Продолжаем читать стихи Анатолия Аврутина. В этой подборке — стихи о женщинах, о любви... Это одна из основных тем в поэзии Аврутина. В. Ефимовская: «Особенно много света в стихах Анатолия Аврутина о любви... Любовь в жизни и творчестве поэта — не развлечение, но ответственность, критерий оценки жизни, средство осмысления ее женской ипостаси, которая в большей степени озарена образом матери поэта. Во многих стихах она присутствует как часть его души, как лучшее явление жизни. С неиссякаемой любовью Анатолий Аврутин относится ко всем женщинам, одарившим его этим святым, спасительным даром. Все его героини наделены сильными характерами, подвержены глубоким чувствам, они не покоряются обстоятельствам и в своей независимости прекрасны и незабвенны как героини античных трагедий. Если сложить воедино все любовные стихи поэта, написанные в разные годы, то получится композиционно целостное, объединенное общим смыслом самодостаточное поэтическое произведение с драматическим началом и лейтмотивом женского жертвоприношения. Любовь для художника — чувственный и рациональный, интуитивный и логический способ постижения мира. Чувственное — связано с внешней, зыбкой, изменчивой, проходящей красотой мира. В преодолении чувственного, внешней оболочки — художник достигает закономерных, неизменных уровней, видения надмирной гармонии».
В любовной лирике поэта — встречи и
расставания, влюблённость и разочарование, ревность и обман, верность и измены,
надежда и отчаяние. Читая Аврутина, каждая женщина узнает себя. Она может быть
обыкновенной, задерганной буднями, испуганной болезнью, униженной безденежьем
или изменами мужа. Но она богиня, и даже мимолетная встреча с ней остается на
всю жизнь. Если мужчина смотрит на себя глазами женщины, он знает о себе все.
Если он способен поднять себя в ее глазах, а он это должен делать ежечасно, все
прочие трудности ему нипочем. Но велико и вознаграждение, когда на тебя смотрит
с восхищением Женщина.
* * *
«Эрос, филия, сторге, агапэ, латрейа…» —
греческие слова, обозначающие
различные оттенки любви
Языки мелеют, словно реки,
Но теченью лет — не прекословь…
Много знают чувственные греки
Слов, обозначающих любовь.
Научились жить раскрепощённо
И, расцветив жизненную нить,
О любви светло и утончённо,
О любви — с любовью говорить…
А наш круг житейский, словно дантов —
Как ни хлещут чувства через край,
Но по-русски нету вариантов,
И любовь любовью называй.
Но зато, скажу без укоризны,
В русском слове, что не превозмочь,
Много есть названий для Отчизны —
Родина, Отечество и проч.
Есть названье громкое — Держава,
Ну, а в нём сплелись и «кровь», и «кров».
Многогранна воинская слава,
А любовь?.. Она и есть любовь.
И большой любовью обогретый,
Я другого слова не терплю.
Женщину люблю… Люблю рассветы…
И ладони мамины люблю…
* * *
Не знаю ничего, любви обыкновенней —
Пронзающей, земной, неистовой любви.
Способной пролететь за несколько мгновений —
От шепота «зову…» до стона «не зови…»
Способной обратить ленивое — в бунтарство,
Веселое — в тоску, извечное — в печаль,
Когда швырнуть готов и царство, и полцарства
За этот синий взгляд… И счастлив… И не жаль…
Не знаю ничего печальней и страшнее,
Чем это «без нее», чем это «без него»,
Чем одному брести по сумрачной аллее,
Не зная ничего… Не зная ничего…
* * *
Эту веру в надежду дает мне любовь —
Лживы все ипостаси иные.
Пусть любовь безнадежна…
Пусть горестно вновь,
Пусть копытами бьют вороные…
Говорливые токи идут от земли,
Заставляя позвякивать блюдца…
Всё с любовью слежу, как летят журавли,
И с надеждою верю — вернутся.
Пусть пургою январь обжигает зрачок,
Пусть слова подтверждают потерю,
Я всё верю с надеждой в провидчество строк,
И в любовь бесконечную верю.
Пусть мне небо велит: «Небу не прекословь,
Знай в любви осторожность и меру!..»
Но я верю в надежду…
Я верю в любовь…
И они возвращают мне веру…
Женщина
Вот ты стоишь, недвижна, у окна…
Пускай темно — с тобой светлее дали.
О, женщина, прости мои печали!
Но ты молчишь… И плачет тишина…
О, женщина! С беспамятных времён
Тобой пьянились сильные мужчины.
Прелестница — ты стольких войн причина,
Что убиенных не смолкает стон.
И объяснить не сможешь ты сама,
Всегда всесильна и всегда бесправна,
О чём в Путивле плачет Ярославна
И плачем сводит воинов с ума.
О, женщина! С молитвой проводи,
Потом живи на чёрном пепелище,
Где только очумевший ворон рыщет
И каркает, что бездна впереди.
О, эта скорбь очей, где умер страх,
Что не солгут, что любят — ненавидя.
Я вот такие некогда увидел,
Шепнул: «Тону…» И утонул в очах…
О, женщина! Я вечный пленник твой,
Пусть ты всерьёз твердишь, что повелитель.
Пока ты есть — светла моя обитель.
Хоть чёрный ангел вьётся над трубой…
* * *
«Я встретил вас…» Какая благодать,
Когда так сладко слушать и молчать,
Как хорошо молчать и только слушать!
И пусть о чём-то лжёт телеэкран,
Плывёт по морю новый Магеллан,
И хочется молчанья не нарушить…
Я помню лишь одно: «Я встретил вас…»
С разливом безмятежно-серых глаз,
С улыбкою районной Моны Лизы …
Пусть трын-трава растёт хоть сверху вниз,
Под шторами сгибается карниз,
Мне безразличны шаткие карнизы.
«Я встретил вас…» Другое ни к чему,
Пусть яркий свет сменяется на тьму,
И вороны кружат над пепелищем,
Пускай последний аист улетел,
Пусть князь Гвидон покинул свой удел…
Всё ищем мы того, чего не сыщем.
«Я встретил вас… Ещё издалека
Узнал ваш голос… Узкая рука
Порой перчатку светлую роняла,
Неверный свет мерцал на маяке,
И песня зазвучала вдалеке —
В той песне ни конца и ни начала.
Я посмотрел в окно в который раз,
И вспомнил, что когда я встретил вас,
Всё так же звёзды в небе голубели…
Какой там год? Какое там число?..
Давно всё с дымом горьким унесло,
Бессонница… И ветер дует в щели.
Петрарка и Лаура
Было лето… В июле в Италии жарко,
Бог прозрачного неба не хмурил.
И сонеты писал восхищённый Петрарка
О своей недоступной Лауре.
А она, отчего-то грустя между делом,
Не мечтала стать музой поэта.
И лицом хороша, и заманчива телом,
Хорошела в то знойное лето.
Но заботы иные её одолели,
Далека от сонетов Лаура.
Верный пёс околел… Долго дети болели.
Да и муж всё поглядывал хмуро.
Что ей нищий поэт?.. Полоумный — и точка.
Не уйти же к нему в самом деле.
Но порою стиха долетевшая строчка
Обжигала… И будто летели
Всё одна за другою греховные мысли,
Все уклады в душе разрушая.
В хитроумных сонетах не очень-то смысля,
Всё ждала, всё гляделась, нагая,
В позолоту зеркал пред молитвой вечерней,
Молодой красотой наливаясь.
Зеркала ей клялись, что Венеры венерней
Наготы острогрудая завязь.
А Петрарка строчил про душевные бури —
Этот первый поэт из поэтов.
И не ведал того, что, женясь на Лауре,
Не писал бы бессмертных сонетов.
* * *
Среди зловещей тишины, —
Ни Марс, ни Геба, —
Жена и небо мне нужны,
Жена и небо.
Года спешат по виражу
Под вспышкой дальней…
Жене и небу расскажу
Свой сказ печальный.
Забыв Бодлера и Басё,
Шепну натужно:
«Жена и небо — это все,
Что в жизни нужно…»
Ну а в небесную страну
Сведет потреба —
Хочу лишь, Господи, жену
Увидеть с неба.
Чтоб убедиться, как — боса, —
Бредет по краю.
И с болью смотрит в небеса…
Зачем?.. Не знаю…
* * *
Дождись меня… Молю — дождись меня.
Не погаси ни лампы, ни огня,
Не торопи ни ночи, ни судьбы,
Пусть лучик озаряет наши лбы,
Склоненные над письменным столом…
Пусть в окна ветер лезет напролом,
Пускай беззвёздна сумрачная высь,
Молю тебя — дождись меня, дождись!
И я дождусь тебя, я буду ждать,
Пока пуста несмятая кровать,
Пока слышны на улице шаги…
Ты только пониманье сбереги,
Что кто-то ждет тебя, что кто-то ждет,
Пока всю ночь за окнами метет,
Пока в ладонях ласковая дрожь,
Пока ты ждешь меня, пока ты ждешь…
Благодарю…
Зое
За то, что любила, за то, что спасала,
За то, что со мною покоя не знала;
За то, что лечила, себя забывая,
За то, что простила, узнав, что другая
Готова делить со мной славу и ложе…
За то, что страдала: «О, боже! О, боже!»
За то, что прошла со мной вёрсты и зимы,
За то, что глаза твои необходимы;
За то, что со мною ты вместе старела,
За то, что ночами ловила несмело
Дыханье моё через шаткие двери,
Страшась преждевременной горькой потери;
За то, что, винясь за былые ошибки,
Я радуюсь той же наивной улыбке;
За то, что в халатике ходишь, зевая,
За то, что ворчишь… И за то, что живая…
* * *
И если я рухну у входа,
Чуток до двери не дойдя,
И следом наступит свобода
От света, любви и дождя,
От рук твоих, глаз твоих, взгляда,
От всех этих споров взахлеб,
От сумрака и листопада,
От капель, упавших на лоб...
Ты знай, что оставил тебе я
Несделанность сделанных дел,
Обманчивость уз Гименея,
Все то, что сказать не успел.
Да, да, не успел... Не сказалось...
А сколько бы нужно сказать!
Как все это быстро промчалось!
И вот роковая печать
Поставлена... Заперты двери,
И кто-то упал на порог...
Ты будешь сильнее потери,
Ты сможешь... Хоть я бы не смог...
Поэтому здравствуй, родная!
И если захочешь, услышь,
Что шепчет снежинка, слетая
На ржавую ветреность крыш.
О чем это — ветка о ветку! —
Морзянят в ночи тополя...
Порадуйся весточке редкой,
Прости, если вздрогнет земля.
Подумай, что просто устала...
Но кто-то же, смерти назло,
Поправил твое одеяло,
Когда оно на пол сползло...
* * *
Спи, ненаглядная… Тихо стекает с пера
Слово горючее, слово совсем не парадное.
