День вдов: Стихотворения

 

23 июня отмечают Международный день вдов, печальный и скорбный день, когда обращают внимание на тяжёлое положение женщин и детей, которые остались без мужской поддержки и защиты. В ООН подсчитали, что сейчас на планете больше 258 миллионов вдов, многие из них оказалась в таком положении из-за вооруженных конфликтов. В России этот день наступает сразу после Дня памяти и скорби. Уже 85 лет прошло с начала Великой Отечественной войны. Вспомним, сколько женщин стали вдовами за эти четыре года. День за днем, заглушая душевную боль непосильной работой, они вопреки всему, даже получив похоронку, ждали... Хранили верность тому, единственному, до самой смерти. Поистине Россия — страна вдов, по большей части солдатских... Вдовы афганской и чеченской войн, вдовы моряков подлодки «Курск», вдовы бойцов СВО... Этот скорбный чёрный ряд не кончается. В память о всех женщинах, не дождавшихся с полей сражений мужей, — эти стихи.

 

* * *

Оказывается, война

не завершается победой.

В ночах вдовы, солдатки бедной,

ночь напролет идет она.

 

Лишь победитель победил,

а овдовевшая вдовеет,

и в ночь ее морозно веет

одна из тысячи могил.

 

А побежденный побежден,

но отстрадал за пораженья,

восстановил он разрушенья,

и вновь — непобежденный он.

 

Теперь ни валко и ни шатко

идут вперед его дела.

Солдатская вдова, солдатка

второго мужа не нашла.

Б. Слуцкий

 

* * *

Который год ты все живешь одна,

Жестокой вечной памяти верна.

 

Ждала вестей и самого ждала,

В свой страшный день поверить не могла.

 

В семи столицах памятник ему,

Но ты не хочешь верить ничему.

 

В железном одиночестве своем,

С дневной работой и ночным шитьем,

 

Ты детям говоришь который год,

Что вот он отвоюет и придет.

 

Не утешенье это, не слова:

Я сердцем чувствую, как ты права.

 

И мертвыми — товарищи мои

Ведут за мир упорные бои.

 

И среди них сейчас любимый твой

С пробитой пулей русой головой.

 

Встает он, поджигателям грозя.

Он на посту. Ему домой нельзя!

 

Когда бы не был он к врагам суров,

На свете стало б столько новых вдов.

 

Должны все те, кто счастливы вдвоем,

Не забывать о подвиге твоем.

Е. Долматовский

 

Вдовы

Как части гарнизона,

погибшего за Брест, —

бессменно и бессонно

несут они свой крест.

 

Без жалобы и вздоха,

грядущему на суд,

тебе на суд, эпоха,

свой крест они несут.

 

Давно ушли мужчины

от этих берегов.

Оставили морщины.

Оставили врагов.

 

Оставили негусто,

уйдя в небытие.

Нетленное искусство.

Бессмертие свое...

 

Бессмертные романы.

Посмертные листы.

А между тем карманы —

пусты они, пусты.

 

Но вечно ждать готовы —

всё ждут, что позовут, —

седеющие вдовы

надеждою живут.

 

Всё верят, что воздастся

за совесть и за честь.

Что рукопись издастся,

и смогут все прочесть.

 

И что один приятель,

им преданный навек,

талантливый ваятель,

но бедный человек,

 

украсит ту могилу,

тот холмик некрутой,

надгробною фигурой,

гранитною плитой...

 

Посмертная страница.

Бессмертная строка.

Но все это хранится

в безвестности пока.

 

Но вечно ждать готовы,

всё ждут, что позовут, —

седеющие вдовы

надеждою живут.

 

Живут, свое отплакав.

Глотают стужу ртом.

Платонов и Булгаков,

мы встретимся потом.

 

Минуты этой ради

хранят они года

те общие тетради

их общего труда.

 

Хранят светло и нежно,

и всё у них в былом.

Но вера и надежда

сидят за их столом.

Ю. Левитанский

 

Жены погибших

Я их на улице встречаю

В год раза два, а то и раз —

Среди забот своих, случайно,

Куда-нибудь по делу мчась.

 

Мгновенно схватишь перемены

И увядания черты,

А я их помню довоенных,

Роскошных, майских, как цветы,

С друзьями под руку своими

У институтского жилья.

 

Навек остались молодыми,

Двадцатилетними мужья.

 

А им — тоска о них навечно.

И даже дети не у всех.

Другая молодость беспечно

Проносит мимо шум и смех…

 

Пойдешь замедленной походкой

И горько думаешь про то,

Что им — мужей, тебе — погодков

Не возвратит уже никто.

М. Львов

 

Вдова

Он не писал с передовой,

она — совсем подросток —

звалась соломенной вдовой;

сперва — соломенной вдовой,

потом — вдовою просто.

 

Под скрип сапог, под стук колес

война ее водила,

и было как-то не до слез,

не до раздумий было.

 

Лежит в шкатулке медальон

убитого солдата.

Давно в гражданке батальон,

где он служил когда-то.

 

Но так устроено уже:

не сохнет лист весенний,

не верят вдовы в смерть мужей

и ждут их возвращенья.

 

Не то чтоб в даль дорог глядят

с надеждою на чудо,

что, мол, вернется он назад,

что вот придет домой солдат

неведомо откуда.

 

А просто, бед приняв сполна,

их взгляду нет границы,

и в нем такая глубина,

что голова кружится.

 

Как будто им глаза даны,

чтобы глазами теми

всем не вернувшимся с войны

глядеть на мир весенний.

Б. Окуджава

 

Вдова

 

1

А в доме совсем небогато.

Портрет на белёной стене.

И смотрит с него виновато

Любимый. Пропал на войне.

 

На фото он в белой сорочке,

Что дарена юной женой.

И знать только ноченьке-ночке,

Как холодно, горько одной!

 

Но ждёт она, выплакав очи,

Сегодня, вчера и всегда…

Как медленно тянутся ночи,

Как быстро уходят года!..

 

2

Вдовье поле, вдовье поле.

Вдовье счастье вдовьей доли.

То ли застит пот глаза,

То ли горькая слеза.

 

Солнце поднялось в зенит.

Прилегла в тени ракит.

Взгляд сквозь ветви в синеву.

…И вдохнула сон-траву.

 

Ей приснился муж… живой,

Белозубый, молодой.

Вдруг проснулась и вскочила.

Где же муж?.. И где могила?

И пошла под зноем в поле.

Вдовье счастье вдовьей доли…

Ю. Шумов

 

Солдатская вдова

Полиняли от слёз рукава,

Побелела от дум голова.

Время за полночь — надо бы спать,

Да в терновых колючках кровать,

Да в холодной подушке — шипы…

Что ж домой не идёшь, милый, ты?

 

Зарыдать?

Но кричи не кричи…

Две головки видны на печи.

Только молвишь:

«Судьба их храни,

Как на батьку похожи они».

 

И в душе утихает гроза,

На щеке просыхает слеза.

Возле них, закусивши губу,

Ты уснёшь, пересилив судьбу.

Н. Снегирёв

 

Солдатка

Муж геройски погиб за Россию,

Под Смоленском настал его час...

И навеки платочек твой синий

Соскользнул с молодого. плеча.

 

Как-то сразу и кончилась юность,

Как-то сразу и осень пришла.

Словно в черную шаль завернулась

Полоненная горем душа.

 

Много сватов к тебе засылалось,

Горы злата сулил не один...

Только верной ты мужу осталась

До конца, до последних седин.

 

А когда, как фатой подвенечной,

Укрывает долину метель, —

Отмечаешь ты с болью сердечной

Вашей свадьбы тот памятный день.

 

Входишь в горницу; стол накрываешь;

Фотографии смотришь — бледна;

Два бокала вином наполняешь

И опять выпиваешь одна.

 

Но теплее становится в хате,

И на сердце не так уж темно...

Белый клен, как боец в маскхалате,

Зябкой веткой стучится в окно.

А. Гусев

 

Вдова

В волосах твоих прядка седая,

А вчера лишь была молодой.

То не птичья веселая стая —

Вдовья доля кружит над тобой.

 

Опускается ниже и ниже,

Метит клювом в твой низенький дом,

Черным вороном ходит по крыше,

По стеклу барабанит крылом.

 

Только гордое сердце не дрогнет

Перед вестницей горьких потерь.

Не спеша подойдешь ты к порогу,

Распахнешь непослушную дверь.

 

И шагнешь своей доле навстречу,

Позовешь ее греться к огню,

Будешь слушать суровые речи,

Головы перед ней не согнув.

 

Но когда-нибудь, в праздник престольный

Вдовьих слез ты не сможешь сдержать.

Ведь никто не расскажет, как больно

Будет тем, кому некого ждать.

Л. Татьяничева

 

Сказ

Я в детстве слышала не раз

От бабки этот старый сказ.

Узнав, что друг в бою убит,

Подруга уходила в скит,

 

Чтобы в лесном, глухом скиту

Оплакивать свою беду,

Чтобы любовь свою сберечь

От наважденья новых встреч.

