вовсе не сном, —
Скорее бессонницей, жизнью вверх дном,
Сумятицей, смутой, весенней грозой,
Не новою вехой и не полосой,
А временем года, не пятым — шестым,
Где снега завалы — черемухи дым,
Где сани скрипят — голосят соловьи,
Где свищут метели — долдонят ручьи
И все говорит тебе: здравствуй, живи!
...Начальный жестокий период любви.
* * *
Попрощался с девушкой —
Иду домой.
Если сила в радости —
Я сильнее всех.
Если бедность в робости —
Я богаче всех.
Я иду — и улицы
Тянутся ко мне.
Я иду — булыжники
Норовят взлететь.
Я иду — и тополи
Пляшут налегке.
Я иду по площади —
Плавится асфальт
И тугими струями
Убегает в Днепр.
Каждый шаг мой в полночи —
Колокольный гул.
Вот достану облако —
Как рукой подать.
Почему весь город — мой,
Вся земля — моя?
Попрощался с девушкой —
И иду домой.
* * *
Ты стала воздухом моим,
Моим теплом.
А если в лодке я плыву —
Моим веслом,
А если в синеву лечу —
Моим крылом.
А если жаждою томим —
Глотком моим.
* * *
Ты меня окликаешь,
Как произносишь ты мое имя!
Оно, надоевшее,
Приставшее ко мне,
Снова правится,
Снова приходит со стороны
И обновляет меня.
У тебя это так хорошо получается, —
Повтори!
* * *
Когда я жду тебя, мне кажется, что время
Остановилось — тоже ждёт тебя.
И это ожидание — не бремя,
Проверка чувств моих.
Минуты торопя,
Догадка мне подсказывает: скоро
Она придёт сюда…
Вот нарастает шорох,
Пружина двери вскрикнула легко.
Моей любимой слышу приближенье,
Но не по стуку каблуков —
По своему сердцебиенью.
Открылась дверь без скрипа, осторожно.
Ушло раздумье вместе с тишиной.
О чём сейчас я думал так тревожно?
Не помню. И неважно. Ты — со мной.
* * *
Главное уже свершилось —
Вы её встретили.
При чём здесь вторые лица и третьи,
Милость её или немилость,
И что говорят вокруг,
И о чём помалкивают?
Вы будете сыты росинкою маковою
От счастья, похожего на испуг,
Вы будете просто на небесах —
Мне этого не описать.
Но я природу беру в свидетели,
Чтобы природа сказать вам решилась:
Главное уже свершилось —
Вы её встретили.
* * *
Влюблённые — всегда студенты,
Всегда без возраста, всегда
Бездомные, их пристань — где-то,
Их лампа — дальняя звезда.
Всё в будущем у них, всё — поиск,
Всё — становление, всё — рост.
И дальний пассажирский поезд
Везёт их не домой — до звёзд.
* * *
Мне кажется, что от меня
К тебе идут в часы разлуки
В ночной тиши, при свете дня —
Радиоволны, токи, звуки,
И от тебя идут в ответ
Радиоволны, звуки, токи,
Какой-то негасимый свет
И весть, что мы не одиноки,
Что происходит разговор,
Который мы, увы, не слышим.
Не говори, что это вздор,
Нет, это воздух. Им мы дышим.
* * *
Ты — невидимый кристаллик,
Что к глазам моим приставлен.
Сквозь кристаллик этот мне
Видятся такие краски!
Разве встретишь их во сне
Или распознаешь в сказке?
Не побаски, не слова
С оторочкой голубою,
Просто: жизнь моя жива
Тобою.
* * *
Ты в зале. Я скольжу по лицам.
Ищу тебя. Но где же ты?
Где ты? Я начинаю злиться.
Хочу узнать твои черты,
Твои глаза... Но на пути мне
Лицо-ковер, лицо-топор,
Лицо, что сети на путине,
Лицо, что крашеный забор,
Лицо, как бы замок на складе,
Лицо, как штопор и как нож.
Куда ни гляну — всё некстати
И всё не то, — мне невтерпеж.
Лицо — таблица умноженья.
Лицо — больничный бюллетень,
Но вот... но вот оно — мгновенье! —
Ты! Это ты! Отдохновенье.
Глоток воды. Под солнцем тень.
Лесной прохлады дуновенье
И в душу — брызгами — сирень,
Ты. Ты! И глаз твоих сиянье —
Всех лиц, что видел, оправданье,
Мой свет, мой парусник, мой день.
* * *
Каждый день — обновленье,
Каждый день — новизна.
То ли ветка сирени,
Что стоит у окна,
То ли имя кометы,
Что услышу впервой,
То ли голос привета,
Очень ласковый твой,
Что звучит громче грома,
А притом невысок —
Золотой, невесомый,
Молодой голосок.
* * *
Прости мне архаический мой слог.
Когда я чувствую твое благословенье,
Переступает муза мой порог
И мне передает стихотворенье
На вытянутых, как лучи, руках.
Тогда весь мир мне друг и мой сторонник,
И солнце, спрятанное в облаках,
Садится, как снегирь, на подоконник,
И воздух полон музыки такой,
Что мне ее не слушать невозможно.
А все ведь оттого, что ты своей рукой
Моей руки коснулась осторожно.
* * *
Когда она благоволит взглянуть
Хотя бы бегло на меня, — в ту пору
Мне кажется: весь мой грядущий путь
Стремительно выруливает в гору.
И этот беглый миг летит, звеня,
И кажется: не только миг — часами
Сама природа смотрит на меня
Единственными этими глазами.
Предчувствие
И умолкая понемногу,
И погружаясь в сонь и лень,
На Жемайтийскую дорогу
Мы выехали в летний день.
Скользила пыльная машина,
Стояла в мире тишина.
Литвы всхолмленная равнина
Была огромна и душна.
Часами — духота, томленье,
Деревня, лес, поля за ним…
И вдруг такое ощущенье,
Что прямо в море мы летим.
По внешним, может быть, приметам
Судить о нем мы не могли,
Но сразу стало больше света
За той полоскою земли.
Мы увидали в волнах зноя,
Сквозь пыль дороги впереди,
Сиянье синевы сквозное,
И нам почудилось — гудит!
Гудит на всем земном просторе,
Дохнуло влагою живой
Не море, а виденье моря
Или предчувствие его.
Не море, а желанье встретить
Громаду гула и воды.
Нам показалось: влажный ветер
Вдруг долетел к нам сквозь сады.
Дышало море в отдаленье.
Дыша, оно смягчало зной,
А тучки были повтореньем
Волны, бегущей за волной.
И вот мы смотрим с чувством новым:
Стал частью моря небосклон;
Казалось, каждый лист кленовый
Морскою синью окаймлен.
Безмерно распахнулись дали,
И стало тихо и светло.
То, что сейчас мы увидали,
Все ожиданья превзошло…
Здесь о предвиденье пишу я
Не просто так — в связи с тобой.
Предчувствуя любовь большую,
Я все же был как бы слепой.
Такого сильного горенья,
Такой огромной жажды жить
При всем моем воображенье
Не мог бы я предположить.
* * *
С дремлющего лепестка
Не спешит сойти роса,
И, дрожащая слегка,
Ветка смотрит в небеса.
И птенец, раскрывши клюв,
В небо, как бутон, воздет.
В сизой дымке утонув,
Начинается рассвет,
Мир еще безгрешно тих,
Полуявь и полусон.
На границе смутной их
Вижу свет и слышу звон.
И сквозь этот звон и свет
Из белесой темноты —
Первый заревой привет -—
Четко проступаешь ты.
Ты идешь навстречу мне
В первых заревых лучах,
С теплым — в первой тишине —
Первым солнцем на плечах.
* * *
Опущенная в высоту,
Сирень струилась на свету,
Струилась и летела,
Не ощущая тела.
Она дымилась и текла,
Она была подчас бела,
Но чаще синевата
И вырывалась из листвы,
Как будто мир звала на «вы»,
Была грозней булата.
Но это видимость одна.
О, как она была нежна,
И как, стесняясь, пела,
И как хотела повторять
И голос твой, и цвет, и стать,
И все оттенки тела.
* * *
Дубы Подмосковья могучей гурьбою
В молчанье стоят над водой голубою.
Природа меня наполняет тобою,
Твоей красотой и твоею судьбою.
Ока, как вином, наполняет меня
Бегущею радостью этого дня.
Природа, ликуя, сверкая, звеня,
Дает мне огонь, а не тень от огня.