Птицы в отлёте… И мне собираться пора…
Но до отлёта поспи же, моя ненаглядная.
Я не жалею… И ты не о чём не жалей.
Слышишь? Листва устилает дорогу шершавую.
Тихо струится ночная листва с тополей…
Я не жалею, что жил, не обласканным славою.
Спи, ненаглядная… В робком дрожании век,
Тихо трепещущих, будто бы чуя неладное,
Бьётся ответное: «Помнишь тот утренний снег?..»
Как же не помнить? Поспи же, моя ненаглядная…
А просветлённой подхватишься ранней порой,
Встретишь звезду, что скатилась меж чёрными ветлами.
Строчку припомни… И двери плотнее закрой…
Тихо присядь… Да подумай про что-нибудь светлое…
* * *
За измены, надменность и
За жестокое: «Знай!»
Покарай меня верностью,
Добротой покарай.
Будет высшею карою —
Не канючить: «Прости…»,
Заглянуть в твои карие
И глаза отвести.
В тридцать лет
Да было ли?
Стекло звенело тонко,
Я слушал, очарован и влюблен,
Как ты шептала: «Не хочу ребенка…
Ведь, хоть немного, нас разделит он…»
Мне тридцать лет…
Морщины огрубели.
Курю… Не спится… Полуночный час…
Кудрявый мальчик плачет в колыбели,
И только он соединяет нас.
* * *
Четвертый час… Неясная тоска…
А женщина так близко от виска,
Что расстояньем кажется дыханье.
И так уже бессчетно зим и лет —
Она проснется и проснется свет,
Сверкнет очами — явится сиянье.
И между нами нет иных преград,
Лишь только этот сумеречный взгляд,
Где в двух зрачках испуганное небо.
А дальше неба некуда идти —
На небеса ведут нас все пути…
На тех путях всё истинно и немо.
Погасла лампа… Полная луна
Ее телесным отсветом полна,
Ее плечо парит над мирозданьем.
И я вот этим худеньким плечом
От боли и наветов защищен,
Навеки защищен ее дыханьем.
Струятся с неба звездные пучки,
А нагота сжигает мне зрачки,
И нет уже ни полночи, ни взгляда.
Есть только эта шаткая кровать —
На ней любить, на ней и умирать,
И между этим паузы не надо…
Коржик
Зое
Промозглый вечер. Все еще зима.
Сопливит март. Обычное начало.
Еще в морозном инее дома,
Но под сугробом что-то зажурчало.
От ветра шапка сбилась набекрень,
И в тоненьких перчатках зябко пальцам.
И тень твоя в мою ступила тень —
Следы бегут, как ниточки по пяльцам.
И мы бредем. По сумеркам, вдвоем —
С тобой в безлюдье, нет, не одиноко.
С трудом себя в витринах узнаём —
Так неохота стариться до срока.
Ты говоришь: «Дойдем за полчаса
До магазина в доме возле парка?
Нам не нужны ни сыр, ни колбаса,
Ни пиво, ни анчоусы, ни старка.
Купи мне коржик... В школьную пору
Он был моей живительной усладой.
Казалось, что без коржика умру...
Припомнилось... Пошли, меня порадуй...»
Заходим. До закрытья пять минут.
Как на помеху смотрит продавщица.
Но коржик нам, конечно, продадут,
На кассе попросив поторопиться.
Ты этот коржик радостно берешь,
И школьницу в тебе я вижу снова.
Не голодна, но вновь в ладонях дрожь,
Как там, на переменке в полвторого...
Тот магазин как пройденный рубеж.
Теперь домой, там ряженка в пакете.
Ладони грею... Ты свой коржик ешь.
И мы с тобою — сгорбленные дети.
И вновь легко шагается с тобой,
И теплоте под горлом нет предела.
Вот и пришли, Григорьевна, домой...
Я подышал, а ты свой коржик съела.
* * *
Моя хромосома. Твоя хромосома…
Ну, чем не основа для общего дома?
Ну, чем не причина, чтоб в стылом июле
Забыть свой халатик на стареньком стуле?
На столик под зеркалом бросить помаду…
А души? В них нету и не было ладу.
Зачем? И не нужно… И слезы не душат,
Когда ветерок этот ужас разрушит.
Лишь в детских чертах повторятся знакомо
Моя хромосома, твоя хромосома…
* * *
Ты только глаз не открывай...
Почувствуй венами и кожей,
Что это я стою в прихожей...
И в сентябре наступит май.
Ты только глаз не открывай...
Ты только глаз не открывай —
Так ближе истина и вечность.
А плеч фарфоровую млечность
Моим дыханьем согревай.
Ты только глаз не открывай...
Ты только глаз не открывай,
Являя в этот мир подлунный
Прозрачность пальцев, трепет юный...
И чувства хлынут через край.
Ты только глаз не открывай...
* * *
Все, как было… С годами не меркнут ничуть
Эта нервная тень, эта светлая суть…
Эту нервную тень всё глазами ловлю,
Эту светлую суть, проклиная, люблю.
И куда ни шагну, в мыслях не обминуть
Эту нервную тень, эту светлую суть.
День погаснет… И вместе шагнут в новый день
Эта светлая суть, эта нервная тень.
Знать, проводят меня и в последний мой путь
Эта нервная тень, эта светлая суть.
* * *
Вослед за покоем приходит всегда непокой —
Затем, чтоб покой нам недолго покоем казался.
Ну, как же теперь мне к тебе прикоснуться рукой,
Когда я рукою к вселенскому злу прикасался?..
Уже заструилась с деревьев линялая медь,
И тучи тяжелые бродят всё ниже и ниже…
Ну, как же посмею теперь на тебя поглядеть,
Когда я глядел на другую — светло и бесстыже?..
Глядел… И казалось, что это и есть благодать…
И снова глядел… И разлукою мучился снова.
Ну, как я посмею теперь тебе что-то сказать,
Когда повторял, что молчание — выше, чем слово?..
Крест-накрест зачеркнут вконец неудавшийся день,
А пульс всё морзянит, что лучшего мы и не стоим.
Луна оскудеет… И солнце взойдет набекрень
Над вечным покоем… Над призрачным вечным покоем.
* * *
О, женских имен нестерпимая музыка!
Как много их было, как мало осталось!
Но каждое делало чуть седоусее,
Но каждое тихо ночами шепталось.
Одни оглушали звучаньем тревожащим,
Другие горчили в набухшей гортани.
— Зачем я их помню? — твердил себе. — Вот еще…
Марина, Валюшенька, Олечка, Таня…
Записки… Улыбочки: «Будьте серьезнее…
Я замужем, мне флиртовать не пристало…».
И долго болело — напрасное, позднее:
«Эльвира…». И глухо звучащее: «Алла…».
А дома ждала меня женщина хмурая,
С глазами, в которых таилось такое,
Что взглядом проплачет: «Какая же дура я!..».
И ходишь, и молишь: «Ну, Зоенька… Зоя…».
Зароешься носом в роскошные волосы,
Смиренно попросишь тряпчонку для пыли…
Тайком к телефону… И тихо, вполголоса:
«Хорошая, вы так давно не звонили…».
Достанешь порою блокнотик зелененький,
Где блеклые строчки видны еле-еле…
Неведомо где и Марины, и Оленьки,
И все телефоны давно устарели.
А в женщине встречной, судьбою зашуганной,
Узнаешь вдруг ту, что казалась святою,
Но женщина только посмотрит испуганно,
И, взгляд опустив, обойдет стороною…
* * *
Женщины, которых разлюбил,
Мне порою грезятся ночами,
С робкими и верными очами —
Женщины, которых разлюбил.
Я их всех оставил… Но они
Никогда меня не оставляли,
Появляясь в дни моей печали
И в другие горестные дни.
Женщины, которых разлюбил,
Мне зачем-то изредка звонили,
Никогда вернуться не молили
Женщины, которых разлюбил.
С расстоянья ближе становясь,
Все мои терзанья разделяя…
Появлялась женщина другая,
Обрывала вспомненную связь.
Женщины, которых разлюбил,
Мне и это, кажется, прощали.
До смерти разлюбятся едва ли
Женщины, которых разлюбил.
* * *
Был к зрелости совсем не долог путь —
Она явилась мне, как божья милость.
Я женскую впервые тронул грудь,
А женщина ничуть не отстранилась.
Я ей шепнул запретные слова —
Она поспешно расстелила плед и
Ничуть не закружилась голова
От первой в жизни чувственной победы.
Я вскорости ушёл… Была полна
Она смятенья —- рада, и не рада…
Не съёжилась упругая спина
От женского растерянного взгляда…
Я думал, что победы — мой удел,
Я пил любовь, не утоляя жажды.
Но лишь тогда и вправду повзрослел,
Когда тот взгляд настиг меня однажды.
Он в спину мне вонзился и прожёг
Одежду, душу цвета снегопада…
Я был силён, но выдержать не смог
Из прошлых лет вернувшегося взгляда.
* * *
Тот мальчик, что себе не изменил,
Заговорив про скорую разлуку,
А после руку, вздрогнувшую руку,
Тебе на грудь неловко положил…
Где он теперь? Куда его судьба
Забросила в непрошенной разлуке,
Кому свои уверенные руки
Кладёт на грудь?.. Та женщина слепа.
Не видит, что он смотрит сквозь неё,
Как сквозь него ты некогда глядела.
Пускай дрожит твоё нагое тело,
Души его не жажди — не твоё.
Он сам себе… Он сам себе чужой,
Чужой рукой твоей касаясь груди.
И он твоим вовек уже не будет,
Он был твоим — но только не с тобой.
И душу ты дарила не ему,
Хотя игриво ласку принимала.
Где этот мальчик?... Нет… Ушёл во тьму.
А что душа? Давно её не стало…
* * *
Нежным звукам вопреки
Так уныло и тревожно.
Дотянуться до руки
Невозможно, невозможно…
Окунуться в небеси
Оказалось много проще.
Знал: «… не бойся… не проси…»
Что просить? И кто возропщет?
Если мысли и слова
Нынче мелочь, а не сила…
Золотая синева
Скорбно даль позолотила.
Но, кромсая естество,
Всё возносится над бездной
Нежных звуков торжество —
Так светло… И бесполезно…
И неможется помочь
Никому в душевной муке.
Только нежность… Только ночь…
Только вздрогнувшие руки.
* * *
Мы расставались… Выла полночь,
Слабело женских рук кольцо.
А я лицо хотел запомнить —
Её любимое лицо.
Что я шептал — всё мимо, мимо…
Взаимно плакали сердца.
Лицо?.. На женщине любимой
От муки не было лица.
* * *
Есть два мгновенья… И в одно
их смешивать не надо,
Тогда над миром не взойдёт вселенская заря,
Когда на склоне января —
ни шёпота, ни взгляда,
Лишь это старое кино, просмотренное зря.
Есть два касания… В одном —
наив и трепетатье,
Когда ещё не выдал взгляд туманные мечты.