 

Мне часто повторяла мать,

Как женской гордости устав:

— Коль любишь, — мужа потеряв,

Не станешь нового искать.

 

Скорее горы упадут

И высохнут истоки рек...

Так в нашем повелось роду:

Раз полюбила, то навек.

 

...Прошла жестокая война.

Я выжила, а ты убит.

Но воля к жизни так сильна,

Что падать духом не велит.

 

Она велит мне сильной быть,

В далекий скит не уходя.

Трудиться, петь, детей растить —

И за себя

И за тебя,

 

В горах отыскивать руду,

Менять истоки древних рек.

Ну а любовь у нас в роду

Одна-единая — навек...

Л. Татьяничева

 

Две звезды

Лес рубила. Била зверя.

Рушила гранит.

Тридцать лет жила, не веря

В то, что муж — убит.

О чужой беде радела

Весь свой трудный век.

Не могла сидеть без дела

Ни в жару, ни в снег.

...Втянет смерть

В свою воронку —

Вот и кончен путь!

Повелела похоронку

Положить на грудь.

И сказала, пересиля

Тяжесть немоты:

— Вы поставьте на могиле

Красных две звезды.

Чтоб они стояли рядом

До скончанья дней...

Муж, убитый в сорок пятом,

Умер вместе с ней.

Л. Татьяничева

 

Верность

В тихом сквере,

Возле школы новой,

Он стоит —

Бессмертный рядовой.

Стройный и по-воински суровый.

С непокрытой русой головой.

 

Ходит солнце

Над высокой рожью.

Облаков чуть движутся плоты.

Девушки приносят из Заволжья

И кладут у ног его цветы.

 

Он на сверстниц смотрит,

Ожидая

Милую, что снится

Столько лет...

 

В знойный полдень женщина седая

Красных маков принесла букет.

Всю страну измерила без мала —

Повидаться с другом дорогим.

И сидит, скорбя, у пьедестала

Милая,

Не узнанная им.

Л. Татьяничева

 

Вдовьи сны

В синие ночи весны,

В зимние, ночи длинные,

Женщине снились сны

Горячие,

Соловьиные;

Празднует будто она

С мужем месяц медовый;

Проснется —

Постель холодна.

Ночь,

Как платок ее вдовий.

Встанет,

Впотьмах найдет

Мужнины гимнастерки,

Губами к ним припадет,

Вдыхая их запах горький.

 

Годы прошли, и сны

Стали сниться иные:

В доме растут сыны —

Яблоки наливные:

Вышли в отца: крепыши:

Плечисты. Смуглы. Глазасты,

И эти сны отошли,

А новые сны не часты:

Будто недужится ей.

Мороз за окном все крепче.

Муж меховушкой своей

Ей согревает плечи...

Л. Татьяничева

 

Верь

 

I

За рекой окаянный зверь

Притаился в ночи и ждет.

Зорче целься, родной, и верь —

Твоя пуля зверя найдет.

Захрапит он, падет ничком,

На колени не сможет встать,

Окровавленным языком

Твою землю станет лизать.

 

На войне не прожить без потерь.

Друг в разведку ушел — и нет,

Ты в его возвращенье верь,

Он придет, достанет кисет

И расскажет тебе не спеша

О делах боевых своих...

Если дружат — одна душа

И одна судьба на двоих.

 

Я не знаю, где ты теперь.

Третий год не смолкает бой.

Только ты не грусти и верь,

Что люблю и всегда с тобой.

Слышишь — голос звучит в ночи,

То любовь моя песнь поет,

Моя кровь в твое сердце стучит,

Моя верность тебя зовет.

 

II

Припасть к земле и плакать, плакать...

Но ты мне плакать не велишь.

Дождями оседает слякоть

В ладонях площадей и крыш.

Проходят тучи мимо, мимо...

И снова ты со мною, тут.

Плывут оранжевые дымы,

Сады весенние цветут.

Я открываю настежь двери,

И слезы не туманят взгляд...

В такие дни мне легче верить,

Что возвратишься ты назад.

 

III

Размолвки, мелочность обид —

Все стерлось, растворилось в горе.

Так бурное шлифует море

Скал неотесанный гранит.

 

Со мной твой образ неотступно,

Как в день — начало всех начал —

Когда впервые, неподкупный,

Ты встал у моего плеча.

 

Взглянул спокойными глазами,

Затмил собою целый свет...

Я прячу твой родной портрет,

Чтоб не залить его слезами.

 

Есть слово тяжкое — вдова.

Но слово выдумали люди.

Ты будешь жить, пока жива

Любовь, а ей конца не будет.

 

Не будет ни тоски, ни горя,

Их радость встречи растворит.

Поднимется над бурным морем

Высокой верности гранит.

Л. Татьяничева

 

Невесты, не ставшие жёнами

Невесты,

Не ставшие жёнами,

В войну потерявшие милых,

Смотрят глазами бездонными

На сверстниц своих счастливых.

Весной,

Ночами медовыми,

Зябко кутают плечи.

Их не сравню со вдовами:

Вдовам трудней,

Но… легче!

Труднее — остались дети.

Легче — у них ведь дети!

Тоску материнство лечит.

Вдовам трудней

И легче!

Смотрят глазами бездонными

На матерей счастливых

Невесты,

Не ставшие жёнами,

В войну потерявшие милых.

Л. Татьяничева

 

Баллада о верности

Война гудела над страной,

Горели города.

— Прощай, прощай,

любимый мой,

Я буду ждать всегда.

 

А тучи двигались, гремя,

И горизонт был сед.

— Пока ты любишь —

для меня

И смерти в мире нет.

 

Но пуля всё-таки нашла,

У ней своя корысть.

Зарыли тело. А душа

Звездой взлетела ввысь.

 

А женщина который год,

Старея, верит в сон,

Что вот он встанет у ворот,

Ей улыбнётся он.

 

И к фотокарточке, скорбя,

Склонится головой:

— Любимый мой,

я жду тебя,

Я верю — ты живой…

 

Среди вселенского огня

Ей слышится в ответ:

— Пока ты любишь —

для меня

И смерти в мире нет…

Н. Рачков

 

Любка

До войны она была Любушкой, Любавой.

Только муж её сгорел в танке под Варшавой.

Любушкой была вчера, нынче стала Любкой.

Вон как улицу метёт расклешённой юбкой!

 

Вот пройдёт она селом, жаркая, как печка.

Крякнет не один мужик, аж привстав с крылечка.

А уж если подмигнёт, подпоёт немножко, —

И пойдёт за ней, пойдёт, бросив всех, гармошка.

 

Знает только ночь темна, знают незабудки,

Отчего всех веселей кофточка у Любки.

Сев ли, жатва, сенокос — только бы жива бы:

Всё горит в её руках — догоняйте, бабы!

 

Не один ей говорил во широком поле:

«Любка, замуж за меня выходи ты, что ли…»

Но она качнётся вдруг тоненьким росточком:

«Ну вас всех…» — и вслед махнёт ситцевым платочком.

 

Так одна, всю жизнь одна… Прочь поди, досада!

Хоть красива, хоть бедна — никого не надо.

Помирала, никому Любка не мешала,

К сердцу мужа своего карточку прижала.

 

Был он всеми позабыт, молодой, в шинели,

И его из мёртвых рук вынуть не сумели.

Пальцев худеньких никак не пораспрямили…

Ветер, ветер, ты поплачь на её могиле.

Н. Рачков

 

Рябины

Давным-давно Германию разбили,

И новый век грохочет у ворот…

А я всё слышу песню о рябине,

Что матушка печальная поёт.

 

Мела зима в окне белее мела,

Подтопок грели скудные дрова.

Она рябину горькую жалела,

Молоденькая бедная вдова.

 

А может, это о себе печалясь,

Выплакивала самое своё,

Ведь и она рябинушкой качалась,

И били ветры хлёсткие её.

 

На склоне лет

Забыть ту песню мне ли?

Она живёт в крови, в моей судьбе.

Что говорить, но о рябине пели

В те времена

Почти в любой избе.

 

Недолюбили и недородили

Сынов и дочек, коим несть числа,

Ах, вдовы, вдовы — русские рябины

В глуши послевоенного села…

Н. Рачков

 

Верность

Вы, женщины сороковых годов,

Родившиеся при Советской власти,

Средь вас я знаю многих гордых вдов,

Всегда молчащих о своем несчастье.

Не вышли замуж вновь не потому,

Что так легко в душевной жить пустыне:

Вы сохранили верность одному,

Погибшему на Волге иль в Берлине.

 

Рассказывали детям вы о нем,

Как о живом, веселом и крылатом.

И на своих плечах держали дом —

Он тесен был и латан-перелатан.

Ушли служить красавцы сыновья,

Вы на свиданье отпустили дочек.

Их вырастила добрая семья —

Не горестные руки одиночек.