И ты, в свой черед, наполняешь природу,
И ты освящаешь и сушу и воду,
Ты ей сообщаешь простор и свободу,
Не мне на потребу и ей не в угоду.
Даешь ты природе свою красоту,
Свое пониманье, свою чистоту,
И ей, бессловесной, даешь ты мечту,
С которой растешь ты, с которой расту.
* * *
— Ты слышишь меня?
— Я не слышу тебя,
Слушаю, но не слышу...
Падает дождь, падает дождь,
Падает дождь на крышу.
— Если я не услышу тебя,
Не дотяну до рассвета...
А рассвет идёт,
Шаги торопя.
Как пережить мне это?
Падает дождь,
А за дождем,
Как ожидают чуда,
Ответа мы ждём,
Ответа мы ждём.
Ответа мы ждём.
Откуда?
Падает дождь, падает дождь,
Падает дождь на крышу.
— Ты слышишь меня?
— Я слышу тебя,
Слышу тебя, слышу...
* * *
Соловей, как всегда, поет о тебе,
О тебе, обо мне; о нашей судьбе,
Он, запрятанный в зелень певец,
Как над бездной, царящий над садом,
Говорит от имени двух сердец
Так щемяще и без надсады.
В этой песне радость слышна
И отчаянье одновременно,
Нескончаемая она
И не делится на колена.
Что за песнь! Полнота бытия
Или власть над своею судьбою?..
Щёлк. Дробь. Свист. Погоди! Это я
Говорю в этот вечер с тобою.
* * *
О тебе я хочу думать.
Думаю о тебе.
О тебе не хочу думать.
Думаю о тебе.
О других я хочу думать.
Думаю о тебе.
Ни о ком не хочу думать.
Думаю о тебе.
Из письма
Ты мой Вышгород у моря,
У предела синевы,
Там, где берег, ветру вторя,
Улицы зовет на «вы.
Ты мой Вышгород на горке,
Окруженный крепостной —
В башнях да бойницах —- зоркой,
Прощербленною стеной.
Ты мой Вышгород над низкой
Жизнью, уходящей в быт,
Над скользящей и над склизкой
Вязью жалоб и обид.
Ты мой Вышгород над мелкой
Муравьиною возней,
Над карманом, над тарелкой,
Над друзьями, над родней.
Ты мой Вышгород, что славлю
На лету, и вброд, и вплавь, —
Не над жизнью, не над явью,
А ведущий в жизнь и явь.
* * *
Как вы сказали? Красива?
Да нет же — прекрасна она!
Как раннее утро залива
На грани сознанья и сна,
Как в небо летящая башня,
Когда нам от света темно,
Как белый налив, как пашня,
Вбирающая зерно.
Отмечен ее прямотою
Весь ход моих мыслей и дней.
Все зрелое, все налитое,
Все чистое тянется к ней.
Она для меня средоточье
Всего, что пришло не извне,
Всего, что вижу воочью
Или пригрезилось мне.
* * *
Нет, на страницы бытовых романов
Твои не лягут помыслы и сны.
Тебе к лицу кокошники каштанов
И кружева береговой волны.
Когда косу ты заплетаешь к ночи,
Сквозь пальцы льются струи темноты,
И степь кузнечиками так стрекочет,
Как будто издали мигаешь ты.
Зовешь меня к просторам небосвода,
И память ты моя и забытье,
И я не знаю, где сама природа,
А где очарование твое.
* * *
Душа, оправленная в тело,
Мысль, воплощенная в слова,
Ты в это зеркало глядела
Во всем избытке естества.
Ты так наполнила сияньем
Его блистательный овал,
Что, отдаленный расстояньем,
Тебя я втайне ревновал
К идущим в зал вечерним парам
И видящим тебя в стекле.
Как бы подернутые паром,
Стояли блюда на столе.
И повернулась ты радушно
И вот направилась к толпе,
И зеркало неравнодушно
Смотрело долго вслед тебе.
Когда через неделю с лишним
Я был здесь, — показалось мне:
По коридору еле слышно
Прошла ты к залу в тишине,
И, загасив огни из зала,
Сама была ты закона,
И в зеркале еще блистала,
Как бы заря, твоя спина.
* * *
Как блестит в волосах твоих
Простой пластмассовый гребень,
Будто месяц — тонок и тих —
Повис в полуночном небе.
Так сияет браслет на руке,
Как луне не сиять в реке.
Так блистают во мгле глаза,
Как не в силах блистать гроза.
За собой ты влечешь мои дни,
Как соломинки с сеновала.
Я хочу оставаться в тени,
Чтобы ты на свету пребывала.
В ответ на письмо
Я вобрал в себя твои горести
Всею шкурою, всеми нервами,
И живу я на третьей скорости
И никак не вернусь на первую.
И дышу я — скажу для краткости, —
Как Иванушка при Аленушке.
Я вобрал в себя твои радости —
Их крупицы — на самом донышке.
* * *
Мы рядом, мы вместе,
Как песня и пенье,
Как звезды созвездья
И ум и уменье.
Большая наука —
Держать твою руку,
И разве разлука
Не тяга друг к другу...
* * *
От взаимного огня,
От заветного пути,
Ты не сможешь от меня,
Ты не смеешь отойти,
Ты не смеешь, не сумеешь,
Не пытайся и — прости.
Не пытайся, говорю.
Но надейся, говорю.
Ты не сможешь, ты не смеешь
От зари отнять зарю,
Полдень отделить от дня,
Землю от ее пути.
Ты не сможешь от меня,
Ты не смеешь отойти!
* * *
Как предам эту боль, эту адову муку злословью!
Сам скажу себе тихо к исходу несносного дня:
Я не только люблю, я борюсь со своею любовью,
Я хочу одолеть ее — одолевает меня.
Вместо поэмы
За прялкой своею — который год! —
Сидит Пенелопа, седея,
Покуда античных времен пароход
Не привезет Одиссея.
Катуллу не спится. Гуляет Катулл
По улицам сонного Рима
И слушает сердца влюбленного гул,
И это — неоспоримо.
Задолго, как горестным профилем стать
На медной доске, Алигьери
Своей Беатриче высокую стать
Восславит на личном примере.
Влюбленный в счастливую верит звезду.
Случайные ловит приметы.
Покуда Лаура гуляет в саду,
Петрарка ей пишет сонеты.
Хозяйка гостиницы очень хитра,
Морочит она постояльца.
И сколько б ни длилась такая игра.
Обводит его вокруг пальца.
Онегин с Татьяной аллеей бредут,
Каренина с Вронским за ними.
Их столько, что кажется: это в бреду
Влюбленность этому имя.
Не буду вам лекции долго читать
Под вялые аплодисменты.
На то есть доценты — мы им не чета —
И члены-корреспонденты.
Не надо! От образов старых систем
Откажемся мы энергично.
Без этих интимных и камерных тем
Просуществуем отлично.
Поэму берусь написать. Наши дни
Воспеть постараюсь — живые.
То будет поэма без женщин. Одни
Гиганты родной индустрии.
Пусть рубят, грохочут, молотят, куют
Работники, а не повесы.
Зачем объясненья да спален уют, —
Одни трудовые процессы.
Там будут бульдозеры, грузовики,
И, критиков всех успокоив,
По белым страницам пройдут косяки
Сплошных идеальных героев…
…Так было, пока я не встретил тебя,
На горе свое и на счастье.
И вот началось, мое сердце губя,
Твое молодое всевластье.
Я вижу — не плох этот старый мотив
Людей, добела накаленных,
И двое — совсем неплохой коллектив,
Когда это двое влюбленных.
И третьих, представьте, не надобно им,
Вопросы легко и детально
Все, как подобает по штату двоим,
Решаются коллегиально.
* * *
Нам дали в руки молнии,
Чтоб не было темно,
И были мы помолвлены
Немыслимо давно.
Столкнулись два сияния
Среди кромешной тьмы.
В глубинах мироздания
Соединились мы.
Двойной полёт над бездною!
Отстанет кто из нас —
Всё воинство небесное
Встаёт в тревожный час.
Отыщет нас в бездонности
И ну вокруг греметь,
Чтоб горе разлучённости
Не повторилось впредь.
* * *
Ты что там надумала? Что там наворожила?
Размолвка, неведенье, ссора, два шага назад.
И все успокоенное снова разворошила,
И в неизвестность устремлены глаза.
Ты истомилась? Давай помолчим немного.
Дни, как песчинки, слеживаются в гранит.
Это в тебе говорит пройденная дорога.
Это непройденная говорит.
Душу не смею отдать людскому злословью.