В другом стремление одно —
ускорить расставанье,
В момент разрушить или сжечь последние мосты…
Касанье рук, холодный взгляд,
шальное дуновенье,
Порыв на новую сменить всё ту же суету…
Всё остальное — третий миг,
мгновенное мгновенье,
Когда шагаешь из кино к сожженному мосту.
* * *
Как всё обманчиво и зыбко:
И страсть, что тайно-горяча,
И эта бледная улыбка,
И белый ангел у плеча.
Как всё в стремительном мельканье
Смешалось: музыка и тлен,
И это робкое касанье,
И белизна твоих колен…
Как всё томительно и резко:
Небрежный взгляд из-под ресниц,
Струенье платья, занавеска,
Печаль нечитанных страниц.
О, боже мой! Какая сила
В касанье плеч, в сиянье глаз!..
Жаль, что не с нами это было…
Не в этой жизни… Не сейчас…
* * *
«Свеча горела…»
Борис Пастернак
Дрожат небесные лучи
Меж тонких веток.
Судьбу с реальностью сличи —
И так, и этак…
Мерцает тихо вновь и вновь
Средь снегопада
Свеча-судьба, свеча-любовь,
Свеча-отрада.
И невозможно оторвать
Свой взор усталый,
Следя — струится благодать
Над снегом талым.
Всё бренно… Ниточка слаба,
Но длят мгновенья
Свеча-печаль, свеча-судьба,
Свеча-прозренье.
Куда ни глянь, чего ни тронь —
В любовном стоне
Пусть тонет женская ладонь
В мужской ладони.
И пусть не меркнут в толще лет,
Средь лжи и смрада,
Свеча-закат, свеча-рассвет,
Свеча-отрада…
* * *
Милый голос воскреснет
Средь бессонной ночи.
Научи меня песне,
Научи, научи!
Чтобы в долгой разлуке
Возносились в зенит
Эти робкие руки
И шелковость ланит.
Чтобы слышалось вечно,
Всё бунтуя в крови:
«Всё конечно, конечно…
Кроме этой любви…»
Чтобы вторили снеги,
К нам летя с высоты,
Этой утренней неге,
Где слова — золоты.
Чтобы снова воскресли
Те слова и припев.
Научи меня песне —
Нараспев, нараспев…
Пусть мне снова приснится,
Что приснилось сейчас.
Будет песня светиться
Уголочками глаз.
Чтобы гладили звуки,
Просто так, без вины,
Эти женские руки,
Что ко мне холодны.
Чтоб в предсердии левом
Трепетало сильней:
«Мне б остаться припевом
К вечной песне твоей!..»
* * *
Какие свиданья? Какие объятья?
Какое сиянье влюблённых очей?..
Мне просто запомнилось белое платье
И узенький бантик на левом плече.
Мы что-то серьёзное с ней обсуждали
Среди посвященного знаниям дня.
И я всё кивал, не вникая в детали…
Но локоть случайно коснулся меня.
И только… Мы дальше — опять про науку.
И что-то я, кажется, ей отвечал.
Но сердце запомнило тонкую руку
И узенький бантик, что лился с плеча.
А после гадал я в порыве несмелом,
Да так, что морщинка набрякла у рта,
А что же такого в том бантике белом,
Что так обожгло прикасанье тогда?
* * *
Неужто возможно? Конечно, возможно
О чём-то спросить у неё осторожно.
Дождаться ответа, заранее зная,
Что есть между вами искринка сквозная.
Что в эту минуту ей тоже тревожно,
Что хочет спросить у тебя осторожно,
Дождаться ответа, заранее зная,
Что есть между вами искринка сквозная.
Как это зовётся? Я знаю не много,
Когда на двоих и тоска, и тревога,
Душою к душе — через все расстоянья,
Когда совпадают и страсть, и желанья,
Когда не помеха дороги кривые,
Разлука и все пояса часовые.
И даже возможно, конечно, возможно
О чём-то спросить у неё осторожно,
Дождаться ответа, заранее зная,
Что есть между вами искринка сквозная.
* * *
Гоня простуду на губе,
Ты выпьешь чаю…
А я скучаю по тебе,
Опять скучаю.
Ты рассердишься: «Что опять?..
Ну, что?.. Чего ты?..
Мне просто некогда скучать —
Полно работы.
Ведь я же есть в твоей судьбе…
Не понимаю…»
А я скучаю по тебе,
Опять скучаю.
Снег, покалеченный дождем,
Налип на брусья.
—Давай, — ты молвишь, — подождем…
Чего дождусь я,
По той же стоптанной тропе
Шагая с краю?..
И я скучаю по тебе,
Опять скучаю…
* * *
Черта… Забвения печать
В просторе пегом…
Исчезнуть?.. Или снегом стать?..
Я стану снегом!
Чтоб вьюга закружила всласть
Под ветер грубый.
Хочу снежинкою упасть
Тебе на губы.
Чтобы хмелея без вина,
Не сняв косынку,
Ты удивилась — солона
Одна снежинка…
То просто вымолив себе
Твою простуду,
Я буду таять на губе,
Я таять буду…
* * *
«…одной звезды я повторяю имя»
Иннокентий Анненский
Был мне голос, что там, вдалеке,
Где и небо, и звёзды другие,
Ты уснула с ромашкой в руке,
И почувствовал трепет руки я.
Мне ни звёзд, ни мгновений не жаль.
Ход небесный ничем не нарушу,
Лишь бы ночь не струила печаль
На твою беспечальную душу.
* * *
Опять в конце, всё было, как в начале —
Мы думали о близости едва ли,
Хоть чувства накалялись, как спирали,
И обжигали взгляды, как спираль.
Но всё-таки чего-то не хватало —
Для вольностей нам было воли мало,
И кольца золочёного металла
Твердили про запретную мораль.
Дыхание не делалось ровнее…
Я всё старался выглядеть умнее…
Твой медальон, мерцающий на шее,
Загадочности только добавлял.
Казалось мне, что в этом медальоне
Таится теплота твоей ладони,
И что ладонь твоя меня не тронет,
Пока на шее бдительный металл.
Ты, с придыханьем, что-то говорила…
Так было хорошо, так сладко было,
Что забывался этот быт постылый,
И что часы показывают семь…
А это значит, что прощаться скоро,
Что о любви не вышло разговора —
Наговорили чувственного вздора,
О близости не думая совсем.
И что осталось в памяти бессонной? —-
Наивный взгляд очей твоих бездонных,
Нагих деревьев шёпот заоконный
Да в чайнике остывшая вода.
Прощальный жест…В трубе метель завыла,
Всё в жизни снова сделалось немило.
Но, если это всё не близость было,
То я не знаю, что это тогда.
* * *
Давно не ревную, давно не ревнуют меня,
Но все же порою накатит в минуту иную…
И женские очи являются, сутки длиня,
И я эти очи к очам позабытым ревную.
Берешь фотоснимок, на трещинку молча глядишь,
А кромка резная шершавит ладонь осторожно.
Умолкшие звуки сливаются в гулкую тишь,
И в этой тиши и тревожно душе, и острожно…
Не нужно ответа… Давно постарели уста.
На фото и та же улыбка, и та же тревога.
И вдруг понимаешь, что снимок хранил неспроста,
Хоть юность вдали и всё ближе до Господа Бога…
И только под утро ты снимку прошепчешь: «Пока,
Теперь я не скоро твою позабытость нарушу…»
Всё тот же анапест… Всё так же тревожна строка…
И женские очи глядят в заскорузлую душу.
* * *
Мне помнятся едва-едва,
Сквозь век, обманчивый и душный,
Твои черты, твои слова,
Твой тихий голос равнодушный.
Не звал, не клялся, не просил,
Запомнив, как свистя без лени,
Листвою ветер обносил
Твои надменные колени.
И было в общем-то не жаль,
Что обращались в пенье птичье
Твоя тоска, твоя печаль,
Твоё слепое безразличье.
Когда же в тёмное окно
Стучала ветка осторожно,
Мне было зябко и темно,
И вновь мучительно-тревожно.
И повторял я, чуть дыша,
Страшась, что худшее случилось:
Моя любовь… Моя душа…
Моя единственная милость…
* * *
Хоть словом мучусь и дышу,
И мучусь снова,
Но то, что я тебе скажу —
Всего лишь слово.
Напрасно Господа молю,
Темно и пусто.
А то, что я тебя люблю —
Всего лишь чувство.
Густую капельку со лба
Смахну невольно.
А от того, что не судьба —
Всего лишь больно.
Мечталось, но не довелось,
Закрылась дверца…
А что в груди разорвалось—
Всего лишь сердце.
* * *
Я помню холодные женские руки,
Вечернее платье, разбитый бокал,
Коротенький миг — от любви до разлуки,
И слово, что зря на ветру расплескал.
Неверный, замедленный блеск снегопада,
Снежинку, рассекшую стынущий взгляд,
И губ единенье… И это: «Не надо…»,
И робкий порыв убежать в снегопад.
Я силился что-то сказать… Не хватало
Ни слов, ни дыханья, ни слез из-под век…
И длинное платье с крылечка сметало
За эти мгновенья нападавший снег…
А после, оставшись один с этой мукой,
Гадал, повторяя: «Душой не криви…»,
Что ранит сильнее — любовь пред разлукой,
Иль память, в разлуке, о прошлой любви?
* * *
Уже сочится строчка по стеклу,
Записанная влажными словами.
Продышан круг… И катятся во мглу
Слова о том, что было между нами.
Куда уйти? Уйду глазами в стынь,
Горяченностью лба — в сугроб ладони,
Остывшим телом — в белизну простынь,
В немой простор, что вечности бездонней…
Зачем кричать?.. О тихом говорю.
По рёбрам бьёт душа под зябкой кожей.
И всё грозит: «Посмотришь, отгорю
И стану лишь на искорку похожей».
Да будет так… Не надобно грозить.
К ударам изнутри привычно тело.
Дай белых ниток!.. Обрываю нить.
Светло руке… А нитка потемнела.
* * *
Д.К.
Ты смотришь сквозь меня…
Превыше всех пророчеств,
Превыше вечеров у зябкого огня,
Когда нельзя на «Вы»,
Когда не помнят отчеств…
Обидно и светло
Ты смотришь сквозь меня.
А я забыл слова,
Я помню только звуки…
Дыхание — и то забилось под гортань.
Ты смотришь сквозь меня…
Без горечи, без муки.
Так смотрит пустота в простуженную рань.
И холодно глазам,
И холодно ресницам…
Молчанием своим молчание длиня,
Ты смотришь сквозь меня,
Чтоб снова мне присниться,
И в том, грядущем сне,
Ты смотришь сквозь меня.
* * *
Любовь от боли отличить не в силах,
Я умирал… И умер бы, но ты
Твердила, что я зря боготворил их —
Твои, почти что детские, черты.