 

Я скульпторов, что лепят монумент,

В котором воплощен Победы образ,

Прошу учесть среди ее примет

И эту невоинственную область

Улыбок строгих, книжек и корыт,

Где столько лет спокойно, величаво

Живет солдат, который был убит,

Его любовь, бессмертие и слава.

Е. Долматовский

 

Солдатские вдовы

Вы в мае сорок пятого узнали о Победе,

Узнали, что закончилась проклятая война.

Да только ждать вам некого — горят на красной меди

Мужей погибших ваших святые имена.

 

Непрошенными птицами влетели похоронки.

От слёз глаза ослепли. И не хотелось жить.

До сей поры вы помните свой крик прощальный, тонкий,

И боль неизмеримую — про то нельзя забыть.

 

Вот годы вдаль отправились печальной вереницей,

И вроде б успокоиться пора уже давно,

Но редко озаряются улыбкой ваши лица,

И очень часто за полночь горит у вас окно.

 

Вы ждёте и надеетесь: а вдруг мужья вернутся,

Возникнут из небытия, в окошко постучат...

Не сбудутся надежды — назад не оглянуться,

Судьбу не переспоришь, отрезан путь назад.

 

Пред ликами иконными вы свечи зажигаете,

На первый взгляд простые вы шепчете слова,

Но сила в них великая — вы войны проклинаете,

И свято ваше звание — Солдатская вдова.

Н. Яцков

 

* * *

По-бабьи на людях бедовы,

А дома по-бабьи грустны

Мои деревенские вдовы,

Что любят рассказывать сны.

 

А в снах — беспокойные страхи

Являются, горе тая, —

К ним сходят мужья с фотографий,

Совсем молодые мужья.

 

Седыми ночами им снится,

Что встретиться вновь суждено,

А каждому — только под тридцать,

А каждой — за сорок давно…

Д. Блынский

 

Вдова

Она его не позабудет —

На эту память хватит сил.

Она до гроба помнить будет,

Как в сорок первом уходил,

 

Как похоронку получила

И не поверила сперва,

Как сердце к боли приучила,

Нашла утешные слова…

 

А после — слоники, герани,

И вдовий труд, и поздний грех…

Но был погибших всех желанней,

Но павших был достойней всех.

 

И на года, что вместе были,

Она взирает снизу ввысь…

А уж ведь как недружно жили:

Война — не то бы разошлись.

Ю. Поляков

 

Баллада о верности

Отцы умчались в шлемах краснозвездных.

И матерям отныне не до сна.

Звенит от сабель над Россией воздух.

Копытами разбита тишина.

 

Мужей ждут жены. Ждут деревни русские.

И кто-то не вернется, может быть...

А в колыбелях спят мальчишки русые,

Которым в сорок первом уходить.

 

Заслышав топот, за околицу

Бежал мальчонка лет шести.

Все ждал: сейчас примчится конница

И батька с флагом впереди.

 

Он поравняется с мальчишкой,

Возьмет его к себе в седло...

Но что-то кони медлят слишком

И не врываются в село.

 

А ночью мать подушке мятой

Проплачет правду до конца.

И утром глянет виновато

На сына, ждущего отца.

 

О, сколько в годы те тревожные

Росло отчаянных парней,

Что на земле так мало прожили,

Да много сделали на ней.

 

Прошли года.

В краю пустынном

Над старым холмиком звезда.

И вот вдова с любимым сыном

За сотни верст пришла сюда.

 

Цвели цветы. Пылало лето.

И душно пахло чебрецом.

Вот так в степи мальчишка этот

Впервые встретился с отцом.

 

Прочел, глотая слезы, имя,

Что сам носил двадцатый год...

Еще не зная, что над ними

Темнел в тревоге небосвод,

 

Что скоро грянет сорок первый,

Что будет смерть со всех сторон,

Что в Польше под звездой фанерной

Свое оставит имя он.

 

...Вначале сын ей снился часто.

Хотя война давно прошла,

Я слышу: кони мчатся, мчатся.

Все мимо нашего села.

 

И снова, мыкая бессонницу,

Итожа долгое житье,

Идет старушка за околицу,

Куда носился сын ее.

 

«Уж больно редко, — скажет глухо,

Дают военным отпуска...»

И этот памятник разлукам

Увидит внук издалека.

А. Дементьев

 

* * *

России не было без вдов,

Россия — это вдовы, вдовы

Мужей, пропавших без следов

По воле Берий и Ежовых.

 

Растёт могильная трава

Под голубыми небесами…

Россия и теперь вдова,

А чья — догадывайтесь сами.

Н. Зиновьев

 

Старуха

Кожа рук темней ковриги.

В нитку стёртое кольцо.

Как страница старой книги,

Пожелтевшее лицо.

 

— Есть ли дети, внуки?

— Что вы? —

Потемнела морщью лба.

— Я из девок да во вдовы.

Вот и вся моя судьба.

Н. Зиновьев

 

Вдова

За окном и в груди её — стужа.

Девяносто два года вдове.

Бог сказал ей: «Живи и за мужа,

Что погиб в тридцать лет на войне».

Н. Зиновьев

 

Старая вдова

А по утрам в глазах темно.

На хате крыша вовсе спрела.

И вспомнить страшно, как давно

Душа души перегорела.

 

Но на лице от жизни той

Остался свет. Он нестираем,

Как отблеск бедности святой

На миске с выщербленным краем…

Н. Зиновьев

 

Вдовы

Летом, осенью, зимой

Хороводы водят вдовы

В снах своих, когда землёй

Правит лунный диск багровый.

 

Летом, осенью, зимою

Дни безлики и пресны.

Если спросишь: «А весною?»

Знай: в их жизни нет весны,

Только сны…

Н. Зиновьев

 

Золушки сороковых годов

Ты, говорят, пред жизнью виновата,

Что не была светла и весела…

Но в юности не принца, а солдата

Ты с поля боя, Золушка, ждала.

 

А ласковые феи за тобою

Не присылали золотых карет.

И ты, невеста, сделалась вдовою,

Навек вдовою в девятнадцать лет.

 

Бывает — у невесты отбивает

Разлучница любимого её…

Война не отбивает — убивает.

Я говорю не только про твоё.

 

Вас было много, Золушек безвестных,

Чьи руки перепачканы в золе,

Чьи женихи, не возвратясь к невестам,

Лежали молчаливые в земле.

 

И вы сжились с бедой, с военным хлебом,

С морщинками на молодом лице.

Вы башмачка под черным звездным небом

Не оставляли на чужом крыльце.

 

А годы шли. Кареты мчали мимо

На бал других. Но, строги и тихи,

Вы знали только труд неутомимый

И не вошли в легенды и стихи.

 

Но если б, все пересчитав утраты,

Строка вам дань по праву отдала,

Она бы не казалась виноватой,

Что не была светла и весела.

 

Я помню вас не в пышных бальных залах,

Не в туфельках хрустальных, не в парче,

А у теплушек ночью на вокзалах

С картофельною тяпкой на плече.

Е. Стюарт

 

Баллада о женщине

Евдокии Михайловне Абариновой,

которую встретил у братской могилы в г. Выборге

 

Война, как ни долго ты шла,

Но дольше солдат возвращала.

Вот женщина мужа нашла,

К Неве добиралась с Урала.

 

Шофёр, что до места подвёз,

Приметил: красивая, точно,

И так молода, что вопрос:

«Жена ли, а может быть, дочка?

 

Победе, считай, тридцать лет.

Медали и те износились...» —

«Жена... — прозвучало в ответ. —

На май мы как раз поженились».

 

Два месяца были вдвоём.

Да вдруг о войне сообщенье —

Ушёл он. И в сорок втором,

Что «без вести» — ей извещенье.

 

Но «без вести» — значит, ждала,

Ходила к заветной берёзе.

Работала, как-то жила

В колхозе, а после в совхозе.

 

Красу разве взгляд обойдёт?

«Что ждать, пребывая в печали?» —

Вещал ей и этот и тот,

Да все поворот получали.

 

Ждала. Сомневалась, что он

Любовью лихой завлечённый...

Что ранен, всё видела сон...

Гадали, что в доме казённом...

 

Писала туда и сюда,

Сама мастерила конверты.

Шли письма, а с ними — года.

Короткими были ответы.

 

Читала она на листках:

«...в другой батарее, как видно...»

Те справки держала в руках.

Теперь из автобуса видно:

 

На братской могиле слова —

Фамилия... Имя... И дата...

Ну что ж, получите, вдова,

Гранитную справку солдата.

 

Надвинулась тенью стена...

Хрустела гравийная насыпь...

И вот — на коленях жена.

Как раз возле губ эта надпись.

 

Коснулась. Холодная твердь

Хладеющим лбом показалась.

Впервые поверила в смерть.

А тридцать три года держалась...

 

Мгновенье — и вот в волосах,

Как соль, проступили седины.

Потухла надежда в глазах.

И врезались в кожу морщины.