Знаю, что тленье бывает дольше огня.
Я не могу над моею подняться любовью,
Потому что любовь моя выше меня.
* * *
Слезы мои текут по щекам твоим,
Радость твоя наполняет душу мою.
Что, посоветуйте, делать этим двоим,
Если у бездны оба стоят на краю?
Ты засыпаешь, а мне твой видятся сны,
Мне не спится, и ты не можешь уснуть.
Что, говорите, делать в канун весны
Этим двоим, вышедшим ночью в путь?
Не отвечайте. Лучше и мы помолчим.
Нам в тишине слышней полнота бытия.
Слезы мои текут по щекам твоим,
Душу мою наполняет радость твоя.
* * *
Когда я жду тебя, мне кажется, что время
Остановилось, тоже ждет тебя,
И это ожидание не бремя —
Проверка чувств моих.
Минуты торопя,
Догадка мне подсказывает: скоро
Она придет сюда…
Вот нарастает шорох,
Пружина двери вскрикнула легко.
Моей любимой слышу приближенье,
Но не по стуку каблуков —
По своему сердцебиенью.
Открылась дверь без скрипа, осторожно.
Ушло раздумье вместе с тишиной.
О чем сейчас я думал так тревожно?
Не помню. И не важно. Ты со мной.
* * *
Уже этот день навсегда уходит.
Понимаешь, не будет этого дня.
Будет — похожий. Может быть — вроде.
Но без такого летящего в небо огня.
Без такого, пронизывающего воздух,
Озноба приморской густой травы,
Без этой к соснам, к небу, к звездам
Твоей запрокинутой головы.
* * *
Ты мальчишку во мне разглядела,
За серьезностью — озорство.
Неприметно — умно и умело —
Повернула мое существо.
Мне меня самого показала,
Ты без слов говорила со мной.
Не то крылья, не то опахала
Я узнал за своею спиной.
Как смогла ты увидеть за сонной,
За печальной судьбою моей
Покорителя сини бездонной,
Властелина далеких морей?!
* * *
С тем — застенчив, а с этим — весел.
Всех состояний не перечесть.
С тобою весь я
Такой, как есть.
Если лукавить с тобою начну я,
Покажется мне: себе я солгал.
Часами гляжу в темноту ночную,
Имя твоё шепча по слогам.
Смотрю на тебя я, и всё мне мало.
Как радость пришла ко мне — не заметил.
Жить на свете легко мне стало,
Стало трудно мне жить на свете.
* * *
Я целую твою улыбку,
Не краешки губ, а улыбку…
Не улыбку — неуловимость,
Необозначенность, беглый намёк…
Ветер не так ли целует листья…
Листья не так ли целуют небо…
Небо не так ли целует землю…
Как я целую улыбку твою…
* * *
Для радости надо немало:
Рассветных небес крутизна,
Качающаяся сосна
С вершиной, блистающей ало,
И слово твое, что упало
С губ твоих в миг полусна.
* * *
Бездыханное что-то во мне
Вдруг задышало,
Будто жизнь в полушепоте, в полусне
Началась сначала.
Началась какая-то новая жизнь —
Не приметил мгновенья, —
Но почувствовал: все решило
Это легкое прикосновенье,
Будто пальцы мои оказались в меду
И в меду утонули.
Я еще к тебе завтра приду
Помолчу — гули-гули, —
Помолчу, прикоснусь в полусне
И начнусь сначала.
Бездыханное что-то во мне
Вдруг задышало.
* * *
Где-то рядом с самой Беатриче,
Где-то рядом с Лаурой самой,
Соблюдая небесный обычай,
Пролетает спутник земной.
По орбите своей, честь по чести,
Небожителей всяких слепя,
Среди звезд и среди созвездий
Он разыскивает тебя.
Ну, а ты в эту пору ночную
В тишине весны, в полусне,
Сохраняя повадку земную,
Добродушно нисходишь ко мне.
И, узнав, что меня посетила
Ты на этой грешной земле,
Останавливаются светила,
Разговаривают во мгле.
Удивляются почему-то
И завидуют нам, как друзья,
В ту немыслимую минуту,
О которой сказать нельзя.
* * *
В четыре сорок в комнату проник
Сквозь птичий щебет петушиный крик
Еще не рассвело, а ночь ушла,
И не было ни света, ни тепла,
Но что-то брезжило и к свету шло
И обещало радость и тепло, '
И в этот зыбкий переходный час
Я о тебе подумал, и, лучась,
Вставало солнце, словно это ты
Его толкнула в мир из темноты.
* * *
Рассветный голос твой, еще сонливый,
Как будто нехотя шепнул: «Пора…»
И в сердце, как в окно, ворвался
Живой рассвет, и за окном
Проснулась улица. И в этот простор,
В этот прозрачный утренний узор
Гляжу, и кажется —
И это только утро,
И это только ты, и это только я.
* * *
Я спятил. Я собрал всех мудрецов
И пожелал у них просить совета.
Они пришли ко мне со всех концов.
И начал я: «Как объяснить все это?
Вчера я был как все, а вот сейчас —
Всё вверх тормашками, мне нет покоя.
Мне нужно знать: всё это — что такое,
Я выслушаю каждого из вас».
Задумались и Гегель и Спиноза,
Задумались и Кант и Фейербах...
И в этот миг с улыбкой на губах
Вдруг ты вошла, весёлая с мороза,
И я проснулся. Был восход пунцов.
И я не ждал ответа мудрецов.
* * *
На все лады, на все голоса
Славили голубые глаза.
Песней новою, сказкой старою
Славили серые, славили карие.
А мне хотелось бы славить руки,
Добрые руки моей подруги,
Неуловимые, быстрые, ловкие,
Такие крепкие, такие лёгкие.
Если вглядеться очень внимательно
В тонкие линии смуглой кожи, —
Руки любимой и руки матери
Так прекрасны и так похожи.
«Спасибо, мой спутник по жизни трудной!» —
Я всё собираюсь сказать тебе, друг мой,
Так, чтоб спасибо звучало клятвою.
А дни проходят, и я откладываю.
Может быть, жизнь потому дорога мне,
Что сделана этими вот руками,
Неуловимыми, быстрыми, ловкими,
Такими крепкими, такими лёгкими…
* * *
Эти руки забыть! Эти легкие руки.
Эти мягкие руки. Эти руки твои,
Как мазурки Шопена летящие звуки,
Как звенящие ветки фонтанной струй.
Эти руки прекрасны. Они нетелесны,
Их касанье как утро, как движенье волны.
Но бывает — они, если надо, железны,
В них сверкание молний -—- потому и сильны.
Эти руки — забота о брате и друге,
Эти руки — дороги в грядущие дни.
Как воспеть эти радость кующие руки,
Если в мире единственные они?
* * *
Только одна ты знаешь слова,
Предупреждающие мой гнев,
Только одна ты знаешь слова,
Рождающие мой напев,
Только одна ты знаешь слова,
От которых добреет злость,
И песни без слов шепчет листва,
И хозяином выглядит гость.
И в неправоте своей ты права,
И старый свет невиданно нов.
Только одна ты знаешь слова,
После которых не надо слов.
* * *
Из полусумрака листвы,
Из глуби суетного дня,
Из окон башенной Москвы
Ты зорко смотришь на меня.
Вплетаешься в зеленый плющ,
Пронизываешь мрак ночной,
Твой взгляд, как воздух, вездесущ,
Как совесть, он всегда со мной.
* * *
Сердце над бездной висит коршуном.
Наземь падает колосом скошенным.
О скалы прибрежные бьется волною.
И остается все же со мною,
Во мне — стесненное и свободное,
Людям преданное, тебе отданное.
* * *
Мы зарифмованы глагольно,
И не опально, не окольно,
А откровенно и светло,
Как кровь с любовью или новью,
И как крыло и как весло,
А не как теща со свекровью —
Уничижительно и зло.
Мы зарифмованы с тобою,
Как жизнь рифмуется с судьбою.
* * *
Эту песенку я не выдумывал.
Я подслушал её — на беду мою —
В шуме сада зелёного,
В гуле моря солёного,
В перезвоне колосьев,
В перестуке колёсном,
В дуновенье ветров,
В шелестенье дубов.
Эту песенку я не выдумывал.
Подстерёг я её — на беду мою —
В подрастающей озими,
В нарастающей осени,
На тернистых дорогах,
На кремнистых отрогах,
На покосных лугах,
На крутых берегах.
Эту песенку я без чернил.
Без бумаги вчера сочинил.