Я не прозрел… Я просто стал взрослее…
Теперь превыше празднеств и обид
Не женский смех на сумрачной аллее,
А женский плач — тихонечко…навзрыд.
Когда в ответ ни окрика, ни слова,
И даже гулкий воздух одинок.
И лишь больною ночью, в полвторого,
Тебе вернет дыхание звонок.
И ты, опять запутывая роли,
С душою, как расстроенный бемоль,
Любви не сможешь отличить от боли —
И там — болит, и это — только боль…
* * *
До первых слёз, до первого обмана,
До первой лжи ревнивых женских рук,
До звука, что явился из тумана,
До тишины, прервавшей этот звук;
До отблеска, до отсвета, до вскрика,
До первой боли — слева, под ребром,
До скользких лиц, взирающих безлико,
Но всё равно спешащих напролом;
Уже я знал, спиною время слыша,
Что полыхнёт морозом у плеча,
Что будет звук взлетать всё выше, выше,
С собою отсвет боли волоча.
Что полоснёт в груди — внезапно, слева,
И тишина поспешно сменит звук,
И женщина — давно не королева! —
Рук разомкнёт ревнивый полукруг.
Я это знал… Я это кожей слышал,
В окно к любимой за полночь стуча.
Но дождь в ответ бежал по гулким крышам,
И всё не гасла робкая свеча.
* * *
Н.К.
Метель заплакала взахлёб,
А ты глядишь, полураздетый,
Как там, под лампой, женский лоб
Мерцает вымученным светом.
Так озаряется луна
Движеньем солнечного диска.
Так выпь, безумия полна,
Кричит от сумрачности близко.
О, этот лоб! О, этот свет,
От потолочья отражённый,
Что чуть колеблется в ответ
На этот взгляд заворожённый!
И чудится, что много лиц,
Среди безоблачной дремоты,
Где шелест выцветших страниц,
Где смолкла музыка… И ноты
Лежат неровной чередой
На чуть расстроенном рояле,
Где звуки прячутся зимой,
А летом вовсе не играли.
И ничего другого нет —
Есть только память о разлуке,
Да этот лоб… Да нервный свет…
Да эти вздрогнувшие руки.
* * *
«Так лучше… По живому… Резко…
Пока нас чувство не сожжёт,
Пока — без возгласа и всплеска —
Нас не увлёк водоворот…»
Услышал… Выбежал из дома
И враз почувствовал — уже
Напрасно резать по живому,
Когда всё мёртвое в душе.
* * *
Ты всё сказала поутру,
Ты всё сказала.
Слова порхали на ветру,
Их было мало.
Их было восемь или семь…
Паря невольно,
Они не ранили совсем,
Но было больно.
От напряжения звеня
И от печали,
Они летели сквозь меня,
В груди кричали.
И, виноватый без вины,
Всё шарил дверь я.
И что-то ныло — от спины
До подреберья.
Рука скользнула по руке —
Хоть напоследок.
И что-то меркло вдалеке
Меж чёрных веток.
И что-то вспыхивало вновь,
Маня безлико.
И было тише, чем любовь,
Но громче крика.
Ты уходила налегке,
Не верил в ложь я.
И серебрилась на листке
Слезинка божья.
Скрипело старое крыльцо,
Что всё пропало.
И лишь одно твоё лицо
Не угасало.
* * *
Всё просто… Всё можно попробовать снова.
Всего лишь цепляется слово за слово.
Всего лишь цепляются звуки за звуки,
Всего лишь к рукам простираются руки.
А после, мучению равновелика,
Певучая речь возникает из крика.
И слово летит через грозы и слякоть.
И плакать не стыдно, и стыдно не плакать…
Чтоб ниточка лопнула, нужно так мало —
Быть может, ты что-то неловко сказала?
А, может быть, я пониманьем не вышел,
И просто не понял тебя, не дослышал?
Неловко ответил не лучшей из строчек,
А ты не дослышала, сжавшись в комочек…
Всё сложно…Всё сложно попробовать снова —
Звонком разбудить в половине второго.
И в трубку молчать, слыша только дыханье…
Речей всех речистее это молчанье.
И света светлей… И разлучней разлуки…
И только к рукам простираются руки…
* * *
Довольствоваться малостью
на призрачном веку —
Ни болью, ни усталостью
тебя не отвлеку.
Ни завистью, ни подлостью,
ни ложью, например.
Ни внешней старомодностью
изысканных манер.
Ни ласки и ни жалости
не жажду, коль не люб.
Лишь на прощанье — алости
твоих соленых губ.
Чтоб верил — время катится,
забыв про твой наив.
Чтоб помнил — если плачется,
ты жив еще, ты жив…
* * *
Она всего лишь руку убрала,
Когда он невзначай ее коснулся.
Он пересел за краешек стола…
Налил фужер… Печально улыбнулся.
Она в ответ не выдала ничуть,
Что прикасанье обожгло ей кожу.
Сказала тихо: «Поздно… Как-нибудь
Увидимся… Я вас не потревожу…»
И поднялась… Напрасных мыслей рой
Пульсировал артериею сонной.
Ушел он… С обожженною душой…
Ушла она… С рукою обожженной…
* * *
Предаст любимый —
придет страданье.
Придет страданье —
постигнешь душу.
Постигнешь душу —
навек прозреешь.
Навек прозреешь —
любовь узнаешь.
Любовь узнаешь —
предаст любимый.
* * *
Таков удел — любить издалека,
Мгновенья счастья изредко воруя,
Когда меха спадают и шелка
В неодолимой жажде поцелуя.
Когда она дрожащею рукой
Зароется в твоих волос небрежность,
Шепнув чуть слышно: «Мой любимый, мой…» —-
Вложив во вздох неотданную нежность.
Но, след зубов впечатав на бегу
В твоё плечо от страсти и томленья,
Она вдруг вскрикнет: «Время… Не могу,
Бегу, родной, к чему мне подозренья?..»
А, через день, неделю или год
Вы встретитесь прилюдно в час досуга.
Она тебе легонечко кивнёт,
И ласково прильнёт к плечу супруга…
* * *
Такое вот имя — Ирина, Арина…
Слегка — журавлино, слегка — голубино,
Слегка снегопадно, слегка февралёво,
Но вечно — небесного чувства основа.
Ирина — Арина… Ирина — Арина.
Глаза обманувшие смотрят невинно.
А как вы хотели, чтоб очи глядели,
Когда в них горят золотые апрели?
Ирина — Арина, Ирина — Арина…
О, как бы скрипела под нами перина,
Когда б ты явилась, безбрежно нагая,
К себе — от себя — стороной убегая…
Ирина — Арина… Как шепчутся звуки
Моих непростительных боли и муки,
Как жаждется имя шептать, задыхаясь,
И снова грешить — не стыдясь и не каясь.
Ирина — Арина… Взгрустнулось немного.
Мне поздно влюбляться… И ты — недотрога.
Напрасные грёзы во всем виноваты.
И нет никого… Только простыни смяты…
* * *
Луна… Дорога… Снег… Ирина…
Промозглая ночная тишь.
С метелью слившись воедино,
Ты оглушительно молчишь.
Как будто сказанное прежде
Враз обратилось в забытьё,
И кто-то в нищенской одежде
Казнил дыхание твоё…
Мне не понять немые речи,
Шагов кричащих не понять.
Легла на худенькие плечи
Тоски согбенная печать.
Белёсой ночи одеяльце
Дырявит ветер-суховей.
Порыв, другой… Застыли пальцы
У тихой спутницы моей.
Дыханье сбилось беспричинно,
За пеленой не видно крыш.
Луна… Дорога… Снег… Ирина…
В ночи грохочущая тишь.
* * *
Ты помнишь, как тихо стояла у двери,
И запах гортензии шёл от окна,
Собой заглушая всё то, что измерить
Нельзя в эту чёрную полночь без дна.
Ты помнишь — держали беспомощно руки
Такую совсем бесполезную шаль…
Превыше беспамятства, выше разлуки
Казался сосульками сшитый февраль…
Какой-то ненужный звонок телефона:
«Нет-нет, вы ошиблись, здесь нету Марин…»
И голос, что в трубку шепнул полусонно:
«Ну, пусть не Марина… Я тоже один…
Давайте знакомиться… Можно? Приеду?
С собою икры и вина захвачу…»
А ты разрыдалась, не кончив беседу,
И нервно ответила: «Нет, не хочу…»
Ты помнишь, как лампа стыдливо мигала,
Когда он приехал сквозь слякоть и водь …
А утром ты долго трясла одеяло
С балкона, твердя: «Виновата, Господь!»
Ты помнишь?.. Слезинкою полночь огромню,
От памяти больше печаль не тая…
Ты помнишь?.. Но я-то зачем это помню,
Как будто и вправду я память твоя?
И сколько бы ты вытрясать ни старалась
Меня, вместе с пылью, из всех одеял,
Ушёл я не весь… Хоть пылинка осталась…
Ты тихо рыдала, я рядом стоял.
Твоя полутень проступала из мрака.
Ты помнишь?.. Всё слышится мне до сих пор,
Как ты повторяла: «Я злая собака…
Рычу и кусаюсь… Держите забор!»
* * *
Не с тобою милая… Пусть болит!
Лишь не стой — закружишься! — на краю.
Всё тебе немилая объяснит —
Про твою слезиночку, про свою…
Как ждала тебя она, не спала,
Не смыкала выплаканных очей.
Как от ветра мальчика родила,
И теперь он ветреный… И ничей…
Ты в глаза немилые робко глянь!
Видишь? Тяжко дышится… Через раз…
Если сможешь, душу свою достань
Из бездонных омутов этих глаз.
А не сможешь — вспомни, что где-то там,
Нашептавшись имя твоё в ночи,
Тихо плачет милая по утрам,
И велит немилому: «Помолчи!..»
* * *
Жизнь изломает и согнёт…
И дух измученный не молод,
И у тебя на сердце лёд,
И у меня такой же холод.
Но не порвать нам эту связь,
Когда, и на девятом круге,
Мы, так же истово бранясь,
Давно растаяли друг в друге.
* * *
Эх, неужели, неужели
Моя любимая в постели
С каким-то странным человеком,
Который ей — законный муж?..
И отражается во взгляде
Его — со страстью! — бога ради…
Не вырывается… Не бьется…
И улыбается к тому ж…
Ведь повторяла: «Милый… За́ю…
Тебе я с мужем изменяю…
И всякий раз потом — без кожи! —
Днем перед зеркалом реву.
Как будто солгала святому…»
А я мечусь, мечусь по дому —
Зачем-то пью, зачем-то плачу,
Зачем-то грежу наяву.
Он обхватил ее за плечи…
К чему, к чему мне эти речи?
Они ведь венчаны… Всевышним
Она назначена ему.
Без счета чарку поднимаю,
Но все равно не понимаю —
Ну, почему такая мука,
Ну, почему?.. Ну, почему?..