 

Ссутулилась, съёжилась вся.

Звучали рыдания глухо...

Сюда красоту принеся,

У камня осталась... старуха.

 

Застыли над ней облака.

И ветви взметнулись в смятенье.

И громом катилась строка:

«Есть женщины в русских селеньях...»

О. Цакунов

 

Баллада о вдове

Вдову не надо путать с вдовушкой:

Вдова — она с войны вдова.

Её бедовая головушка

Светла, как в инее трава.

 

Её печаль — неизлечима,

И разве в том её вина:

Её с любовью разлучила

Война, великая война.

 

Но по осенним стылым лужам

К вдове спешили мужики,

А вот она любила мужа,

Ждала, рассудку вопреки.

 

Тряслась на тракторе колёсном

С трубой короткой, словно гвоздь,

И шорох вызревших колосьев

Напоминал весенний дождь.

 

И всё чего-то ожидала,

Хоть знала — чуда в жизни нет.

И рушниками украшала

Солдатский выцветший портрет.

 

А жизнь бежала, шли годочки,

Сгорали листья и трава,

Но поднимала двух сыночков

И дочку Лидочку вдова…

 

Я знаю: много есть названий,

Хитра на выдумки молва.

Но точно воинское званье

Произношу всегда: «Вдова».

Е. Начас

 

Баллада о ждущей женщине

Простенок, фотография

слепит:

Просёлок, довоенная

трёхтонка

И он — в наивных крагах…

Шелестит,

За зеркалом ветшает —

похоронка.

По всей земле, шатая

комнатёнку,

Метёт свинец…

Идёт военный год…

За чахлой стенкой

горестно и тонко

Вопит метель…

А женщина всё ждёт.

Толкните дверь —

и душу озарит

Спокойное свечение

ребёнка,

Бездумно бродят зайчики,

он спит,

Легко и мягко дышит

рубашонка…

Прошмыгивает улочкой

позёмка,

Голодный год,

забот невпроворот,

Завод, талоны, уличной колонки

Жёсткий лёд…

А женщина все ждёт.

Который год ей снится,

как негромко

Вдруг ахнет дверь, и он —

живой! — войдёт.

Но — похоронка,

зеркало в потёмках —

Из года в год…

И женщина всё ждёт.

Н. Шамсутдинов

 

Солдатская вдова (Баллада)

Перебрала пожитки в тишине,

Накопленные за десятилетья.

Ютится серый голубь на окне,

В немилости продрогнувшего лета,

Стучится жёлтым клювом о стекло,

Какое-то известие пророчит.

Ах, боже, боже, время утекло,

А память отпускать никак не хочет.

 

Никак не хочет, бередит покой,

Вдова живёт меж сумраком и светом —

И смерть не ждёт, и жизни никакой,

И не к кому сходить ей за советом.

За окнами в ненастья стонет клён,

Ветра скребутся под покровом ночи,

И напрочь сон. Заботой окрылён,

Сон не о ней, он о других хлопочет.

 

Пугливый сон уносится, летит

За синегорья, за леса и долы,

Он лёгок, многогранен, он сулит:

Кому дары, кому-то меч дамоклов.

А ей бы, каплю света дней былых,

ей — на мгновенье, милого увидеть!..

Но хрупок сон, как нет среди живых,

Кого всё ждёт и всё никак не выждет.

 

Была соседка Тоня — померла,

И почтальона Глашеньку — сменили.

С кем поделиться искренне могла,

Или уехал, иль в сырой могиле…

Не скрипнет дверь, не зазвенят ключи,

И никому не приготовить ужин…

Нахохлившийся голубь, не молчи!

В урочный час ей собеседник нужен.

 

…Июнь парил, шелками разодет,

И в гнёздах подрастали сорочата.

Фата на стуле, на столе букет —

Но нарядили жениха в солдаты…

Горючим эхом в воздухе рвалось

Со всех окраин, из тарелок чёрных:

«…Вставай, страна огромная», — неслось

И оседало в душах обречённо.

 

Как писем-треугольников ждала!

Как целовала их, как голосила…

Все самые важнейшие слова

И мысленно, и вслух произносила.

Ходила в храм, надеясь горячо,

И неумело Господа просила, —

Скорей уткнуться в милое плечо…

 

Ждала всегда!

Извёстку разводила,

Белила печь,

носила воду в дом,

До одури

работала в колхозе.

Но, даже одержимая трудом

Она цвела в жару и на морозе.

 

Но почтальон, однажды подойдя,

В глаза не глядя, протянул конверт ей.

И закружилась матушка-земля

В чудовищно бессмысленном конвейере…

 

… Давным-давно окончена война,

Давным-давно поблёкла похоронка,

В уютном доме бродит тишина,

А здесь мечтали слышать смех ребёнка.

 

Воспоминаний многолетних пласт

Могильным камнем придавил ей душу…

 

… а голубю вдова свой хлеб отдаст —

Не зря же он её так долго слушал…

В. Ерофеева-Тверская

 

Баллада о яблоке

А. Данильченко

 

Ступала на запад война, полыхая…

Случается радость и в долгой войне —

Солдат ненароком с переднего края

На целую ночь закатился к жене.

 

Три года, слезу за слезой проливая,

Ждала белорусочка близких своих…

Солдат молодой, и жена молодая,

И ночь молодая — одна на двоих.

 

Ах, летняя ночка — кругом зоревая!

Горючею гарью несло от земли.

Солдат молодой и жена молодая

И руки сомкнули, и плечи свели.

 

Суровая хата, к утру остывая,

Привычно и властно роднила тела.

Листвы не смежив, у окна молодая

Пахучая яблоня ночь не спала.

 

Рассвет распускал петушиные перья,

Горланил над краем, спалённым дотла.

Жена с горделивым, высоким доверьем

Хозяина тихо во двор повела.

 

Водой обливала из плохонькой плошки —

Он фыркал, загривок ладонью хлестал.

Вкуснее домашней в мундире картошки,

Конечно, солдат ничего не едал.

 

Солдат целовал ослабелые руки

И прядь отводил с дорогого лица,

Но час неминучей бессонной разлуки

В походной шинели стоял у крыльца.

 

А запад грозил несмолкаемым гудом,

Война в ненасытное пекло звала…

Обнялись под яблоней, выжившей чудом,

И яблоню дрожь до корней проняла.

 

И сочное яблоко гулко и яро —

Как солнца закатного вызревший круг —

Со ржавью, со спелью, с кровинкой пожара

Упало солдату на голову вдруг.

 

Он вздрогнул и вымолвил, тяжко вздыхая,

Судьбу ли, себя ли шутливо кляня:

— Вот так же нечаянно пуля лихая

Однажды отчаянно вдарит в меня…

 

О, как возмутилась жена молодая

И словно бы выход из горя нашла —

Дрожащие руки к ветвям воздымая,

Все яблоки мужу в мешок отрясла.

 

И долго кричала солдату вдогонку:

— Живи, мой родимый! Мой милый, живи!..

…Потом обыденкой пришла похоронка,

Скупая облатка* великой любви.

 

На запад война уползла, полыхая…

Остались на свете дружиться с бедой

Две кровных сестрицы: вдова молодая

Под яблоней, тоже ещё молодой.

 

И только тогда пересилили мýку,

Когда научилось держаться шутя

За вдовью печальную ветку ли, руку,

Как яблонный плод, налитое дитя.

В. Макеев

 

Вдова

Дорогие, да сколько ж вас

По российским бескрайним далям

Незабвенных своих провожали

В лихолетья набатный час?

 

…Вот ведь время-то как течет!

А давно ли, кажется, было!

Ничегошеньки не забыла,

Свято верила: мой придет!

 

А потом — извещенье: «Андрей…»

Ох, как сердце твое кричало!..

Сколько ты ночей отмолчала,

Неприкаянной, сколько дней?

 

Только время, как мудрый врач,

Ножевые, душевные раны

Врачевало. И поздно ль, рано —

Звонче радость и тише плач.

Л. Маляков

 

Прощание

Мужчинам плакать не пристало,

Когда уходят воевать.

Она на цыпочки привстала,

Чтобы его поцеловать.

 

По доскам зыбкого настила

Увёл команду военком.

Она его перекрестила,

Неловко, истово, тайком.

 

Шагало молча отделенье,

Он оглянулся раз и два.

Она стояла в отдаленье,

Ещё не зная, что вдова.

В. Кирюшин

 

* * *

Куплю билет до отчего Путивля.

Поеду во владения весны.

Там расцвела сирень, купаясь в ливнях,

там Ефросинья плачет у стены.

О, судьбы вдов…

 

Над Сеймом и над Росью,

лишь чуть забрезжит майская пора…

В соседней хате плачет баба Фрося

и смотрит, смотрит в сторону Днепра.

Л. Льдова

 

Ярославны

Я люблю обычай этот русский,

С детских лет еще знакомый мне:

Стол с нехитрой, в складчину, закуской,

Песни о любви и о войне.