Я не строчку искал — тебя,
Я побрёл за тобой, любя.
И на этом верном пути
Песню я не мог не найти.
Подражание восточному
Меня ты подняла, и сокрушила,
И, усыпив, вдруг вырвала из сна.
Вино ли ты для моего кувшина
Или кувшин для моего вина?
Подражание Орбелиани
Все, что в сердце накопилось, —
в слово вылилось как есть.
Все, что разуму открылось, —
в слово вылилось как есть.
Только я глаза закрою —
ты встаешь передо мной.
Ты не стала мне сестрою,
ты не стала мне женой.
Все, что жизнью осветилось, —
в слово вылилось как есть.
Все, что страстью озарилось, —
в слово вылилось как есть.
Что задумано, — сказалось,
что сказалось, — то со мной.
То, что было, — все осталось
в дивной красоте земной.
Ты была моей мечтою —
стала ты моей судьбой.
Только я глаза открою —
мир становится тобой.
* * *
И хотя уважаю
В огне закалённую дружбу,
Я сверхсрочник любви,
Я оставлен на вечную службу.
* * *
О тебе я хочу думать. Думаю о тебе.
О тебе не хочу думать. Думаю о тебе.
О других я хочу думать. Думаю о тебе.
Ни о ком не хочу думать. Думаю о тебе.
* * *
Никакая дорога с тобою не кажется долгой,
И любая речушка с тобою мне кажется Волгой,
И обычное «здравствуй!» мне кажется клятвою чести,
И разлука не кажется страшной, покуда мы вместе.
* * *
Ты высветлена вся, как роща летом,
Как дымный куст сирени на юру.
Идут года, а ты, по всем приметам,
Мне кажешься все том же первоцветом,
Все той же первой песней поутру.
Идут года. Они, как снег, летучи,
В них тог же отсвет синей белизны.
Вдали — дома, дороги, камни, тучи,
Но для того, кто смотрит с горной кручи,
Подробности, пожалуй, не нужны.
И если у последнего предела
Тоска и горечь овладеют мной,
Я вспомню: роща вдруг зазеленела,
Как будто, вспыхнув светом, зазвенела
Любовью, дружбой, свежестью земной.
* * *
Такая легкость,
Будто на ладони
Мое держала сердце,
Слегка его приподымая.
Мой шаг был невесом,
И так хотелось петь
Ещё никем не сочинённые мелодии.
Такая легкость!
Если бы всегда вот так:
Июль, вдвоем, одни, подходим к берегу,
Огни, накрапывает тихо,
Плеск волны шуршащий,
Ещё...
* * *
Ты любовалась морем, а я любовался тобой.
Накатывался, наваливался, пел на камни прибой!
Потом волна уходила, с камней стекала вода,
Кан будто с плеч твоих, мягко падала в никуда,
И все повторялось сначала — приход и уход волны, —
И мы на камне стояли, в молчанье погружены,
А было в этом молчанье: жизни всей полнота,
Наша с тобой правота, наша с тобой маета,
Всё, что ней выразить в слове, что люди зовут судьбой...
Ты любовалась морем, а я любовался тобой.
* * *
Сегодня море несговорчиво,
Оно придирчиво-ворчливо,
Не море — беспокойства вотчина.
На лапу лапа,
На гриву грива.
Его несобранность огромна,
Разболтанность его несметна.
Оно нашептывает скромно,
Его гудение бессмертно.
Оно полно любви и горя,
Оно зовет меня, трубя.
Мне это постиженье моря —
Как постижение тебя.
* * *
Вдоль Ветлуги пойдет дорога.
Ветлы тычутся в облака.
Влага, лес, и за башней стога
Стрежнем блещущая река.
Пропадает за поворотом
И опять над буграми видна
Перечерченная осотом
Золотая голубизна.
Пусть ее не охватишь взглядом.
Ускользающая от глаз,
Несказанная — где-то рядом,
Недоступная — возле нас.
Наплывают ее излуки,
Исчезают в закатном огне.
Так любимая в дни разлуки
Где-то рядом со мной, во мне.
* * *
Какой я денек приготовил тебе!
Морозная бронза звенит на тропе.
Петляет, поскрипывая, лыжня,
Как будто бы ты завлекаешь меня
В тот лес Берендеев, где кроны слились,
Упрятав от нас неоглядную высь,
Где стан лебединый берез вдалеке,
Откуда дорога приводит к реке.
Там изжелта-зелен ледовый припай,
На берег другой. загляделся — пропал.
Пропал, потому что на том берегу
Тебя, как снегурку, я встретить смогу.
Один я, но, кажется, не одинок.
Какой я тебе приготовил денек!
* * *
Ты чувствуешь весну? Я чувствую весну
Не по тому, как день зовет ко сну,
Не по тому, как греет свет дневной,
Не по тому, как гулок час ночной.
Ты чувствуешь весну? Я чувствую весну
По сердцу своему, что слышит тишину
Открывшейся земли. При чем же здесь земля?
На улице к исходу февраля
Я жду тебя. Кругом белым-бело...
И словно перед праздником светло,
И в той светлыни я душой тону.
Ты чувствуешь весну?.. Я чувствую весну.
* * *
Мы спорим. Долго спорим.
А на дворе весна.
Она землей и морем
Опять увлечена.
Опять сплетенье листьев,
И ветра, и лучей.
В струистом птичьем свисте
Опять возник ручей.
Жизнь необъятным маем
В наш пригород вошла.
А мы с тобой решаем
Проблемы без числа.
Простор неописуем.
Он говорит: живи!
А мы с тобой толкуем
О странностях любви.
Прочь! Вижу за словами,
Как через много лет
Весна пришла за нами,
А нас на свете нет.
* * *
Ничему удивляться не надо,
Кроме гор, подпирающих синь,
Кроме грозди тугой винограда
Над оранжевой жаждой пустынь.
Ничему удивляться не надо,
Кроме рощицы на берегу,
Кроме этой, отрадной для взгляда,
Снегириной зари на снегу.
Ничему удивляться не надо,
Кроме этой минуты с тобой,
Кроме этой жестокой услады,
Отдаленно похожей на бой.
* * *
Осенние розы. Пожухлые листья.
Ветрено. Солнечно.
Виноградные кисти.
Витоша. Тихо.
Я на дне огромнейшей чаши,
Наполненной медом или вином.
Полдень. Не хочется думать
О доме, о сем и о том.
Как это здорово — розы, осенние розы
И Витоша — такая древняя,
В дымке над всеми домами,
Над всеми деревьями,
Тихо.
Может быть, это за целый месяц —
Одна минута, когда я забыл о тебе.
Прости,— так слилась ты со всем,
Что я вижу,
Со всем, что я слышу,
И отдельно от всего этого
Не могу я мечтать о тебе.
Осенние розы.
Пожухлые листья.
Солнечно. Ветрено. Ты.
* * *
По обе стороны стола —
Сидим вдвоем,
И тенью боль моя легла
На лбу твоем.
Как ни таись, как ни таи —
Вдвоем всегда,
И на плечи легла мои
Твоя беда.
* * *
Огорчить тебя не могу.
Потому-то всю горечь ракитовую,
Что вдали — на твоем берегу, —
Я на берег свой опрокидываю.
Мне привычней так. Жалоб нет.
Дни проходят с пугающей скоростью,
Как горчит моей жизни цвет
Неизбывной твоею горечью!
* * *
Без витийства и без пророчества
(Прочь витии и прочь пророки!)
Не хочу для тебя одиночества,
Потому и пишу эти строки,
Я пишу их в ночной тишине
Невдалеке от вокзала.
Лучше быть в одиночестве мне,
Чтобы ты его не узнала.
За строкой посылаю строку,
Как властям посылают прошение:
Ты отдай мне свою тоску,
Как в ломбард отдают, на хранение.
Ты отдай мне свой неуют,
Все заботы отдай без утайки,
Как школьникам отдают
Макулатуру хозяйки.
Может, в этом и вся поэзия,
Может, в том ее вся заслуга,
Чтобы вовремя быть полезною
Ждущему сердцу друга.
* * *
У тебя могу быть в долгу,
У людей могу быть в долгу,
Разлюбить — и это могу,
Но забыть, нет, не могу.
Что ж, по мне — истлевать в огне,
Что ж, по мне — пребывать на дне,
Разлюбить, и это по мне,
Но забыть, нет, не по мне.
Что не надо беречь — берегу,
А себя я не берегу,
Я расстаться с тобой могу,
Но забыть тебя не могу.