За стенкой воет ветер зимний
И от себя куда уйти мне?
Моя… Любимая… Другому
Дари́т судьбу и бытиё.
Я — третий лишний… Хата с краю…
Молю… Зову… Не понимаю,
Зачем сквозь боль и расстоянье
Ловлю дыхание твое?
* * *
И опять гололед…
Триста верст добираться до дому.
Только хрип в телефоне:
«Замерзла в холодном авто…»
Волноваться могу…
Но приедешь ты все же к другому.
И его поцелуешь…
И он с тебя снимет пальто.
Спросит: «Что там и как?
Удались ли вчерашние планы?»
Про метелицу буркнет,
что белая, белая, бе…
Скажет: «Чай заварил,
Как ты любишь — густой и медвяный…»
И тяжелую руку
на плечи положит тебе.
Так бывало не раз —
Всё обыденно… Вечно… Знакомо…
Все банально и просто —
детали, конечно, не в счет.
А я буду твердить:
«Хорошо, что ты все-таки дома…
Очень холодно… Вьюга…
Да этот еще… Гололед…»
Буду губы кусать:
«Сколько можно?... Достаточно… Финиш…
Что даровано роком —
попробуй любовью исправь…»
И стонать, и мечтать,
что ты руку его отодвинешь:
«Извини, я устала…
Не нужно сегодня… Оставь…»
Все понятно давно…
Только мне ничего не понятно.
Столько раз повторялось,
а я все понять не могу:
Отчего эта боль?..
Отчего эти черные пятна
Всё рябят и мерцают
на белом январском снегу?
* * *
Всё нынче поздно… И летать,
И плакать поздно.
Есть неземная благодать
В ночи беззвёздной.
Есть стол… Есть горькое вино.
Темно и тихо.
Мерцает дальнее окно,
В котором лихо.
Там тихо женщина одна
Стоит за шторой.
Там свет неверный от окна,
Пропахший ссорой.
И на душе её черно,
Ликует лихо.
Есть стол… Есть горькое вино.
До боли тихо.
И взгляд мой, истово крича,
Летит сквозь муку.
Два наших взгляда, два луча,
Поют разлуку.
И где-то, выше, чем печаль,
Они скрестятся.
И, всколыхнув ночную даль,
Назад умчатся.
Умчат стремительно назад,
Двоя потерю.
Но мне останется твой взгляд…
Я взгляду верю.
* * *
Веранда. Полдень. Дождь отвесный.
На всём напрасности печать.
И мне совсем не интересно
От женщин письма получать.
Хотя лежит на стуле венском,
Не раз прочитано, не два,
Письмо, где крупный почерк женский,
Где очень грешные слова.
Грешил… Грешу… И словом грешным
Меня случайно не пронять.
Но этот голос безутешный
Мне вдруг почудился опять.
Как не поверить этой муке,
Не отозваться, не дерзнуть?
А эти скрещенные руки,
Напрасно прячущие грудь…
А этот ворот, ставший тесным,
Ладонь, где жилки — на просвет?
Веранда… Полдень… Дождь отвесный…
И этим письмам — тридцать лет…
* * *
Полусвет… Моя тень на стене
Твоей тени коснуться посмела.
Сквозь обои, на той стороне,
Проступили два любящих тела…
И крестилась старуха: «Свят!.. Свят!..»,
Что с видением делать, не зная.
И качала двух сонных внучат,
Их полой от стены закрывая.
Ну а там, где по стенке пошла
Злая трещинка, странная сила
Разделила и наши тела,
И с тобою навек разлучила…
Я давно уже стал домовит,
Дочь старухи — заходишь — зевает.
Но, как мать, все на стенку глядит,
И, крестясь, от внучат заслоняет.
* * *
Всё забудется — серые зданья,
Ночь… Безлюдие… Ты в неглиже…
И прощание после прощанья
С той, с кем прежде простился уже.
А запомнится то, что не броско.
Буду помнить в своем далеке
Серый фартук в рябую полоску
И морщинку на бледной щеке.
А еще — как прозрачный и юркий
Мотылек в паутину забрел,
Да отбитый кусок штукатурки,
Женской туфелькой втоптанный в пол.
Всё забудется… Люди и лица…
И влюбленность… И муки… И прыть.
Одному никогда не забыться —
Как я это пытался забыть.
Потайная любовь
Взглянула… Слегка задрожали ресницы…
Всего на мгновенье… Заметил лишь он —
Который ночами тревожными снится…
Сказал: «Заждались…» И опять в телефон…
Потом подошла с поцелуем хозяйка —
Такому родному — родная жена.
Сказала с улыбкой: «Любимый, подай-ка
Столовый прибор и фужер для вина!»
И гостье в тарелку спеша то и дело
Ещё подложить угощений своих,
Для вида отвлёкшись, глядела, глядела
На тайные взгляды вот этих двоих.
Она же, и взора поднять не решаясь,
Хвалила хозяйку, убранство стола.
За то, что разлучница — внутренне каясь! —
Счастливицей, взгляд его встретив, была.
С вишнёвым вареньицем выпили чая,
Чуток поболтали почти ни о чём…
В передней, неловко пальто надевая,
Родного плеча чуть коснулась плечом…
Простились… И полночью этой бескрылой
Двум женщинам лишней казалась кровать:
— О боже, зачем я туда приходила?
— О боже, неужто влюбился опять?..
* * *
То ли ангелы так щедры,
То ли распорядился Бог —
Стала ты мне родней сестры,
Плоть без кожи, сплошной ожог.
И, тревогою вновь объят,
Кожу с криком с себя содрав,
Стал тебе я родней, чем брат,
Укротил свой тяжёлый нрав.
И житейской бредут тропой,
И о страсти молчат опять,
Два бескожих… Как брат с сестрой…
Рану к ране страшась прижать.
* * *
Под пеленою хмурого дождя
Едва чернеет смутная дорога,
От бренных мыслей к Богу уводя,
И в бренность приводящая от Бога.
Что нам осталось? Несколько часов,
Помноженных на таинство речений…
Уже я слышу, слышу этот зов,
Что выше всех прикрас и отречений.
Пора прощаться…Ты мне не сестра —
За чаем — ночью — можно лишь с сестрою.
Да, ты нежна…И ты ко мне добра,
Но я — без чувства — доброты не стою —
Последний вздох…Печальница моя,
Венчальницей не ставшая моею.
И у фаты истрепаны края,
И я ничуть о прошлом не жалею.
А ты оставишь белое шитье,
И я перчатки черные заброшу.
А дальше — тишь, где каждому свое —
Иль тяжкий груз, иль тягостная ноша.
* * *
Душа чернеет изнутри,
Как вишня с косточкой гнилою.
Чернеет… Я тебя не стою…
Чернеет… Что ни говори …
Чуть слышно слово прошептать,
Измучиться… Навзрыд заплакать.
Под кожурой всё та же мякоть,
Но горько сделалось опять.
И я гляжу в пустую высь
И думаю — когда нас двое,
Душе — душа, гнилью — гнилое,
Но косточкой не подавись…
* * *
Не ты ли там с кошёлкой рисовой
Бредёшь средь сумрака и лжи
И тихо молишь: «Не записывай
Слова… Заветное скажи…»?
Не ты ли это блузкой серою
Умеешь взоры погасить,
Безмолвно повторять: «Не верую…»,
Не лгать…
Не плакать…
Не просить?..
Не ты ли это, взгляд потерянный
От лиц стараясь отвести,
Всегда одна… Шаги размеренны…
И камень пучится в горсти?
Не ты ли?.. Я с ведёрцем вылитым
Стою, тая свою вину,
И всё шепчу: «Не ты, не ты ли там?..»
А вижу Родину одну.
* * *
Ночничок тусклее ночника,
Речка мелководней, чем река.
Черный год длиннее, чем года,
Горе пострашнее, чем беда.
Простачок хитрее, чем простак,
Пустячок смешнее, чем пустяк.
Вечера короткие длинны,
А длина короче ширины.
Клялся не позвать, но все зову
В белый полдень черную вдову.
Пусть войдет… И двери на крючок…
И зачем-то тлеет ночничок…
* * *
Мне не спрятать сейчас ни лица и ни глаз,
Ни в минуты прощанья, ни в миг озаренья.
Всё трещало не раз, всё сгорало не раз…
Человек — это всё ж единица горенья.
Эта песня твоя… Даже взгляды тая,
Я шептал, что тебе повторю я едва ли…
Боль разлуки — моя… И печалился я.
Человек — это всё ж единица печали.
А, когда ты ушла, от угла до угла
Я ходил и бессильно заламывал руки.
И текла из угла беспросветная мгла…
Человек — это всё ж единица разлуки.
Но остался твой свет… Только в горечь одет,
Век летит… И горьки мои воспоминанья.
Столько прожито лет!.. Скрип калитки в ответ.
Человек — это всё ж единица страданья.
Где-то колокол бьёт… Милый голос поёт.
Выпью чарку вина… Прошепчу тебе что-то.
Будет голос с высот звать в последний полёт…
Человек — это всё ж единица полёта.
* * *
Помолчи… Но молчаньем судьбы не гневи,
Позабудь, как нам сладостно было.
Говорить о любви?.. Что сейчас о любви?
Ты ведь первой меня разлюбила.
А теперь сентябрит… Нервно птицы кричат,
Машут крыльями, вдаль улетая.
И дождливой тоской закручинился сад,
И кружится тоска золотая.
Мало тусклых огней… Стали воды темней,
И ночами почти что беззвёздно.
Отрыдала любовь… Поздно думать о ней.
И не думать, конечно же, поздно.
Шепчут капли дождя: «Уходи, уходя…»
Мраку — мрак, а дороге — дорога.
Остальное — лишь пепел, лишь след от гвоздя,
О забытой тревоге тревога.
Потому и ушедшего лучше не тронь.
Я — иной… И ты стала иною…
Всё — зола… Из золы не родится огонь,
А родится — вновь станет золою.
* * *
А.К.
Что-то случилось на той стороне
Где журавли улетают до срока…
В черное время на черной стерне
Белым журавликом быть одиноко.
Вот и возносятся в тусклость небес,
Чтоб еще раз увидать с разворота
Мокрое поле и сумрачный лес,
Да за откосом — туманное что-то…
Будто навеки запомнить хотят,
Не уповая на миг возвращенья,
Женский зеленый обидчивый взгляд,
После которого нету прощенья.
Будто им чудится — наперерез
Вечному, нудному зову разлуки,
Светлая музыка с темных небес
Медленно капает в женские руки.
* * *
Ты воротишься в пламенность зрачков,
Душа моя, не верящая в чудо.
И будет этот день вдвойне суров —
Суровей, чем любовная остуда.
Ты воротишься в кличи журавлей,
Душа моя, привязанная к дому.
Легко кружа над ржавостью полей,
Минувшего не видя по-другому.