 

Достаю из-за печи трехрядку,

Что хранит на этот случай мать.

И свои «Страданья» по порядку

Начинают бабы выпевать.

 

«Распроклятая война,

Что же ты наделала?

Мойво милого убило,

Румяного, белого».

 

И хотя собрались не для свадьбы,

Наломались зорькой на косьбе,

Но поют самозабвенно бабы

О чужой и о своей судьбе.

 

«Там, где милого убило,

Не поставили креста.

Его братская могила

Вся травою заросла».

 

Нет от милых до сих пор им вести

С самой той погибельной из войн,

Потому частушки их и песни

То на плач похожи, то на стон.

 

«А я по морю плыла,

По морю ледовитому.

Приплыла — пала на грудь

Милому убитому».

 

Но хотя частушки вдов печальны, —

Мне понятны и близки они:

В них ведь эхо плача Ярославны

Слышу я и в нынешние дни.

 

Хоть разделены восьмисотлетьем,

Но судьбою схожи меж собой:

Ярославна плакала над Сеймом, —

Эти бабы стонут над Болвой

 

В молодые годы овдовели,

Выплакали ясные глаза.

От мужской работы постарели,

Молодые — только голоса…

А. Кузьмичевский

 

Вдова

 

1.

Всё позади: и Шпрее и Карпаты.

Земля впитала слёзы, пот и кровь.

И унесли погибшие солдаты

Под обелиски первую любовь.

Покойно им под траурным гранитом,

Горнисты не поднимут их в поход.

Всё реже плачут вдовы по убитым,

Всё реже шепчут:

— Мой-то не придёт...

 

2.

Он не придёт, солдат Иван Егоров.

Под Прагой где-то в темени ночной

В чужом патроне вспыхнул жаркий порох —

И в двадцать лет ты сделалась вдовой.

Шла жизнь твоя в работе и печали,

А рядом в избах тех, что потеплей,

В скрипучих люльках матери качали

Своих послевоенных сыновей.

 

И тихо-тихо старенькая ива

Пряла седую снежную кудель,

Когда в потёмках ты неторопливо

Стелила вдовью жёсткую постель.

И вспоминала ласковую ночку,

Горячий шёпот, трепетную дрожь:

— Вот нам с тобой бы, Машенька, сыночка,

Чтоб на меня мальчишка был похож...

 

3.

Всё позади: и Шпрее и Карпаты.

Давно отстыл военный суховей.

И унесли последние солдаты

Под обелиски первых сыновей.

Н. Домовитов

 

Вдовы

Была война не год, не два…

И степь осталась, как вдова.

По мягкой утренней траве

Шли вдовы-матери к вдове.

 

Шли горько, каждая — с косой.

Босые ноги жгло росой.

Косили гулко — вжик да вжик.

И каждой вспомнился мужик.

 

Не стало вдруг окрест хлебов,

Ни этой рани, ни холмов,

Для каждой всплыл особый, свой,

Заветный миг иль час иной.

 

И не по-бабьи, вполруки,

Косили так, как мужики.

Косили гулко — вжик да вжик,

Терялись думы в звоне ржи.

 

…Смотрели вдаль из-под руки

И слёзы прятали в платки.

И. Малохаткин

 

* * *

Ушел. Растаял свет в окне.

Деревня спит. Луна блистает.

А ночь, как пашня по весне,

Земными снами прорастает.

 

Прислали сорок похоронок.

И бабы падали, крича,

Заламывая к небу руки.

Ночами теплилась свеча,

 

Свеча печали, слез и муки.

Никто оттуда из солдат

Не возвратился в дом с годами.

И многие из вдов лежат —

 

Под плитами и под крестами.

В реке топорщится камыш.

Деревне сон счастливый снится,

И с черепичных, теплых крыш

Дымок Отечества струится.

Вал. Кузнецов

 

Вдова

А. Мыльникову

 

Изба стара. Стара старуха.

Опрятно прибрана изба.

Из глаз старухи смотрит сухо

И мудро времени судьба.

 

Мир одиночества жесток,

Застыл на маятнике тихо,

Сидит, забравшись на шесток,

Кот одноглазый, словно лихо.

 

По стенке, от икон в сторонке,

В печали выцветшей своей

Висят в трех рамках похоронки

На мужа и на сыновей.

 

На клен-малину в палисад

Глядит с окошка ванька-мокрый.

Дожди по лугу моросят

И обволакивают округ.

 

Теперь старухе мало надо.

А то, что надо, есть в избе.

И для души своя отрада —

Залетный аист на трубе;

 

Он с аистихой в дальний путь

Уже своих птенцов торопит.

Чтоб это счастье не спугнуть,

С весны старуха печь не топит.

М. Дудин

 

Пиджаки

На поле брани пали мужики.

От мужиков остались пиджаки.

Их вдовы

и на хлеб не променяли,

хозяев новых

к ним не примеряли.

 

У сельских вдов

устойчивая память,

а мужняя одёжка всех теплей.

Ходили в них с граблями и цепами

дорогами прожорливых полей.

 

Награды и взысканья получали

в тех пиджаках, свисающих с плеча.

Полою утирали

след печали,

детишек укрывали по ночам…

 

Давно детьми подарены обновы,

какие и не снились старикам.

А в пиджаках

поныне ходят вдовы,

и нет износа

этим пиджакам!

А. Дрожжин

 

Похоронки

Плачут ветлы и ракиты

Осенью и по весне...

Плачут вдовы

По убитым,

По забытым на войне.

 

Заросли травой воронки

На виду у тишины.

Но, как прежде,

Похоронки

Пахнут порохом войны.

 

Пахнут порохом,

Слезами,

Дымом дальних рубежей

И лежат

За образами,

За портретами мужей.

 

Похоронки! Похоронки!

На груди моей земли

Поросли травой воронки,

Вы быльем не поросли.

 

Вам и верят и не верят,

Хоть прошло немало лет.

По ночам открыты двери,

Ждет кого-то в окнах свет.

 

Что там годы

За плечами

Деревень и городов!

Безутешными ночами

Вас тревожат руки вдов.

 

Вы, как прежде, руки жжете.

— Не придет! — кричите вы.

К сожаленью, вы не лжете,

Вы безжалостно правы.

 

Потому кричите громко,

Что ничто не изменить...

Похоронки, похоронки,

Как бы вас похоронить!

В. Фирсов

 

* * *

Мужики не вернулись с войны,

А таких мужиков — полстраны.

И в деревне теперь что ни год,

То разор, а то недород.

 

Вдовы плачут у горьких полей —

Полонил всё пространство пырей.

И не вырвать его от корней —

Прёт, зараза, быстрей и сильней.

 

Плачут вдовы, судьбину клянут,

Но на поле с мотыгой идут.

И опять нескончаемый бой

С сорняками и с горькой судьбой.

 

Подрастайте скорей, сыновья,

Чтоб спокойней вздохнула земля.

Подрастайте скорее, сыны,

Ведь отцы не вернулись с войны.

И. Иванов

 

Девичник

Женщинам-строителям Волгоградского

Ордена Трудового Красного Знамени

треста Волгоградметаллургстрой

 

Не с печали — от силы и славы,

не в худой стародавней избе —

во Дворце собираются бабы

и меня приглашают к себе.

 

Кто бы знал, как я рада бываю!

Приглашением тем дорожу,

все, что есть помодней, надеваю,

раз в году маникюр навожу.

 

В том Дворце меня счастьем балуют:

издалека завидя, встают,

как родню, у порога целуют,

кумачовый платок выдают.

 

И уже я собой не владею!

И уже от порога — пою,

раз в году до конца молодею,

сокровенному волю даю.

 

Разлетелись на юбках складки —

ни одна не стоит у стены.

Не христовы невесты — солдатки.

Вдовы тех, не пришедших с войны.

 

Какова она, вдовья забота,

есть ли в этой заботе конец —

на пиру говорить неохота:

не за тем собрались во Дворец!

 

И по кругу — цветастому лугу —

ни тоскующих взглядов, ни слез.

И танцует с подругой подруга,

как в походе с матросом матрос.

 

А за окнами, в зареве света,

выше славы, дороже наград —

их Дитя, их Война и Победа —

их руками построенный Град!

 

…В эту ночь в переулочках милых,

на проспектах, в садах у реки,

словно звезды, на братских могилах

загораются наши платки.

 

Как мы там, над могилами, плачем!

Кто нас знает, о чем и с чего.

Плачем — это мы сердца не прячем,

не жалеем, не копим его.

 

Пусть оно обливается кровью,

пусть болит, пусть над миром горит.

То любовь повстречалась с любовью.

То с Звездою Звезда говорит.

М. Агашина

 

Дарьина гармонь

Играет Дарья на гармони —

У баб сурово сжаты рты,

У них мозоли на ладонях,

Как будто жёлуди, желты.

 

У них платки на плечи спали,

Причёски вьюги замели.

Нет! Это бабы лён трепали

И в косы пряди льна вплели.