* * *
Кто смеет с ухмылкой тупою
Шутить над моею судьбой?
Мне тяжко расстаться с тобою,
Мне тяжко остаться с тобой.
Для женщин несносна оттяжка,
Грядущего года число...
С тобой расставаться мне тяжко,
Остаться с тобой тяжело.
Идти ли привычной тропою,
Вступать ли с обычаем в бой?
Ну как я расстанусь с тобою,
Ну как я останусь с тобой?
* * *
Мужские слезы, черт их подери! —
Какая блажь, какая дурь, какая невидаль!
Их не понять, как не собрать росу зари
Ковшом, кувшином и рыбачьим неводом.
Они не в горле — в существе во всем,
Во всех владениях мужского одиночества.
Как тяжек слезный груз! И как он невесом
На грани горя, сумасбродства и пророчества.
* * *
Мне снилась темная река,
И берега ее темны.
Два огонька издалека
Друг другу призрачно видны.
Заволглая ночная мгла
И два мигающих огня.
О, если бы и ты смогла
Услышать издали меня!
Стою на этом берегу,
На берег тот тебе кричу:
— Счастливой сделать не могу,
Несчастной сделать не хочу!
В духе Бараташвили
Я не сумею, я не успею сделать тебя счастливой.
Синий мой конь, дикий мой конь с огненной гривой,
Конь, что с детства входит в мой сои вместе с ветрами.
Не дорожу дарами небес, чужими дарами.
Только твой взгляд, только твой вздох, прикосновенье —
Только тогда чувствую жизнь в это мгновенье.
Как буду жить? С кем мне дружить в пору разлуки?
Где бы я ни был — к тебе, к тебе тянутся руки,
Тянутся руки моей тоски, моего нетерпенья,
Только твой взгляд, только твой вздох, прикосновенье —
Вместе с ветрами входит в мой сон неугомонность,
К дерзкой мечте, к седой высоте странная склонность.
Синий мой конь, дикий мой конь с огненной гривой,
Я не сумею, я не успею сделать тебя счастливой.
* * *
Посреди раздумий, бреда,
Просьб и жалоб без числа
Мне нужна твоя беседа,
Твой попрек, твоя хула.
Похвала твоя нужна мне,
Все приму — и гром и тишь,
Я взращу зерно на камне,
Если только повелишь.
* * *
Усталость или отчужденье,
Или замучила жара,
Или в душе твоей смятенье —
Не разобрался я вчера.
В преувеличенном вниманье,
С которым слушала меня,
Определилось пониманье
Другому отданного дня.
В предупредительности явной
Сквозил — отчетлив не вполне —
Предмет твоей заботы главной,
Что адресована не мне.
Но перед сном и на рассвете,
Когда сходила тень с земли,
Вдруг смутные догадки эти
Лицо тревоги обрели.
Не заговор и не злодейство,
Но из разрозненных примет
Само собой слагалось действо
Последних трех с излишком лет.
Есть у тебя такое свойство:
Незримо, маленькой рукой
Творить большое беспокойство,
Внушая волю и покой.
* * *
Хотя была ночная мгла,
Смотрела в землю ты, как видно.
Клялась. Лгала. Клялась. Лгала.
Перед деревьями не стыдно?
Перед молчащею толпой,
Их воедино слитой тенью?
Они следили за тобой,
Шумя верхушками в смятенье.
Вблизи шептался дуб с ольхой.
Им было грустно, было больно.
Их шум сочувственно-глухой
Передавался мне невольно.
* * *
Ты мне как завтрашняя новость.
Едва еще раскрыв уста,
Ты молвила: моя суровость...
Нет, не суровость, — доброта.
Не доброта — незащищенность
Перед людьми, перед судьбой,
Души устойчивая склонность
Невозмутимо быть собой.
Да, ты к самой себе сурова,
Но для чего же в тишине
Твое пугающее слово,
Что ты несешь несчастье мне.
Остановись в своем признанье
И не внушай мне до тщеты
Гнетущее напоминанье,
Что смертен я, что смертна ты,
Дай землю мне и дай мне небо
Без этих горьких слов твоих,
Дай, словно бы краюху хлеба,
Боль разделить нам на двоих.
* * *
Я чувствую, что ты уйдёшь
Погожим полднем или в дождь,
В потёмках или поутру.
Я впопыхах не разберу —
Уходишь ты или пришла.
Но как удар из-за угла,
Как подступивший к горлу нож,
Предчувствие, что ты уйдёшь.
* * *
Душа не терпит пустоты
И в сущем хочет воплотиться.
Там, где вчера стояла ты,
Мне видятся другие лица.
Они еще мне не ясны,
Но велико их притяженье.
Сквозь морось, сквозь туман, сквозь сны
Я ощущаю жизни жженье.
И наполняется душа
Неведомым ей новым гудом,
И поспевает не спеша
В ту даль, откуда веет чудом.
* * *
Чаровница, мастерица, скромница.
Дай тобою насладиться, дай опомниться.
Я таился, я бесился — оплошал.
Заглянул в глаза. Смутился — хороша.
Слов не помню — на колени: «Будь со мной!»
Помолчала и кивнула – рай земной.
Наглядеться, насладиться, не опомниться.
Чаровница. Мастерица. Скромница.
* * *
Когда на тебя смотрю,
Не надо света,
Воочью вижу зарю
Погожего лета.
Заговори, взгляни,
И — день оправдан,
И за ним идущие дни,
Как он, отрадны.
Меня обходит тоска,
Другими воспета.
Мне не надо искать
Источник света.
Время мое ушло
Или душа устала?
Нет, глазам светло.
Канун. Начало.
* * *
О тебе я мечтаю?
Я мечтаю тобою,
Я твоими глазами
На зеленую землю смотрю,
Одержимый тобой,
Оглушенный судьбою,
Я встречаю тебя,
Как встречают последнюю в жизни зарю.
На заре пламенеет
Стеною встающая греча
И ряды августовской росою обрызганных гряд.
Протяженностью в жизнь
Наша встреча, короткая встреча,
За пределы которой
Не может, не хочет проникнуть мой взгляд.
Ни вокзала,
Ни порта,
Ни аэродрома.
Провожать?
Никуда, никогда я тебя проводить не смогу.
Ты идешь мне навстречу.
Нас двое.
Мы вместе.
Мы дома —
На зеленой земле,
На одном на своем берегу.
* * *
Сады цветут... А жить-то буду ли?
Тут дело не в бездумной удали
Или в расчетливой мольбе.
Тут дело, видно, не в судьбе.
Любимая, а жить я буду ли?
Тут дело, кажется, в тебе.
* * *
Курьерский в ночь летит, а в нем
Твое купе, твое окно.
Как много окон! Их огнем
Пространство мглы озарено.
Как прострочила эту мглу
Цепочка быстрая огней!
Наверно, ты взяла иглу
И задала работу ей.
Как зыбок этих окон свет,
Плывущих в море темноты,
Но твой живой огнистый след
На много дней, на много лет,
Навек во мне оставишь ты.
* * *
Это старость или страсть,
Или юная напасть,
Или это вызов к бою,
Или это над собою
Необузданная власть?
Я не знаю — что к чему,
И себя я не пойму,
Почему-то по-другому
Я хожу от дома к дому,
Как от света в полутьму,
Как из тьмы на белый свет.
Вот нас двое, третьих нет.
Если эти двое вместе,
Все на свете честь по чести —
Так бы до скончанья лет.
Нет, не старость это — страсть,
Что не даст двоим пропасть,
Это верно — вызов к бою,
Это верно — над собою
Необузданная власть.
* * *
Ты запрети мне так неугомонно
Без передышки думать о тебе
До самоотречения, до звона
В ушах, до отвращения к судьбе,
Что мне дала на позднем перегоне
Такой сюжет, такую благодать,
Такую муку. Отдохните, кони!
Зачем так необузданно скакать,
Зевак сшибая на большой дороге?
Ты запрети мне в горестной мольбе,
Ты запрети мне в смутной ворожбе,
В блаженстве, в сумасшествии, в тревоге
Ты запрети мне думать о тебе.
* * *
Ты мне вернула высоту,
Полет, порыв, самозабвенье,
Сняла рукою слепоту
И мигом возвратила зренье,
И снова тишина как пенье,
И жизнь как ветка на свету,
Ты мне открыла за тоской —
Размах, взволнованность, дерзанье,
Неверие сняла рукой
И снова возвратила знанье,
Что нет на свете достоянья
Полней, чем этот непокой.