Ты воротишься… Только воротись,
Преодолев мелодию пространства.
И близью станет завтрашняя близь,
Не знающая лжи и постоянства.
Как хорошо! Как сладко!.. Почему
Туманен гул с небес и колоколен?
Но этот свет, давно презревший тьму…
Но этот дух, что искренностью болен…
Не прекословь! Бреди, пока бредешь,
Мирское исполняй предназначенье.
И не гадай — откуда эта дрожь
И стылых глаз высокое свеченье?
* * *
И страдать, и мучить — все умеешь,
И глаза туманить пеленой…
Вознесусь, а ты не овдовеешь…
Приросли… Но муж-то я чужой…
Не заплачешь — кто тебя осудит,
Что лицом не сделалась черна?
И не мне судить, что после будет —
Ты ведь все же мужняя жена…
Все пройдет… Не мучайся виною,
Если боль подкатит наконец:
«А случись подобное со мною?..
Кто он был бы?.. Муж или вдовец?..»
* * *
Пусть будущее зыбко, как свеча,
Где огонек колеблется молитвой,
Есть только свет от белого плеча,
Есть только память, взрезанная бритвой…
Вновь накатило… Снова отошло…
Греховный взгляд… Божественное тело.
И от плеча так сделалось светло,
Что все вокруг мгновенно потемнело.
Две женщины… А между ними — мгла,
Но есть в обеих царственная сила.
Две женщины… Одна из них ушла,
Вторая — никогда не приходила…
* * *
В напрасном мире полусонном
Всё чудится, что вижу я,
Как над стремительным вагоном
Восходит звездная струя.
Чуть извивается… Искряще
Насквозь пронзает облака.
И крестит лоб ненастоящий
Ненастоящая рука…
Мне это чудится… Но светом
Едва колеблема в ночи,
Нисходит тень… Зачем об этом?..
Зачем об этом?.. Помолчи…
Ведь жизнь устроена зеркально —
То, что бесценно, то тщета…
Печален я … И ты печальна…
И между нами пустота.
Проходит всё… Сотрутся лица.
Но ослепит ночной порой
Тот свет, что истово дробится
В твоей слезинке золотой.
* * *
И снова странное в природе,
И снова муторно… И грязь…
И снова женщина уходит,
Слезою горькою давясь.
И снова лестница скрипуче
Качается, шагам назло.
И рушится с небесной кручи
Дождя гремучее весло.
А тени сделались короче…
Печалью обжигая взгляд,
Нам птицы дальнее пророчат,
И оставаться не хотят.
Они кричат, роняя властно
Перо на мокрый бересклет,
Что всё напрасное — напрасно,
А не напрасного и нет…
И в этот час душа смятенней.
Промозгло… Дует из угла…
И только тени, только тени,
Да мысль, что женщина ушла.
* * *
Ничего не получится, милая,
Разве только поплакать в рукав,
Да заслушаться речью унылою,
Да обняться, приличья поправ…
А иного, увы, не предвидится —
Люди злы и всесильна молва.
Не пророк я … И ты не провидица…
И давно бесполезны слова.
Потому-то тропинкою узкою
Мы — от взглядов подальше — брели.
Набухала под пестрою блузкою
Двуединая сущность земли.
Набухала… Ладони мне нежила,
Им даря шелковистую дрожь.
Года мчат, а мы в общем-то не жили,
И что ждет впереди — не поймешь.
А пока ты идешь, как попутчица —
Стороною, глаза опустив…
Ничего-то у нас не получится,
Все мечты — полудетский наив.
Что хотеть? Не хватило хотения,
Не хватило счастливых минут.
Видишь? Двое идут в отдалении…
Не боятся… Обнявшись идут…
* * *
Высокая полночь… Ни вскрика, ни тела.
Мы будто у бездны на самом краю.
Ты просто молчанья от бездны хотела,
А я по касанью тебя узнаю.
Мы нежным касанием бездну остудим,
Спугнем над обрывом не пуганных птиц.
Былое припомним… Себя позабудем,
И небо наколем на трепет ресниц…
Прощаясь, обнимемся дважды и трижды,
А больше не нужно, все лишнее — ложь.
И в бездну безвольную не полетишь ты,
А звездно и радостно в небо вспорхнешь.
Тяжелые камни с обрыва сорвутся,
Дробясь на песчинки у бездны на дне.
Я буду к тебе в поднебесье тянуться,
А ты — с поднебесья — тянуться ко мне.
И весь без остатка, до донышка, весь я
В той шири, где ты укротишь небеса…
И будет о бездне рыдать поднебесье,
А в черную бездну — стекать небеса…
* * *
Там, на изломе крика и любви,
А может быть и жизни на изломе,
Меня своим ты больше не зови —
Тобою полон дом… И пусто в доме…
Тебе одной, печальнице моей,
До сей поры всё так же непонятно,
Чей это плач — в ночи, из-за дверей?..
Что за слова бормочутся невнятно?
Всё знает ночь… Одна сплошная ночь,
Что ослепила дух на две недели.
Которую не в силах превозмочь
Ни свет зари… Ни белый свет метели.
Она явилась, плечи мне вдавив
В пуховую раздумчивость подушки.
И сердце застучало — на разрыв,
И заструились медленные стружки…
Всё, как всегда — не бойся, не проси…
Но гложет чувство, зло и неминуче —
Чтоб вознестись туда, на небеси,
Вначале упади, сорвавшись с кручи.
* * *
Не темноту презрев, но тьму,
Напрасно вглядываюсь в полночь,
Так и не зная — кто кому
Из нас двоих придет на помощь,
Когда из бездны роковой
Вдруг полыхнет
подземный пламень,
И встанет отсвет огневой
Над тьмой…
Над истиной…
Над нами…
И стон земной опередив,
Взойдет погасшее светило.
А, значит, где-то впереди
Все то, что было,
было,
было…
Что не дано понять уму,
Что жжет… Что создано не нами.
И я на горестную тьму
Гляжу озябшими очами.
* * *
Два часа… Ты, наверно, уснула…
Для меня уже день на дворе,
И в блокноте на краешке стула
Буква «Л» да четыре тире.
Город смолк. Ты поспи, не пытаясь
В сновиденья чужие войти.
Я не сплю… Я на стул натыкаюсь
Там, где наши схлестнулись пути.
В этой комнате… Возле дивана,
Что к стене сиротливо приник.
Ты тогда повторяла: «Как странно…
Вы — из прошлого? Там ваш двойник?»
Ну, конечно… Мой голос оттуда,
Где в дому — не четыре угла,
Где влюбленность, как будто простуда,
Познобила и быстро прошла.
Где один ты на целой планете,
И никто тут не в силах помочь…
Что за шепот?.. Наверное, ветер…
Что за темень?.. Наверное, ночь…
* * *
Заслушавшись молчанием твоим,
В неслышном крике будто цепенею.
И черный шарф удавкой давит шею,
Как знак любви, в которой нелюбим.
Как знак любви… Как тяжко отличить,
Где золото, где только позолота,
Где истина, где истовое что-то,
Где нитка, где не рвущаяся нить.
Пусть душит крик, судьбе равновелик,
В напрасной тишине не слышно крика —
Она сама судьбе равновелика,
Которая, по сути, тоже крик…
Что мне теперь? В знобящий час ночной
Лишь на портретах всматриваться в лица.
И цепенеть… И криком становиться…
А если так, то, значит, и судьбой…
* * *
Утром будут стыд и холод,
В очаге — зола,
И пустой бокал расколот
На краю стола.
Возле тумбочки — рубашка,
Юбка — на ковре…
И душа, которой тяжко
В этой конуре…
Но пока — утреют плечи,
Обжигая взгляд.
На столе — цветы и свечи,
И диван не смят.
И любовная тирада
В свете золотом.
А о завтрашнем — не надо,
Это все потом…
* * *
Там, где пустошь, василькам не цвести.
Ты сказала: «Хоть трава не расти…»
И ушла, не оглянувшись… И вот
Третий год, как здесь трава не растет.
Было небо синевы голубей.
Ты сказала: «Не гоняй голубей…»
Только это и успела сказать…
Третий год здесь голубей не видать.
Целовались, но остались на вы…
Третий год ни голубей, ни травы.
Только старая ветла, а над ней
Небеса, что синевы голубей.
Старый домик… Старый дом, отчий дом.
Третий год, как дом пустили на слом.
Третий год здесь ничего не цветет,
Третий год уже пошел, третий год…
* * *
Всё судьба?.. Судьбе не прекословь,
Даже если вновь любовью пьян ты…
На земле всего одна любовь,
Остальное — просто варианты.
Лучше бы не думал вообще
О душе, прозреньям непокорной.
Я влюблялся в девочку в плаще,
А теперь она — старуха в черном.
От нее письмо испепелю,
Брошусь в пиджаке на одеяло…
Я старуху эту не люблю,
Но и та девчушка отсияла.
Мне приснится множество вещей:
Детство, дворик с таксой длинноухой
И, конечно, девочка в плаще,
За всю жизнь не ставшая старухой…
* * *
Вначале: «Ой, привет… Послушай…»
Потом: «Люблю…» Потом: «Родной…»
И просветляя в душах души,
Печаль проходит стороной.
Но чаще: «Мой…», «Родной…», «Любимый…»,
Почти чужое: «Как дела?»
И, не узнав, проходит мимо
Та, что единственной была…
* * *
Я сам себя караю слепотой,
И, сам себя карая, прозреваю…
И вижу город в дымке золотой,
Веранду, где завидно выпить чаю.
И выплывают женские черты
Из забытья, из юности далёкой.
И всё гадаю — ты или не ты,
Печаль строфе оставив пятистрокой.
Да, это ты, перчатку уронив,
Проходишь между столиков неспешно.
Твой робкий взор всё так же сиротлив,
А в глубине — всё тот же ад кромешный.
Сквозь толщу лет к тебе не подойти…
Но и вот так — сквозь даль, без приближенья,
Я вижу все кромешные пути,
Где тень твоя оставит отраженья.
И знаю точно, что нас ждёт потом,
Когда ты вновь рассеешься в тумане.
И снова станет домом старый дом,
И всё пройдёт — я это знал заране.
Когда опять наступит слепота,
Когда уйду в себя, себя не зная,
Когда вокруг измученного рта
Вновь проползет морщинка золотая.
* * *
Перед дождем воздух становится влажным,
поэтому слышимость улучшается. Начинает
казаться, будто паровозы гудят к дождю.
Я целую твой голос
Сквозь знобящую хмурь,
Там, где даль раскололась
На багрец и лазурь.
Где обуглены розы
И черны образа,
Где кричат паровозы —
Значит, скоро гроза.
И в заветные сроки,
Под гуденье вразброд,
Мне твой голос далёкий
Паровоз привезёт.
Я на голос отвечу,
Заперечив судьбе.
И помчится далече
Робкий шёпот к тебе.