 

Лежат их руки на коленях

Смуглее, чем приклад ружья,

А за спиной синеют тени,

Стоят, как верные мужья.

 

Они мужей, тоскуя, ждали,

Навстречу эшелонам шли.

Они сердцам не доверяли

И ждали, ждали, как могли…

 

И вот когда их больно ранит

Печалью память сквозь года

И очень одиноко станет —

Приходят к Дарье иногда.

 

Она играет им и плачет,

Тревожа грустной песней слух.

И бабы слёз своих не прячут —

Стыдиться некого вокруг.

 

Уснёт село. У тётки Дарьи

Погаснет за полночь огонь.

К мужьям как будто на свиданье

Сводила баб её гармонь.

В. Соловьёв

 

На Прохоровском поле

Николаю Иванову. Это он подарил мне сюжет.

Так делают 9 мая каждый год белгородские вдовы,

поминая своих мужей.

 

И вот тогда, когда взорвутся грозы,

И ливнями проплачутся поля,

И расцветут стыдливые берёзы,

Серёжками озвучив тополя,

В девятый день трагического мая

Крестьянки в поле вынесут столы

И выдохнут, года перебирая:

«Когда ж вернёшься, милый мой, с войны?!»

 

Где вязли танки, где снаряды выли,

Где в небе высь не достигала дна,

Они который праздник приходили

Сюда, где похоронена война.

На этом поле Скорби и Печали

Победа с Богородицей вдвоём

Пред женщинами русскими молчали.

А женщины молчали о своём.

 

Их не уговорили похоронки.

Они, на стол поставив хлеб и снедь,

Садятся вместе на родной сторонке

За горизонт и на небо смотреть.

Нет, не летают ангелы над ними.

Торжественный не раздаётся хор.

Но в этот день с любимыми своими

Они ведут безмолвный разговор.

Н. Мирошниченко

 

Боль Прохоровского поля

 

1

Седая вдова возле танка застыла.

Он грозно на глыбе стоит.

Тюльпаны, как свечи, горят над могилой,

Что тело танкиста таит.

 

Из бронзы лежит шлемофон на могиле,

Два тополя, два часовых.

— Родной, сыновья твои рядом почили,

Никто не остался в живых.

 

Ты вел по горящему полю машину,

А в небе кружил твой старшой,

Не прятался он за отцовскую спину

Упорный, с открытой душой.

 

Ой, дети мои!..

Но молчит каждый стебель,

Не помнит о жуткой золе,

Плывут облака по огромному небу

Да тени бегут по земле.

 

2

Шепчется с колосом колос,

Вдове не до сладких снов,

Услышала гулкий голос:

— Мне ведомо про сынов.

 

Старшой, что косой работал,

С небес вороньё косил

И врезался самолетом

В глухой непроглядный ил.

 

Меньшой — тот с брони горячей

Врагов поливал свинцом

И рухнул, слепой, незрячий,

В распаханный чернозем.

 

А я…сам полез в пекло,

В гремучий жгучий туман —

И солнце в небе померкло,

Когда я шел на таран…

 

3

Мы стали бронзой, мы живые,

Вся боль земли вселилась в нас,

Глаза — что щели смотровые,

Нам не зажмурить строгих глаз.

 

Пахать не могут наши руки

Не год, не пять — полсотни лет.

Скажи мне, мать, скажите, внуки,

Не стал он чёрным, белый свет?

 

Скажи мне: снова к нам не лезут?

Скажи: он спал, гремучий зной?

Поля, где плавилось железо,

Зовут Железною землёй?

 

4

У вдовы печальной

Чуть дрожали руки,

Как ему с сынами рассказать про то,

Что цветут тюльпаны,

Что женились внуки

И что в пушке танка птица вьёт гнездо?

 

И вдова седая сгорбилась от боли.

Разве он увидит ширь и высоту?

Огненное поле, огненное поле…

То не бой — подсолнухи в цвету.

 

— Милый, успокойся! Мы турнули беса,

В Прохоровском поле спал гремучий зной.

Только землю эту, что таит железо,

Все зовут Железною землёй.

В. Фёдоров

 

* * *

Молодая вдова над могилой родной причитала:

«Дай-то Бог, чтоб земля легким пухом на милом лежала,

Спи спокойно, родной, — безутешно она голосила, —

Сколько вдов на земле, не нашедших любимых могилы?»

 

Молодая вдова над могилой скорбела о павших:

«Сколько есть матерей, в ожиданье до смерти уставших,

Сколько девичьих слез, сколько боли в судьбе нашей скорбной,

Чтоб родная земля оставалась счастливой и доброй?!»

 

Молодая вдова над могилой у Бога просила:

«Пусть воскреснет в душе безвозвратно ушедшая сила,

Пусть для тех, кто погиб, кто навеки остался солдатом,

Вечный вспыхнет огонь и рассветов земных и закатов.»

 

Молодая вдова над могилой в слезах причитала:

«Дай-то, Бог, чтоб земля после нас больше горя не знала...»

Дай, Бог... Дай, Бог... Дай, Бог...

В. Молчанов

 

Марьяна

Людмиле Зыкиной

 

Как вдова Марьяна

Встала рано-рано,

В лес пошла Марьяна

Собирать грибы.

Там дрожат осины,

Шепчет клен багряный

И о чём-то глухо

Шелестят дубы.

 

Бродит в сонной чаще,

Думает Марьяна.

Под ногами листья

В тишине шуршат.

Вдруг лицо родное

Встало из тумана,

Под седой папахой

Синий-синий взгляд.

 

И пропал куда-то

Воин бородатый.

— Не бросай, Никита,

Слышишь, не бросай!

Ты войди, хозяин,

Как с покоса в хату,

Сам войти не можешь —

Сына, сына дай...

 

Тихо в нашей хате,

Жёстко на кровати,

Ходики считают

Каждый всхлип в ночи.

Что ж молчишь, Никита?

Отзовись, желанный!..

...В яр ползут туманы,

Старый лес молчит.

В. Федоров

 

Бабка Поля

Здесь когда-то земля содрогалась от боли,

Здесь гуляла война.

На дворов пятьдесят, а не то и поболе

Бабка Поля одна.

 

Вот и кажется горница та необжитой

И забытой кровать.

Печь к чему ей топить, для кого ей, скажите,

Самовар раздувать?

 

Только сын иногда из совхоза нагрянет,

Выпьет чарку вина.

И исчезнет потрепанный газик в тумане,

И опять тишина.

 

Только муж ее, снятый анфас — и не зная

За собою вины,

Смотрит прямо на Полю с переднего края

Отгремевшей войны.

 

Он свое отшагал под нелегкой нагрузкой

Со стрелковым полком.

Слух ходил, что погиб на Втором Белорусском

Иль еще на каком?!

 

Бабка бродит, ища отсыревшие спички,

От угла до угла.

Бабка с ним, молчаливым, по старой привычке

Обсуждает дела.

 

Огонек замерцает пугливый и зябкий

За окном иногда.

Не рентабельно ставить столбы ради бабки

И тянуть провода.

 

Сухарем городским иль чайком без заварки

Утолив аппетит,

Бабка Поля, как будто бы статуя в парке,

При воротах сидит.

 

Оказались бы в доме хоть малые внуки,

Пожила б ради них.

Непривычно держать пенсионные руки

На коленях своих.

 

Поселился здесь сдуру в осенних деревьях

Неприкаянный грач.

Исчезают в Валдае такие деревни,

Исчезают, хоть плачь.

 

И в бесплодном, как старая женщина, поле

Ни пшеницы, ни льна.

На дворов пятьдесят, а не то и поболе

Бабка Поля одна.

М. Матусовский

 

Утиные дворики

Утиные дворики — это деревня,

Одиннадцать мокрых соломенных крыш,

Утиные дворики — это деревья,

Полынная горечь и жёлтый камыш.

 

Холодный сентябрь сорок пятого года,

Победа гремит по великой Руси...

Намокла ботва на пустых огородах,

Увяз «Студебеккер» в тяжёлой грязи.

 

Утиные дворики — именем странным,

Навек очарована тихая весь.

Утиные дворики — там за курганом,

Ещё и гусиные, кажется есть.

 

Малыш хворостинкой играет у хаты,

Утиные дворики — вдовья беда...

Всё мимо и мимо проходят солдаты,

Сюда ж не вернётся никто никогда.

 

Корявые вербы качают руками,

Шуршит под копной одинокая мышь,

И медленно тают в белесом тумане,

Одиннадцать мокрых соломенных крыш.

А. Жигулин

 

Вдове героя

Твоя утрата выше слёз и стонов —

Ведь тот, кто был тобой, как жизнь, любим,

Боролся ради счастья миллионов,

А был весь век твоим — и лишь твоим.

 

И словно кован из прочнейшей стали,

Он мужество бросал в лицо врагам.

Пред ним, как пред грозою, отступали.

А он, как мальчик, льнул к твоим рукам.