* * *
Еще не вечер, моя родная,
И рано лампу нам зажигать,
Что скажут людям, — о том не зная,
Ложатся строки в мою тетрадь.
Пока не стали воспоминаньем
И этот голос, и этот шаг,
Беру мгновенье, как достоянье,
Что много больше всех в мире благ.
Скажу по правде: а мед с горчинкой,
А жизнь не в радость была порой,
Но за поэтом — не под сурдинку,—
А громко звал я ее сестрой.
Пускай не в спину — в грудь дует ветер,
Пускай нам трудно порой идти,
Моя родная, еще не вечер,
Еще не видно конца пути.
* * *
Долго ворочаешься в постели.
Разве нынче апрель на дворе?
Вместо воя степной метели
Слышен назойливый звон капели:
Дождь в декабре, дождь в декабре.
Дождь в декабре, как любовь под старость,
Как-то не вовремя, что-то не так...
Усталость? Нет, не сказать, чтоб усталость,
Странность? Или попал впросак?
Поздней любви звучит заклинанье:
Кто ты такой, кто ты такой?
Снова свиданье, снова признанье,
Снова смятенье и непокой.
Как совпадают час непогоды,
И горевое житье-бытье,
И неурочное время природы —
Запоздалое время мое.
Не спишь, как будто в людях изверясь,
Как будто в шубе бредешь по жаре.
Что за нелепица, что за ересь:
Дождь в декабре, дождь в декабре!
* * *
Боюсь быть счастливым. Не сглазу,
Не зависти, не клеветы
Боюсь я. Боюсь, что ни разу
Не знал я такой высоты.
* * *
Расставаясь с тобой, на кого я тебя оставляю?
Отчужденья не буду искать ни во сне, ни в мольбе.
Передать я тебя не желаю ни аду, ни раю —
Я тебя поручаю себе — и только себе.
* * *
Такое сейчас наступило время —
Судьба моя сближена с общей судьбой.
С тобою хочу говорить, как со всеми,
Со всеми хочу говорить, как с тобой.
* * *
В одиночестве — море не море,
А погожий денёк — что ненастье.
Разделённое горе — полгоря,
Разделённое счастье — два счастья.
Монолог Петрарки
Как непонятен норов и нрав
У привыкшего плыть в направлении к раю.
Я обретаю ее, потеряв,
Потеряв, я ее обретаю.
Так легко перейти черту,
Двигаться так легко мне по краю.
Если я ее обрету,
Я ее потеряю.
* * *
У старика гипертония,
А у старухи диабет.
Супруги встретились впервые
Тому назад полсотни лет.
На подоконник клал записки
Студентик — не было скромней,
И все соседские модистки
Завидовали молча ей.
Он рано отпустил бородку,
Пенсне держалось на шнурке.
Влюблённые садились в лодку
И долго плыли по реке.
И жизнь прошла, как лодка эта
Под беспокойный шорох вод,
В мельканье тени, в блесках света —
За годом год, за годом год.
Шесть дней труда и день досуга.
Вдвоём — всегда, до гроба впредь.
Им, видно, потерять друг друга
Ещё страшней, чем умереть.
И мне мила их нераздельность —
Она возникла так давно!
И эта цепкость, эта цельность
Двоих, живущих, как одно.
* * *
Саратов. Пристань. Понедельник.
Цыганка в туфельках модельных
С чужим ребенком на спине.
— Она не будет ждать, послушай! —
Я удивлен. Идет ко мне.
Я ночь не спал. И с ходу — случай:
Мне говорят со стороны
О том, что жжет так беспощадно,
О чем всегда молчу. И жадно
Ловлю слова. Они страшны,
Хотя совсем неприхотливы.
На Волгу тихую смотрю,
Смотрю — и на кругах олифы
Я вижу летнюю зарю.
— Не будет ждать! — кричит цыганка
Истошно, горестно, на ней
Браслет огромный, как баранка,
Слепит все жарче, все больней.
Роман в трех частях, с эпилогом
Нескладица жизни. Она в разводе.
Он женат. Теща больна.
Куртка легкая не по погоде.
Рыжая крашеная седина.
Негде встречаться. Зал ожиданья.
Суетно. Смутно. Старый подъезд.
Метели надсадное завыванье.
Кинотеатр на триста мест.
Тревожно. Что-то должно случиться.
Жена нападает на тайный след.
И наконец городская больница.
Можно встречаться. А жизни нет.
* * *
Когда она выходит на улицу, —
жены прячут своих мужей.
Взгляды жен перекрещиваются
наподобие кривых ножей.
Когда она выходит на улицу,
небо влетает в ее глаза.
«Где она их подсинила?!» —
слышатся голоса.
Когда она выходит на улицу,
ветер взвихривает листву,
И я, на нее глядя,
радуюсь, что живу.
* * *
Встал он на колени перед нею:
— Будьте мне женою, я сумею
Вашей воле отвечать достойно.
Дайте руку! Дайте ваши руки!..
И она ответила спокойно:
— Встаньте, не марайте наши брюки!
* * *
Есть ревность жен и ревность матерей.
Одна кричит, другая — терпеливей.
И та и эта меркнут тем быстрей,
Чем поводы для них красноречивей.
И вот есть третья ревность: на врага
Она с тревогой смотрит из засады.
То — ревность дочерей. Она строга.
И знать не хочет никакой пощады.
Запоздалая весна
Современная повесть
Просторно-скорбный этот зал
Вокзалом как-то я назвал,
Но уточнил — аэропортом,
И смерть не брезгует комфортом,
Хотя и метит камнем в лоб
Из-за угла, во мгле сокрыта.
Когда — кто следующий? — гроб
Внесли в ограду из гранита,
И служащий столь деловито
«Прощайтесь!» — всем нам объявил
И в гроб искусно-незаметно,
И даже мило и приветно
Стальную бирку положил,
Как бы случайно, между делом —
К ногам, под покрывалом белым,
Скрывавшим выход в никуда...
...В тот несказанный миг, когда
Оркестр слепых исполнил Глюка,
Ораторы не без труда
Умолкли, до открытья люка
Секунды за три, — как во сне,
Походкой гордой и чеканной
Какой-то отрешенно-странный
Вошел мужчина, в тишине
Вошел, ни на кого не глядя,
Весь в черном, голова седа,
Банальной скорби ни следа
В его продуманном обряде:
Стал на колени, целовал
Ей руки, что еще сияли,
В ладони взял лица овал,
Как зеркало своей печали.
Лицо дышало красотой,
Уже от жизни отдаленной,
Но все такой же отраженной
В безмолвном зеркале, все той.
И так же молча, как вошел,
Ни на кого не глядя, вышел, —
Осанка, гордость, ореол —
Высокий, был он еще выше...
И гроб ушел в огонь и ночь,
И пробил первый миг разлуки,
Застыли сыновья и дочь,
Застыли удивленно внуки,
Но все глядели сквозь печаль,
Как вновь печатал шаг чеканно
Вошедший отрешенно-странно
И так же уходящий вдаль.
Была Москва полна сияньем,
Так обнадеженно-ясна.
Весна явилась с запозданьем.
О, запоздалая весна!
Стесненные до боли сроки
Жизнь ускоряют во сто крат,
Зовут траву и гонят соки,
И почкам лопаться велят.
Цветущее преддверье мая.
Но время погоню я вспять
Лет на пять, на шесть, твердо зная,
Что вам я должен рассказать
О том, что после круглой даты
Марину Павловну семья,
В расчет тринадцатой зарплаты,
В благословенные края
Спровадила на летний отдых,
Заслуженный, как говорят,
В Тавриду, в Крым, на свежий воздух,
На персики и виноград.
...Мисхор поглядывает в море,
Ай-Петри смотрит на Мисхор,
И — синь на всем земном просторе —
Долина моря, выси гор.
О, краски крымского простора!
Где б ни был я, со мной всегда
Террасы Верхнего Мисхора,
Террасы Нижнего Мисхора
И Ласточкиного гнезда.
На крымской этажерке скальной
Стояло столько дельных книг,
Что из своей палатки спальной
Я всей душою к ним приник.
Крым создан для отдохновенья,
Здесь, на извилистой тропе,
Здесь — о, редчайшее явленье! —
Я нравлюсь самому себе.
Все нравится: цветущий дико
По травам стелющийся куст,
И негасимая гвоздика,
И под ногами вкусный хруст
Песка у самой кромки моря.
Поэты Крым не обошли:
Я слышу, словно волнам вторя,
Мицкевич с Пушкиным в дали
Уже полуторастолетней
Стихи слагали в добрый час,
И эти строки все заметней,
Все ближе, все ценней для нас.