И столкнутся над пашней,
Разлетясь на куски,
Женский шёпот вчерашний
И мой шёпот тоски.
Ничего не заметив,
Прогудев наугад,
Мимо — дымом на ветер,
Паровозы промчат.
* * *
Привык рубить сплеча
Да без помарок.
Я думал — ты свеча,
А ты — огарок.
Все вышло, как всегда,
Как повторенье.
Я думал — ты звезда,
А ты — затменье.
Бреду по мостовой
В день суховейный.
Я думал, что я твой,
А я — ничейный.
Во сне иль наяву,
Средь лжи и шума,
Я думал, что живу…
Напрасно думал.
* * *
Всё то, что было — злой метелью выдуло,
И память шарит прошлое напрасно.
Я и тебя, и красный шарфик выдумал,
Хотя, зачем он нужен — шарфик красный?
А было так… Ты просто шла по ельнику,
Весь дух грибной в подвздошие вбирая,
А я куда-то брёл по понедельнику —
Влачила вдаль душа, ещё лихая.
И что-то просочилось внутрь медвяное,
Незримо подреберье окропило.
Да так, что зашаталась, будто пьяная,
Сосна, что после пустят на стропила.
И закипело рваное и рдяное,
Но рдяного, казалось, было больше,
И что-то отозвалось безымянное
И упорхнуло — к Вильнюсу и Польше.
И где-то вдруг завыл за буераками
Бездомный пёс, не знающий о роке,
И вой смешался с огненными знаками,
Твердящими: «И боги — не пророки…»
И тут явилась ты… Твой шарфик аленький
Слегка багрянил волосы и шею.
И я, седой, давно уже не маленький,
Почувствовал, как медленно немею.
Ты чуть кивнула… И ладонью узкою,
Средь этого неслышимого гула,
Знак подала, прощаясь с трясогузкою,
И та в ответ мгновенно упорхнула.
Ну, вот и всё… Смиренно и покорненько
Побрёл я дальше, раздвигая ельник.
И до безумья не хотелось вторника,
В который перельётся понедельник.
* * *
Кромешную единственность твою
Осознаю — чем дальше, тем страшнее.
Все ближе край… Но только на краю
Душа — душевней, слезы — солонее…
Стою один у темного окна,
И не пойму — так что же это было?
Душа одна… И ты в душе одна…
Да в небе одинокое светило.
* * *
Не слышен голос — только голоса
Сквозь тихий плач, скрывающий рыданья.
И одиноко катится слеза —
Бесслезной ночи робкое касанье.
Два костерка цепляют дым за дым
Под дальний рокот, ветром доносимый.
И я опять печально не любим
Печальницей, единственно любимой.
Небесный луч колеблется едва,
Дрожит в ознобе зябкая Пальмира,
Как будто ложь, что хлынет синева
Из этой тьмы, окутавшей полмира.
* * *
Вот и всё… Разошлись… И славно…
Долго мучились… Разошлись…
Стало главное вдруг не главным
В кутерьме под названьем жизнь.
Славно ссорились… Славно мстили.
Славно было не спать ночей.
Славно звездочки восходили
Голубиных твоих очей.
Был мгновеннее всех мгновений
Вечер встречи… Слова — взахлёб…
Славно в лунность твоих коленей
Умещался мой бледный лоб.
Это правда… Но в чем-то главном
Я постичь тебя не сумел.
Всё… Свободна душа… И славно…
Славе тоже ведь есть предел.
Враз понять: всё что было — мелко,
Боль разлуки — смешной наив…
Как же славно открыть горелку
С газом… Чайника не налив…
* * *
Праздник великий — Никола.
Солнце — одно на двоих.
Женщина в платье до пола —
Нынче не носят таких.
Нынче не модно, я знаю,
Долу глаза опустив,
Руки к груди прижимая,
Что-то твердить про разрыв.
Мы же одни… Мы же рядом.
Всей и преграды — твой взгляд…
Как ты смогла этим взглядом
Выстроить столько преград?
Чем я виновен?.. Не надо, —
Хоть я к любому готов, —
На расстоянии взгляда
Ни объяснений, ни слов!
Просто от дола до дола
Чёрная, чёрная бель.
Просто дивится Никола,
Что мы не смяли постель…
* * *
Как много лет тому назад
Здесь липы тихо шелестят,
И вечным кажется окно
В подлунном мире.
Всё тот же дом и тот же сад,
И этот сумеречный взгляд,
И так же вороны бренчат
На хриплой лире.
Как много лет тому назад
Никто ни в чём не виноват…
Лишь одиночество грустит
У старой липы.
И ты опять наедине
С той тенью женщины в окне…
А где-то дальше, в глубине,
Глухие всхлипы.
Как много лет тому назад
Такой же липкий снегопад,
И снег за шиворот ползёт,
Напоминая,
Что в этот холод ледяной
Вдруг станешь стылой пеленой
Под этой дымкою сквозной —
Судьба такая.
Как много лет тому назад
Над входом лампы не горят.
И тень твоя перед крыльцом
Всё шире, шире…
И, как давно заведено,
В глазах — печаль, в крови — вино,
И вечным кажется окно
В подлунном мире.
* * *
…Ты живи, вспоминая,
Что еще молода.
Всё случится, родная,
Как случалось всегда.
Будет солнце струиться
Сквозь резное стекло,
Будет дальняя птица
Петь о том, что прошло.
Будут спелые росы
Ждать, что ты — босонож —
По хмельному покосу,
Улыбаясь, пройдешь.
Будет в золоте мая
Серебриться вода.
Всё случится, родная,
Как случалось всегда.
Где-то выберут место…
По квитанции — прах…
Нынче всё без оркестра,
Нынче всё — второпях…
Под нечастые всхлипы,
Среди черных минут,
Эти черные липы
Никуда не уйдут.
И пускай сохранится,
В том, чем плачет душа:
«Не спеши торопиться,
Торопись не спеша…»
Стылым ветром играя,
Прогудят провода:
«Всё случилось, родная,
Как случалось всегда…»
На блокнотной странице,
Что найдешь в свой черед,
Почерк мой сохранится…
Хочешь — выбрось блокнот…
Встань, листочки, роняя…
Пусть несет их вода.
Всё случится, родная,
Как случалось всегда.
Лишь запавшею нотой
Вдруг застынет у рта
Непонятное что-то —
По ночам… Иногда…
* * *
Накинь вуаль, когда погаснет свет
В моих очах… И этим тайну выдай
Двух таинств, двух просторов, двух планет,
Не защищенных Богом и Фемидой.
Не опускай истерзанных очей,
Услышав колкий шепот за спиною.
Я был ничей… И снова стал ничей…
Кто виноват?.. Я сам тому виною.
А что толпа? Толпа всегда слепа,
Толпе и на кладбище горя мало.
Накинь вуаль… Пусть думает толпа,
Что ты хоть миг, но мне принадлежала…
* * *
В груди свистело… Стыли полукружья
От раскалённой кружки на столе.
Почти не грела спину шерсть верблюжья,
И вновь сосед ушёл навеселе.
И думалось о Родине, о чести,
О роковой сумятице времён…
Зудел вопрос — зачем шагаем вместе
Не с теми, с кем шагали испокон?..
Я понимал, что болен, слаб и жалок
На роковом несданном рубеже.
И вновь забытый женский полушалок
Будил тревогу смутную в душе.
Давно его хозяйка обещала,
Что забежит, конечно же, за ним.
Пуста постель… Не смято одеяло…
И горько: «Что имеем — не храним…»,
И снова ночь… Опять болело тело.
А ветер звал: «Лети, лети вперёд!..».
И я летел… И Родина летела —
С золой и пеплом… В чёрный дымоход…
* * *
Эх, с каким остервенением стирала,
Сколько вывернула в ванную всего,
Как выкручивала, тёрла, выжимала
Изо всех пододеяльников его.
Колыхалась над тазами двоеруко,
Подливала освежителя вдвойне,
Чтоб ни запаха, ни отзвука, ни звука
Не застряло в неповинной простыне.
На балконе вытрясала одеяло,
Колотила выбивалкой, а потом
Всё утюжила, да так утюг швыряла,
Будто вслед ему швыряла утюгом.
Даже тапочки и те вспорола шилом,
И забросила в помойку, на откос.
Только розу почему-то засушила —
Ту, что перед расставанием принес…
* * *
Тленом станут и эти смешливые губы,
И медовая млечность мерцающих плеч,
И улыбка, с которой юнец редкозубый
Обещает навеки любовь уберечь.
Все уйдет, как вечернее солнце над кленом,
Как сосулька на позднем изломе зимы,
Как сиянье на божьем челе просветленном,
Что четыре столетья тревожит умы…
Все уйдет, как уходят аккорды и звуки,
Но под модный мотив, что опять завели,
Позабыв обо всем, чуть прозрачные руки
На уже чуть прозрачные плечи легли…
* * *
Он её обманывал с другою,
А она всё знала, но ждала…
Со своей обителью земною,
Захворав, закончила дела.
Плакала разлучница, ликуя —
Мол, ты мой…
Он проклял тот порог.
Он её обманывал, живую,
Обмануть покойную не смог…
* * *
А что там было?.. Да что там было?
Лишь мимо женщина проходила.
На краткий миг оказавшись рядом,
По мне скользнула безмолвным взглядом.
В том взгляде было лишь безразличье…
И что-то птичье, и что-то птичье…
Тревога в душу вошла несмело,
Как будто иволга вдруг запела.
И сердцу стало чуток теплее
На этой тихой пустой аллее.
И всё гляделось ей вслед, гляделось…
И что-то птичье чуть слышно пелось.
Она ж тотчас обо мне забыла…
А что там было?.. Да что там было?..
* * *
Скоро впорхнет эта женщина юная,
Будет греметь облаками и струнами,
Чтоб встрепенулась душа подвенечная —
Тихая-тихая, млечная-млечная.
Чтобы глаза отливали пожарами —
Рыжими-рыжими, ярыми-ярыми.
Чтобы плыла над озябшими липами
Тьма, с полутьмой говорящая всхлипами.
Чтобы порхала под звонкими лунами
Юная женщина, юная-юная…
* * *
Таял день, прохладою влеком…
Девушка бродила босиком,
Обнимала пегого коня
И тайком смотрела на меня.
Хоть я был до крайности несмел,
Но и я на девушку смотрел,
На глаза, что омутам сродни,
На её разутые ступни…
Я смотрел на девушку тайком,
А она бродила босиком.
Конь косился, сбруею звеня,
А она смотрела на меня.
Избегал коснуться взгляда взгляд —
Это конь, конечно, виноват.
Если б он резвиться захотел,
Как бы я на девушку глядел?
Молча я кричал: «Коня не тронь,
Пусть себе стоит лохматый конь!
Я сегодня точно не усну,
Увидав коленей белизну…».
Ты вошла в мечтания и сны
С нежной кожей чудо-белизны.