 

Нет меры горю!.. Но высокий жребий —

В последний миг в глазах героя всплыть.

Взлететь лучом в его померкшем небе,

В движенье губ его предсмертном быть.

 

Какая это праведная участь —

Жить негасимой памятью о нём,

Сокрытою, бесслёзной мукой мучась,

Любить его, гореть его огнём.

 

А в трудный миг печали и обиды

Его письмо достать, как талисман,

И гордой стать, и слёз своих не выдать,

И пересилить боль живучих ран.

 

И, озаряясь светом этим прошлым,

Живой любовью мёртвого любя,

Встать над соблазном, над довольством пошлым

Что гибнет, разбиваясь о тебя.

 

И с этой чистой памятью живою

Идти вперёд наперекор судьбе…

Пусть все вокруг зовут тебя вдовою,

А я подчас завидую тебе.

С. Капутикян

 

Нельзя забыть

Отплакали солдатки, оттерпели

Тоску и одиночество невзгод.

Жизнь уплыла, как журавли в апреле,

И опустел родимый небосвод.

 

Они в заботе, трудной и нескорой,

Любовь сожгли и молодость сожгли.

И вот ложатся в землю, по которой

Мужья на смерть через огонь ушли.

 

О память вдов, торжественно и грустно

Горит луна. Проснулся день в лесу.

А вдоль дорог России густо, густо

Цветет полынь, похожа на слезу.

 

А ветер плачет и поет на воле.

А по ночам светло от звездных глаз.

На каждый стебель — по сиротской доле,

На каждый куст — по холмику у нас...

 

Умру, и затеряется меж ними

Мой, небогатый, зарастет травой.

В туманных далях растворится имя

И прошумит березовой листвой.

 

Истории пути витиеваты.

И глыбу лет не подпереть плечом.

Ну, перед кем те вдовы виноваты,

Где оступились иль солгали в чем?

 

В раздумии, тревожном и мятежном,

Я замолчу и заново пойму:

Я должен быть неодолимо нежным

И не прощать обиды никому!..

В. Сорокин

 

Школьные подруги

Под глазами нездоровье

Ставит синяки.

Самосвязанные вдовьи,

Темные платки.

 

Возле губ сухие складки —

Горя острый след.

В восемнадцать лет — солдатки,

Вдовы — в двадцать лет.

 

Им, идущим на немодных

Сбитых каблуках,

Им, живущим на голодных

Карточных пайках, —

 

Боль стерпеть и снесть обиду

Так, как терпит мать,

И при этом даже виду

Людям не подать.

 

Перетруженные руки —

Крепость всей семьи.

Школьные мои подруги,

Девочки мои.

М. Матусовский

 

Гимнастёрка

Солдат оставил тишине

Жену и малого ребёнка

И отличился на войне...

Как известила похоронка.

 

Зачем напрасные слова

И утешение пустое?

Она вдова, она вдова...

Отдайте женщине земное!

 

И командиры на войне

Такие письма получали:

«Хоть что-нибудь верните мне...»

И гимнастёрку ей прислали.

 

Она вдыхала дым живой,

К угрюмым складкам прижималась,

Она опять была женой.

Как часто это повторялось!

 

Годами снился этот дым,

Она дышала этим дымом —

И ядовитым, и родным,

Уже почти неуловимым...

 

...Хозяйка юная вошла.

Пока старуха вспоминала,

Углы от пыли обмела

И — гимнастёрку постирала.

Ю. Кузнецов

 

* * *

Она давно живёт одна.

Помолится неслышно Богу —

И смотрит, смотрит из окна

На онемелую дорогу.

 

Надеялась — не дождалась.

Пережила какие грозы!

…Четыре года кровь лилась,

И тридцать лет, как льются слёзы.

С. Чухин

 

Вдова

Неторопливо рюмку допила,

Отставила на краешек стола

И, как бы ненароком, нас, женатых,

Чуть захмелевшим взглядом обожгла.

 

И в целом мире нет ничьей вины,

Что все в нее мы были влюблены,

Но приняла она не наших сватов,

А их пославший не пришел с войны.

 

Запели песню, и она поет,

Ее смешит соленый анекдот.

Я заглянуть в глаза ей попытался,

А в них тоска, как многолетний лед.

 

Тоску не плавит праздничная речь.

Пусть дома ждет натопленная печь,

Ах, как же знобко будет после вальса

Подушку одиночества стеречь!..

 

Зайди к ней в дом — и по селу молва:

На семьи покушается вдова!

Косятся жены взглядом налитым,

Ей цедят, встретясь, тусклые слова.

 

Чтоб ни ее, ни жен не обижать,

Никто вдову не вышел провожать.

Молчим. И друг на друга не глядим.

Друг друга стали меньше уважать.

 

Она идет в завьюженную ночь

От песен прочь. От нашей дружбы прочь.

Идет одна, укутавшись платком.

А мне ни пить, ни песен петь невмочь.

И. Смирнов

 

* * *

«Вдова» — горько жгло и наотмашь хлестало...

Застряли в иссохшем горле слова.

Кормильца не стало, опоры не стало!

А ну-ка, давай, засучи рукава,

Отныне вдова ты, отныне вдова...

 

На перроне холодно и пусто,

Бабушка продрогшая да я.

Увезли последнюю капусту,

Невесомы белые поля.

 

Беспокойства проступают тени.

Спит пристанционное жилье.

Лишь бушуют дальние метели

В ослабевшей памяти ее.

 

Вновь война. Декабрь нелюдимый.

Женщина в объятиях его.

Сколько эшелонов проводила! —

Не дождалась только одного.

 

Электрички нет, промчался скорый,

Вздрогнула в волнении она.

На пустом перроне подмосковном

И бог весть в какие времена.

В. Саблуков

 

Песня

Запели бабы горько, тонко,

Когда им петь пришел черед:

«На нем защитная гимнастерка,

Она с ума меня сведет!».

 

Дрожали голоса протяжно,

Срываясь звонко в тишине, —

У тех, кто пел, почти у каждой,

Остался кто-то на войне.

 

Совсем не знавшие веселья,

В белесых выцветших платках,

Рядком застенчивым сидели

С детьми чужими на руках.

 

Нет! Не укором прозвучало,

Тому, кто не сумел прийти:

«Зачем, зачем я повстречала

Тебя на жизненном пути?»

 

Порою поднимались руки

Седую прядку подобрать,

И уходили тихо звуки,

Пропавших без вести искать.

В. Беляева

 

Песня

«Вот кто-то с горочки спустился,

Наверно, милый мой идет,

На нем защитна гимнастерка —

Она с ума меня сведет».

Песня послевоенных лет

 

Притронулась печаль,

Легла на лоб ладонью...

Зима. Снега. Февраль.

Промерзший подоконник.

 

Три бабы у стола

Сомкнули три стакана,

И песня потекла

Тревожаще и странно.

 

Три бабы — три вдовы,

Три малых рта — на брата,

И песня — на троих

Про одного солдата.

 

Не песня — бабий крик,

Чуть хриплостью притертый,

Не песня — бабий миг,

Как эта водка, горький.

 

Не песня, а смола,

Не песня — хлеб с плевелом...

И я из-под стола,

Забытая, ревела.

 

Притронулась печаль,

Легла на лоб ладонью...

Опять снега, февраль,

Холодный подоконник.

 

Девчонки наугад

Мотив несут вдоль улиц.

...Их не было, когда

У них отцы вернулись.

Н. Буйносова

 

Старая песня

Сядем, что ли.

Выпьем, что ли.

Друг на друга поглядим.

Что такое бабья доля —

и о том поговорим.

 

Бабья доля —

в чистом поле

бирюзовая трава,

незабудки на подоле

и на кофте кружева.

 

Бабья доля —

прощай, воля!

Обручальное кольцо.

А ещё бывает доля —

уголочком письмецо.

 

Вот тогда

на нём сойдётся

чёрным клином белый свет:

и жива, и сердце бьётся,

а и доли больше нет.

 

Бабья доля —

бабья доля.

Нас она не обошла.

В сорок третьем бабья доля

смертью храбрых полегла.

 

Полегла,

да снова встала —

всё по-бабьи поняла:

мир из пепла поднимала!

Ребятишек подняла.

 

Огляди края родные,

стань на волжском берегу:

этой доли

по России —

как ромашек на лугу.

 

И как выйдешь в чисто поле,

всё припомни,

оглянись —

этой доле, нашей доле,

бабьей доле

поклонись.

М. Агашина

 

* * *

В белорусской хате

три вдовы седые,

три вдовы седые

песню затевают.

 

Песню затевают

про милого друга,

что лежит в далёкой

стороне немецкой.

 

Зося и Мария,

да ещё Анюта.

Первые снежинки

на крыльцо ложатся.

 

А с иконы старой,

старой, белорусской,

Николай-угодник

смотрит и жалеет

 

Зосю и Марию,

да ещё Анюту,

и ничем им больше

он помочь не может.