И нами Крым не позаброшен,
Не позабыт и в наши дни:
Его Сельвинский и Волошин
Воспели, как могли они
Воспеть одни... А между прочим,
Вернуться к повести пора.
Еще до наступленья ночи,
Когда усталая жара
Спадала, медленно спустилась
Марина Павловна к воде,
И так легко — скажи на милость —
Билет купила, как везде
На пристанях... «Русалка» где —
Подумала.— В ремонте, верно».
А ну, судьба, — на склоне лет
Какой достался ей билет?
И через семь минут примерно
На катер «Александр Грин»
Взошла и села, — вся забота.
Прохлада. Ветерок. Зевота.
На берегу настил из спин.
Полувосторг. Полудремота.
У борта к ней вполоборота
Стоял он гордо. Он. Один.
Кто? Незнакомец. К незнакомке
Случайный обратил он взгляд.
Так, знаете, бывает: сад,
Аллея, никого, потемки,
И вы идете наугад
Уверенно к концу аллеи,
Где, так прельстительно белея,
Мелькает платье — той, одной,
Что станет, кажется, родной.
(На рифме может быть — «женой».)
Знакомство? Сколь разнообразно
Неисчерпаемо оно.
Театр, заседанье, праздник,
Метро, аэропорт, кино.
Бывает, что по телефону
Знакомятся, как по закону,
И «Ригас балсс» — вечерний глас —
Сосватает заочно вас.
И каждое знакомство — новость,
И сногсшибательная повесть.
А тут так просто — взгляд на взгляд,
— Я рада вам... — И я вам рад...
Андрей Сергеевич не чаял,
Что сядет рядом. Рядом сел.
И катер, фыркая, отчалил,
По-летнему слепяще бел, —
Байдарки с пароходом помесь.
Заговорили, не знакомясь,
Под рупора хрипящий гром.
Сперва настойчивые взгляды,
Слова — легко — о сем, о том;
Какие здесь в Крыму наряды,
Как верится в войну с трудом
Здесь на море! Слова, как щебет,
Как лепет — вовсе не слова,
А промельк чайки в чистом небе,
Слова, как эта синева.
Не зная вовсе друг о друге,
Как будто бы всю жизнь они
Протягивали нежно руки
Друг к другу, и, поверх родни,
Поверх забот и треволнений,
Сошлись, и, время торопя,
Соединил их некий гений,
Который не назвал себя.
А незнакомка — кто такая?
Марина Павловна Терская.
А незнакомец? Седобров
Андрей Сергеевич Бобров.
Какая льгота! Эти двое
Не предъявляли паспортов.
О, исключение какое, —
Как при раздаче леденцов,
А через час к концу прогулки
Они стояли на борту,
Бросая чайкам комья булки,
И те ловили на лету.
Андрей Сергеевич был ловок.
Марина Павловна легка.
На этих двух белоголовых
Глядели чайки свысока.
Мешая звезды с огоньками,
Что мельтешат на берегу,
Спустилась ночь. Огнистый камень
Сорвался в небе на бегу,
Опередив рассветный пламень.
— На счастье! — вскрикнула она.
— Да! — подхватила тишина.
Она: — Подчас тепло без крова, —
Он: — Без докучливой родни. —
Все схватывали с полуслова,
Как будто прожили они
Всю жизнь вдвоем, и этот миг
Их так удачливо настиг.
И на земле, устав от шума,
Уже в объятьях темноты,
Спросил он, даже не подумав:
— Где раньше ты была? — А ты? —
Дождаться утра было трудно,
Хотя разъединял их двор,
Но полнолуние подспудно
Безгласно звало на простор.
А там с утра бродили вместе,
А там «Последние. известья»
Как знак, что ночь разводит их,
И ночь что век, и день что миг.
Гадали люди: эти двое
Сестра и брат? Муж и жена?
Влюбленные! Он и Она.
И всем единство их живое
Так нравилось, что людный Крым
Завидовал в ту пору им.
Немолодые, но — порода.
Андрей Сергеевич не знал,
Знать не хотел — какого года
Она рожденьем, интервал
Тут ни при чем. Стоит погода
Отменная, кипит листва,
И море до чего радушно
Встречает их, оно послушно,
А жизнь? А жизнь всегда права.
Их разделяют года два
Иль пять, что делать — он моложе,
Но говорить о том негоже.
Две половинки — вот секрет.
Как жить, когда осталось мало?
Марина Павловна решала:
Жить, словно впереди сто лет
И старости и смерти нет.
Жить! И она писала внукам:
«Представьте, вопреки наукам,
Я счастлива, и потому,
Быть может, от письма к письму
Пройдут не только дни — недели,
Жизнь снова вроде карусели, —
Еще пестрей и веселей,
Душеспасительней, — ей-ей!
Какие, право, здесь подъемы,
Фонтаны, спуски, водоемы,
И подвесных дорог простор,
В автобусе возникший хор,
Здесь все: и тишина, и громы,
В горах костер, и крепкий чай,
Ну что ж, с избытком получай,
Сверхсрочница. И — получаю,
Спешу, целую, не скучаю.
Марина». Вот и все слова.
А жизнь? А жизнь всегда права.
...Как будто свежий ветер в спины
Их гнал и не давал упасть,
Вздымал, как парусная спасть,
О, были так они едины
И сплочены — какая страсть,
Какая жажда странствий властно
Их жгла, толкая ежечасно
На новый шаг, на новый взлет,
На поиски иных широт.
Не в грудь дуй ветер жизни — в спину!
Желанье ездить и смотреть
Им удлиняло жизнь на треть,
На четверть, нет, наполовину.
Поездка в Ялту и Алупку
И в Севастополь... То в полет,
То с парохода вниз на шлюпку,
Со шлюпки ввысь на пароход.
То преферанс, то лотерея,
То обувь, кожгалантерея,
То сумочки, а то духи,
А то запретные стихи.
Она как в юности летела,
Тугими платьями шурша.
Душа оторвалась от тела,
И хочет праздника душа.
— Марина, ты похорошела!
— Нельзя так хорошеть? Позор?
Подумал он: не взгляд, а взор,
Пожалуй, не глаза, а очи.
Какой божественный овал!
Каких достоинств средоточье!
Была бы кисть — нарисовал.
Но где уменье Боттичелли?
Где Леонардова рука?
О, эти очи так глядели,
И свет в них бил из тайника
Такого чистого начала.
Пробор посередине ей
Так шел и красоту овала
Подчеркивал еще полней.
В купе, на площади, у пирса
Как музыка была она.
В альбомах Альтмана и Тырсы
Терская запечатлена.
Я видел родовое древо
Марины Павловны, оно
Многоветвисто, где-то слева
К Бестужевым наклонено,
А справа — к ельнинским крестьянам.
Но прозе отдадим, романам
Подробности... Итак, в Крыму
И ей дышалось и ему
Как никогда нигде на свете,
Она летала, как в балете,
Не уповая на успех.
Как далека она от стонов
В бессонницу, от вздохов тех,
Когда от родственных поклонов
Тебе ни счастья, ни утех,
Когда троюродные тети
Приходят — вы их и не ждете, —
И восклицают: — Черт возьми,
Что время делает с людьми!..
Что время делает? А люди, —
Что могут люди делать с ним?
Сейчас мы отвечать не будем,
Благоразумно поспешим
За нашей парой. Он из Крыма
Ее увозит в Ленинград,
Ему и ей необходимо
Увидеть строй его громад,
По Невскому к Адмиралтейству,
Как в молодости, пробежать
И, вновь дивясь Петрову действу,
Воскликнуть: —- Что за благодать! —
Иглу увидеть в небе хмуром,
К Исакию взобраться ввысь
На камне сером, красном, буром
Высокую увидеть мысль.
Увидеть Петергоф и Павловск
И вырваться на острова.
Как много видано, как мало!..
Проститься ли с тобой, Нева?
Нет, не заказано прощанье.
Ее он потчевал и щами,
И в «Европейской» наверху
Издельями петровской кухни
Под пение, что на слуху, —
Шаляпинское — вдруг: «Эх, ухнем».
Ветчинный мусс, Петровский квас
Как надо разогреют вас.
По-королевски фрукты в кляре
Любезны были нашей паре.
Так проходил за часом час.
Они бывали в Мариинке,
Они смотрели, как на ринге
Боксеры плющили носы.
О, грозный миг мужской красы!