Чуть дрожала узкая ладонь.
Ну, а конь?.. Причём здесь этот конь?..
* * *
Тихо шепнётся... И ветви, скрипя,
Будут дрожать, повторяя:
«Младшему б сыну не отдал тебя —
Ты для него молодая...»
Сыну б не отдал... И в дочки не взял —
Больно уж поздняя дочка.
Вдруг бы не вырастил, не воспитал?
Что-то случится... И точка...
И не познать непонятную суть
Этой напрасности сладкой —
Только услышать бы... Только взглянуть...
Только б коснуться украдкой...
* * *
Кончался день, напрасный и пустой,
И грезилось в пустом самообмане
О невысокой женщине чужой,
Что мимо шла в прозрачном сарафане.
Ни имени, ни взгляда… Ничего,
Что б нас связать могло хоть на мгновенье.
Прошла, как призрак, только и всего,
Исчезла, будто белое виденье.
Мне показалось: «Всё это не вдруг!
Такая ведь — одна из миллиона…»
Прошла, в душе оставив полузвук,
Что прочих звуков выше на полтона.
* * *
Женщина лет сорока
Мне улыбнулась глазами.
Мир покачнулся и замер —
Мне улыбнулась глазами
Женщина лет сорока.
Старенький плащик… Глаза
В лучиках первых морщинок.
Глянула…Что за причина?
Лучики первых морщинок…
Старенький плащик… Глаза…
Еле заметно рука
В гуле трамвайном дрожала.
Быстро сошла у вокзала,
Где-то в проулке пропала
Женщина лет сорока.
* * *
Сколько музыки, сколько движенья
Было в шелесте стылой листвы,
Сколько чуткого воображенья,
Что хотелось быть с ветром на «Вы».
И казалось — проснуться от жути
Не случится —забылась она,
А из прошлого к этой минуте —
Только женская тень у окна.
Только тень, только отсвет белёсый,
Только полунамёком в тиши
Голос женщины простоволосой,
Что попробуй — строкой запиши.
Чтобы переливался тот голос,
Хоть листочек почти что истлел,
И тоска на предел накололась,
Чтобы снова уйти за предел.
И остались померкшие звуки,
В заскорузлой душе непокой.
Да тревожные женские руки
В искромётной заре золотой.
* * *
Что-то вздрогнет в душе…
Подхвачусь… Побегу под навес,
Чтоб в блокнот занести
отражение редких прозрений.
И откликнется мне
в своем вечном безмолвии лес,
И откроются мне
к серым стенам приросшие тени.
Что беседовать с тенью?
Я тоже сегодня, как тень.
Мои близкие люди
давно уже стали тенями.
Не поддайся печали
и женщину взглядом раздень
Так, чтоб странная искра
взахлеб заметалась меж нами…
И от искорки этой
в ночи запылает костер…
В стороне от костра
закричит говорливая птаха.
Сам собой возгордишься —
мол, все же не тать и не вор,
Может, и не лихой,
но испытанный парень-рубаха.
Пусть картавая темень
разводится белым вином,
Пусть три жалких аккорда
опять дребезжат о разлуке,
Пусть свеча догорела
и всё в этом доме вверх дном —
Я могу целовать эти тонкие белые руки.
И останутся нежность и женщина
в сумраке дней…
Извиваются руки,
как в небе неслышная стая.
Всё забудется, знаю…
Лишь тени забытых теней
Шевельнутся порой,
что-то в стылой душе пробуждая…
Ночные стихи
Напрасно… Слова, как «антонов огонь»,
Сжигают души не сгоревшую малость.
Уже из ладони исчезла ладонь,
Что, вроде, пожизненно мне доставалась…
А следом поношенный плащик исчез,
Что вечно висел на крючке в коридоре.
Ни женских шагов, ни скрипучих завес,
И сами завесы отвалятся вскоре…
Всё стихло… Лишь полночью схвачен этаж
За меркнущей лампочки узкое горло.
И чувствуешь — всё, что копилось, отдашь,
Чтоб только мгновения память не стерла,
Когда в глубине потрясенных зрачков
Растерянный облик спешит проявиться,
И сам ты в зрачках отразиться готов,
И платье вдоль ждущего тела струится…
Как всё это призрачно… Тени спешат
Впечататься в бледную кожу обоев —
Туда, где впечатан испуганный взгляд,
Один на двоих… И предавший обоих…
Причем здесь трагедия?! Горе уму…
Здесь даже Шекспир разберется не шибко.
И тьма обращается в новую тьму,
И щепками сделалась звучная скрипка.
Её все вертели — опять и опять, —
С осиною талией божию милость,
Её разломали, пытаясь понять,
Откуда же музыка в ней появилась?..
Разломана скрипка… И взгляд овдовел…
И надвое полночь в тиши раскололась.
Всё в жизни предельно… Иду за предел…
На тень от беззвучья… На голос, на голос…
* * *
Узелок развязать не могу —
как его ни развязывай,
Хоть и скрючились пальцы,
а всё развязать не могу…
Всё тебе расскажу…
Только ты никому не рассказывай,
Чтоб не корчилось небо
на мартовском талом снегу.
Этот худенький март,
нездоровьем моим опечаленный,
Эти черные дыры
зеленых, тревожащих глаз,
Этот миг немоты,
что сменился на выкрик отчаянный,
Этот свет негасимый,
что в сердце внезапно погас…
Вы откуда взялись,
черных снов ошалевшие вороны,
Что оставили, злыдни,
в моих растревоженных снах?
Разлетались бы лучше
во все свои черные стороны,
А не то подхвачусь
и могу зашибить впопыхах…
Будут перья лететь,
станут клювы от крови багряными,
Только как победить
ошалевшее то вороньё,
Если сделались чувства и мысли
какими-то странными,
А в гортанных речах
зашифровано имя твоё?
Пугану вороньё…
Закартавит оно по-над рощицей,
И в скукоженном сердце
притихнет вороний бедлам…
И уже не поймешь —
то ли белое в черном полощется,
То ли черные слезы
сползают по белым щекам?..
* * *
Ты далеко, мой друг прекрасный…
А вечер серый и ненастный,
И за окошком дождь шумит.
Темнеет… Звуки затихают,
А где-то женщина играет,
И сердце музыкой болит.
Болит… Я слышу эти звуки.
Они напомнят о разлуке,
О том, что хмуро… И тоска…
Здесь ни к чему пустые речи —
Я знаю, что не будет встречи…
И время бьётся у виска.
Но время истины не знает,
Само о том напоминает,
Что так стремительно ушло.
Согнулся тополь у забора —
Он тоже мученик минора…
И в раме вздрогнуло стекло.
Стеклу ответствуя сторожко,
Чуть звякнула в стакане ложка,
А вслед за этим капнул кран.
И показалось — в самом деле
Не только годы пролетели,
Но и минувшее — обман.
И в том обмане всё пропало…
А где-то женщина играла.
И я играл… Чужую роль…
Ошибся раз — мороз по коже,
Но женщина ошиблась тоже —
Взяла диез, а не бемоль.
* * *
Он был поэт. Он в письмах ей писал,
Сто раз на дню хватаясь за чернила,
Что помнит все: цветы, банкетный зал,
Ее слова: «А вы, пожалуй, милый…»
Она писала редко — о делах,
О том, как скучно жить в столичном шуме,
Шутила… Танцевала на балах…
А письма издала, когда он умер.
Брошенка
Оборвалось, где тонко…
Месяц, как родила.
Пышногрудая Томка
Мужика увела.
А ведь клялся-божился:
«Без тебя мне не жить!..»
По полдня не ленился
У ворот сторожить.
Повторял, что не встретить
Больше в жизни такой…
Мол, глаза твои светят…
Мол, не надо другой…
К свадьбе новое платье
Подарил, вертопрах.
И донёс до кровати
В первый раз на руках…
И ходил у роддома,
Счастлив и удручён.
Хоть обмолвился: «Тома…»
Как-то раз в телефон.
Ничего не спросила,
Гордый сделала вид.
То ребёнка кормила,
То проклятый мастит.
То с младенцем сидела,
То в аптеку бегом…
И пока суть да дело,
Он к той Томке… Тайком.
В одинокие ночи
Шепчет, вовсе без сил:
«Он ведь кашляет очень,
Хворь бы не запустил…»
Утром голосом ломким,
Огорчившись — дожди,
Позвонит этой Томке:
«За лекарством зайди…»
Родительский день
— Сколько же можно вертеться?
Завтра ведь рано встаём…
—Шарил таблетку от сердца,
Слушал дыханье твоё.
Ты неспокойно дышала,
Даже стонала порой…
— Снова стянул одеяло…
Ласковый… Как молодой…
Сам-то похрапывал малость,
Резко потом замолчал…
Боже, как я испугалась —
Вдруг ты дышать перестал?
Не дозвонишься до «Скорой» …
— Брось… Я Всевышним прощён.
Дети приедут не скоро —
Месяца нету ещё,
Как подновили ограду,
Повыдирали сорняк…
Главное — мы с тобой рядом,
Нам ведь иначе никак!
— Я бы от горя ослепла —
Страшно на кладбище спать.
Пепел мешается с пеплом,
Вот мы и вместе опять.
И никого нам не надо —
Влажные звёзды не в счёт.
Долго прослужит ограда —
Детям не будет хлопот.
Мы наперёд их простили,
Выпал им жребий иной.
Мы над землёю парили,
Так полежим под землёй.
Бизоны
И снова бизоны бегут по тропе,
Спеша и толкая друг друга.
Вновь будет затоптана в этой толпе
Больного бизона подруга.
Хотя он велел ей — беги поскорей,
Я — болен… Не думай об этом…
Но нету отчаянней, нету верней
Бизонки, не внявшей запретам.
Куда ей стремиться, зачем ей бежать,
Топча ослабевших собратьев,
Зачем ей вот эта коварная гладь,
Где камни летят — не собрать их;
Когда умирает оставленный ОН —
Вожак очумевшего стада?
Теперь он — поранивший ногу бизон,
А стаду такого не надо.
Он знает об этом — не раз он топтал
Друзей, заболевших в дороге.
И недруга мог зашибить наповал
Один, безо всякой подмоги.
Он скоро отстанет… Он будет убит
Другими, кто злей и быстрее.
Чего же бизонка вперед не бежит,
От бешеной гонки немея?
Ведь знает — иного спасения нет
От мчащейся бешеной злости.
Отстанешь — догонят… И хрустнет хребет,
И хрустнут тяжелые кости.
Но взор, обращенный на тропку, тяжёл,
И нет в нем ни искры покоя,
А есть понимание — он бы ушел,
Когда б с ней случилось такое…
А может не так всё… Хотя испокон
Об этом нам ведомо мало.
И просто отстал заболевший бизон,
А следом бизонка отстала.
Читайте также
Комментариев нет
Отправить комментарий