Андрей Сергеевич был тренер
По бегу, в прошлом сам бегун,
При седине казался юн,
Без возраста — он. Грэй? Колдун?
Он был горенье, а не тленье,
Когда-то славный Лядумег
Сказал: Бобров — вот это бег.
Как он бежал! Прикосновенья
К земле не знали ноги те.
Неповторимые мгновенья!
О, как взлетал он на шесте!
Каким был в теннисе! В футболе!
Как в многоборье побеждал!
О нет, он не оставил поле,
Зеленый юности овал.
Видать, такой достался фантик.
Такой жетон. И жил он так,
Летящий, заводной, мастак,
Спортивной бодрости фанатик,
Закоренелый холостяк.
Вернемся к повести, — герои
Уводят нас туда-сюда.
Но отступленья — не беда,
Они отдушины порою.
В них повесть переводит дух
И тайну произносит вслух.
Ходили в «Север». Быстро ели
Рагу из иностранных кур
(Бельгийских) и едва поспели
К Акимову... За туром тур,
И фестиваль за фестивалем
Он ей устраивал, весь день
Расписан был, и бюллетень
Был устным, к незакатным далям
Стремились эти двое... Но
Марина Павловна хотела
Здесь, в Питере (о том несмело
Подумывала так давно),
Из прошлого позвать те лета,
Когда взошла звезда балета
Над ней. Хотела вспомнить час,
Когда, старательно учась
У бесподобной Агриппины
Вагановой, она впервой
Вступила в этот зал старинный
И норов показала свой.
Ей аплодировала Анна
Ахматова и сам Кузмин
Ей долго говорил, пространно,
Что понимает он один
Ее полет... Дыханье неба!
О, магия! Порыв мечты!
И сам Асафьев — Игорь Глебов
Ее хвалил и слал цветы
С записками. Какие годы!
Как больно вспоминать, когда
Прошли они... И ни следа,
И тихо-тихо там, где своды
Смятенный рокот оглашал.
Здесь муж ее — оригинал! —
Пел несравненным баритоном
Онегина, и на балу
Они встречались, похвалу
Высказывал он грубым тоном.
Как в Сестрорецке за леском
Он пел не голосом, а гласом,
Орал: «О мама, дай мне мяса!»
Склонял: «Кого? кому? о ком?»
Он рано умер. Очень долго
Марина Павловна с детьми
Возилась. Скука? Чувство долга?
Потом и внуки. Черт возьми, —
Казалось все воспоминаньем,
Не жизнью, неким доживаньем...
Марина Павловна о том
Попутно вспомнила и сразу,
Начав и не закончив фразу,
Сказала спутнику: «Идем!
Т у д а уже не дозвониться
И не вернуться н и к о г д а».
И он увез ее в столицу.
Москва! Разлуки ни следа.
Как молода. Ужели дома?
И прямиком с аэродрома
Туда — подальше от греха —
В Останкино, ВДНХа.
Ах, павильоны и фонтаны,
Пруды, киоски, рестораны
Душеспасительны для тех,
Кто не бежит простых утех!
Здесь говоры, наречья, страны,
И любит каждый человек
Свежайший хлеб, лаваш, чурек.
Обедали в «Национале»,
Солянку сборную хлебали,
Заглядывали в зеркала,
Напоминавшие предбанник.
А было: вкусной пищи данник,
Артист, художник, некий странник
Сюда захаживал, была
Здесь дружеская атмосфера.
Светлов с Олешей здесь бывал,
Не ресторан, а клубный зал,
Где каждый божий день премьера.
Трамваем по Москве-реке
Они катались, отобедав,
Забыв и прадедов и дедов,
Они витали вдалеке.
И в Парк культуры забегали,
И по Нескучному брели,
И в тире пробовали «пли»,
И танцевали, и так дале.
Сам Зайцев сшил ей платье то,
Что было вместе и пальто,
И вид крыла и опахала.
Терская сызнова порхала,
В рукоплесканиях листвы
Взлетала выше головы.
Как жить, когда осталось мало?
Жизнь сходит, так сказать, на нет.
Жить! Словно впереди сто лет! —
Марина Павловна решала.
А между тем в разгаре дня,
В испарине такого бала
Она забыла: есть родня
Иль нет родни... О, не дремала
Она... А спросите меня,
Незамедлительно и смело
Скажу: родня, она гудела
И, раскаляясь добела,
Кричала: вот! себя сожгла!
В нее вселилась злая сила!
Глупа! Себя испепелила!
А что же делать, как не жечь?
Жизнь есть огонь. О том и речь.
Проклятья, шепоток, ужимки.
Ухмылки, в ход пошли врали.
Тянулись, ехали, ползли,
Летели к детям анонимки,
А к внукам потайные снимки.
Ромео! Что за ерунда!
Кто увлечется пьесой этой?
Предстать полуседой Джульеттой, —
Подумайте! — в ее года.
И зависть распушила перья.
Ах, к нашей бабке нет доверья,
Смех, бабка влюблена... К тому ж,
Какой-то ферт, ничейный муж... —
Так внук, уже в любовь не веря,
Орал: — Наш недосмотр! Потеря! —
И все ссылался на закон,
И дочь кляла детей и детство:
Мол, быстро утекло наследство,
Брильянты, дедов медальон
Она пустила под уклон,
Все наши кольца и камеи —
Насмарку. Долго ли, умея?
И на кого? Былой спортсмен,
Альфонс и чемпион измен.
Потомству бабка отвечала
Спокойно, сберегая честь:
— Еще жива покуда. Есть.
И начинаю все сначала.
Не вам судить, не вам рядить,
Как мне на белом свете жить.
Для сердца? Или для семьи?
Вот так, любезные мои!
...Скоропалительна, как пламя,
Жизнь балерины. В некий час
Со сцены поиграла с нами —
И уходи, не горячась.
Приходит жизненная стужа.
Не гром оркестра — хлещет плеть.
Уйти со сцены? Умереть!
Сошла. Похоронила мужа.
Все кончено, казалось. Новь
Свое берет над стариною.
Как дальше жить? — Одна любовь
Еще беседует со мною.
И как беседует она!..
— Марина Павловна, ужели
Вы над судьбою встать сумели?
— Сумела. Вот я не одна.
И нету возраста, поверьте,
И так я далека от смерти,
Как не была я никогда.
Вернулось все, и нет следа
Усталости — благодаренье
Судьбе, и это не слова,
Любовь дает годам продленье.
А жизнь? А жизнь всегда права. —
Набегавшись по белу свету
И разных повидав чудес,
Приревновав ее к балету,
Ко всей вселенной, без словес
Ее вернул он, как планету,
Домой и прежде, чем исчез,
Сказал: — Прощаться мы не будем,
В лучах рассветного огня
У нас с тобой начало дня,
Но повели ты близким людям
(Наверно, это не родня?)
О худшем известить меня.
Пусть через десять, или двадцать,
Иль, может, через тридцать лет...
О, не хотел бы я дождаться
Такого сообщенья, нет.
А ежели тебе угодно,
Я тоже это повелю.
Мы друг от друга несвободны.
Мы не прощаемся. Люблю! —
О, этот Лялин переулок
Запомнил, как поднялся он
С колен, и шаг его был гулок,
И это был не гул, а звон.
Глагол времен! — чужое слово
Я к месту повторяю снова.
Ах, этот звон в часы разлук!
До новой встречи, добрый друг!
...На следующий год все то же,
И все не так — еще нежней,
Еще участливей — до дрожи —
Была она к нему, он к ней.
В Паланге, в Юрмале бывали,
На теплоходе «А. Гайдар»,
С туристами — и млад и стар —
Чаевничали на привале.
И в Таллине — в короткий срок —
Увидели Кик-ин-де-Кёк,
И в Пирите за парусами
Следили на ветру часами.
О, как была их жизнь полна!
Как говорится, — седина —
Вглядитесь, посудите сами —
В висок, а бес? а бес — в ребро...
Не ведал он, она не знала —
Осталось много или мало,
Но сколько б ни было — добро!
Повествователь здесь перо
Оставить должен, — он не хочет
Ни точки ставить, ни отточья...
Еще был в жизни третий раз
С прощаньем на исходе ночи.
На том кончается рассказ...
А дальше все читатель знает,
Какой не знает — пусть опять
Не ленится перечитать
Начало... Автор сообщает
Вам, деликатные сердца:
Чтоб не было в конце печали,
Печальный образ был вначале.
Итак, для старца и юнца
Мы повесть начали с конца.
Читайте также
Комментариев нет
Отправить комментарий