 

Был бы жив Микола,

да второй Микола,

да Микола третий…

Те — так помогли бы.

 

Но лежат Миколы

в стороне немецкой,

никогда не ступят

на крыльцо родное.

 

В белорусской хате

три вдовы седые,

три вдовы седые

песню затевают.

П. Кошель

 

Чёрный ворон

Две старухи на поляне

Рассуждали про судьбу,

А за речкою в тумане

Каркал ворона дубу.

 

Лист кружился невесомый,

Падал медленно, без сил.

— У меня — был развесёлый...

— У меня — сердешный был...

 

С луговин тянула сладкой

Пересохшею травой.

— У меня — ходил с трёхрядкой...

— У меня — дружил с косой...

 

Кто-то старую моторку

У причала заводил.

— У меня — курил махорку...

— У меня — непьющий был...

 

Тракторист пошёл куда-то,

Грохоча своим ведром.

— У меня погиб в двадцатом...

— У меня — в сорок втором.

 

День мелькнул за разговором,

В роще спрятались лучи...

Ты не каркай, чёрный ворон,

Ты уж лучше помолчи!

Л. Смирнов

 

Вдовья память

Вот и кончилась война.

Ушли бои.

День Победы

Ярким пламенем зари

В сорок пятом

Загорелся над страной.

Возвращаются

Защитники домой.

 

Как орлы,

Из поредевших сильно стай,

Торопились все

К родным своим местам,

Все, кто живы,

Хоть изранены — ну, что ж:

Для родных — без слов —

Любим был и пригож.

 

После зимних холодов

Военных стуж,

К Катерине не вернулся

Её муж.

Похоронку не вручал

Ей почтальон,

И надеялась, что жив,

Вернётся он!

 

Той надеждою жила,

Его ждала…

Шла дорога полевая

Вдоль села.

Замолчит, на чей-то

Глядя силуэт,

И бежит к окну —

Не он ли это?

— Нет!

 

За весной вдогонку —

Новая весна.

Катерина всё

По-прежнему одна.

Уж промчался

Не один десяток лет,

Поседела. А вестей

О муже нет.

 

Сколько их,

Пропавших без вести солдат?

Всё разносит эхо

Той войны набат.

Ищут юные

Могильные холмы

В Белоруссии —

Кровавый след войны!

 

Следопыты раскопали

Под холмом

Потемневший проржавевший

Медальон,

Каску с пулей,

Котелок и автомат…

Здесь в сраженьи

Смертью храбрых пал солдат.

 

И фамилия

Начертана была:

«Из Сосновки,

Веретенников Илья…»

Сколько здесь в бою

Погибло молодых?

Книга Памяти

Не всех вместила их.

 

В эпопее не окончена

Глава.

Получила извещение

Вдова.

Со свечою припадает

К алтарю:

«Помяни, Господь,

Убитого Илью…»

 

Заневестятся весною

Вновь сады,

И ещё белее —

Косы у вдовы.

Где прощались,

Когда грянула беда,

Помнит сердце,

Как любимого ждала.

 

Осыпается метелью

Белый цвет,

Годы — горем пролетели,

Счастья — нет!

Прокричит совой

Ночная тишина,

Вдовья память

Нескончаемо длинна.

 

И земля всё носит

В сердце ту войну!

Рвёт на части ветер

Мира тишину…

Н. Цурикова

 

* * *

Сорокалетние вдовы —

Отечественной солдатки —

Были уста их медовы,

Были их ночи несладки...

 

Время

Мололо тяжёлыми жерновами.

Господи боже мой, что оно сделало с вами!

 

В белых косынках шамкающие старушки

На пенсионный свой харч покупают чекушки,

В глиняной миске груда картошки варёной,

Каждой старушке налито по рюмке гранёной;

Чокнутся ладно, никто не зевает, не мнётся —

Так их солдаты пивали когда-то с морозца.

 

Вот затевают беседу разом все, просто:

Вмиг осудили завмага Прокопья-прохвоста;

Погоревали, что стали тяжёлыми ноги,

Дружно решили, что нынче бесчувственны снохи.

 

Ну, а позднее, когда их чуть-чуть разобрало,

Вспомнила Марья, как своего собирала,

Как собирала, как причитала горюче,

Как провожала до переправы на круче.

 

Отодвигаются в сторону хлеб и капуста,

Губы поджаты уже не сердито, а грустно.

И запевают

Надтреснутыми голосами

Песню военной поры,

Мешая слова со слезами...

О. Шестинский

 

Вдова

В Сумках*, селу однолетка,

бабка Анисья жила

и говорила соседкам:

«Сро́била все я дела.

 

Если чего позабыла —

это в свой срок помереть,

мужа кохала-любила,

дорого-любо смотреть.

 

Ох, и пожили бы вместе,

если б вернулся живой,

но он загинул без вести

в Первой ещё мировой.

 

А во Вторую — сыночки,

спят где-то праведным сном.

С тех пор я — в чёрном платочке

и не ходила в ином.

 

Сватал меня председатель,

(плоть нелегко усмирять),

но не велел мне Создатель

замуж идти вдругорядь.

 

Так и жила-поживала,

стаяла, словно заря,

и по шагам узнавала

нашего свет-почтаря.

 

Но не пришлось поклониться

ему за отрадную весть.

Лишь в уголке за божницей

грамот колхозных не счесть…»

 

Плакала бабка, конечно,

жалясь на это житьё,

меди цыганской колечко

грелось на пальце её.

 

* Су́мки — село в Половинском р-не Курганской обл.

В. Филимонов

 

Солдатская вдова

Полиняли от слёз рукава,

Побелела от дум голова.

Время за полночь — надо бы спать,

Да в терновых колючках кровать,

Да в холодной подушке — шипы…

Что ж домой не идёшь, милый, ты?

 

Зарыдать?

Но кричи не кричи…

Две головки видны на печи.

Только молвишь:

«Судьба их храни,

Как на батьку похожи они».

 

И в душе утихает гроза,

На щеке просыхает слеза.

Возле них, закусивши губу,

Ты уснёшь, пересилив судьбу.

Н. Снегирёв

 

Прощальный перрон...

Прощальный перрон

Закружила война.

Закручены судьбы

Шинельной скаткой.

Вот вздрогнул гудок!

А потом — тишина…

Лишь сердце кричит:

— Ты осталась солдаткой!

 

Когда же осенней

Дождливой порой

К тебе почтальонка

Придёт виновато,

Ты рухнешь на койку

Вдовою,

Вдовой

В бессмертье ушедшего

Мужа-солдата.

 

А майскими днями,

Когда на поклон

Идут на могилы

К погибшим солдатам,

Невольно ты ходишь

На тот же перрон,

Где ты не вдова,

А жена…

Как когда-то…

А. Погодин

 

Ожидание

Памяти Алексея Лебедева

 

Блокадная тьма, непогода,

На холоде дышишь едва...

В те дни не пришла из похода

Подводная лодка «Л-2».

 

Мы знаем и помним доныне,

Что с лодкой случилось тогда:

В ночи, подорвавшись на мине,

В глубины ушла навсегда.

 

И в зыбком подводном просторе,

Где мрак, что тяжелый свинец, —

Остался повенчанный с морем

Балтийского моря певец.

 

А в городе с профилем строгим,

Где невская плещет волна,

Остались стихов его строки,

Остались друзья и жена...

 

Она его любит, как прежде,

И сердце, объятое тьмой,

Не может не биться в надежде,

Что Леша вернется домой.

 

Покинет железную рубку —

И снова увидит Кронштадт

Его капитанскую трубку,

Его лейтенантский бушлат.

 

Пусть факт безвозвратной потери,

К великому горю, не лжив —

Влюбленное сердце не верит,

Что умер, а верит, что жив.

 

И. долгие-долгие годы

Все ждет-поджидает вдова;

Когда же придет из похода.

Подводная лодка «Л-2»?

Б. Кежун

 

* * *

Тётя Оганя ждала дядю Лешу с войны.

Весть не благая пришла, что пропал он без вести.

Может, вдова, ожидала она, как когда-то — невестой

В пору свиданий — ждала дядю Лешу с войны.

 

«Может быть, просто заглох у него пулемёт…

Из окруженья — штыком, но к своим он уж точно прорвётся.

Ждут его дети и я — обязательно, значит, вернётся.

Дел — эвон сколько! Фашиста вот только добьёт…»

 

Было три брата, взваливших военную ношу,

Кто по-крестьянски Европу лопатой сапёрной вспахал.

Двое вернулись: мой тятя, потом — дядя Троша,

А дядя Леша — брат средний — «без вести пропал»…

 

(А прямым ходом на небо «пропасть» могла просто пехота —

При прямом попаданье снаряда, увязнув в болоте.

Был солдат на земле, да в секунду родного не стало…

Потому и «пропал», чтоб без вести страна не пропала!)

 

Тётю Оганю солдатку ни разу не видел я хмурой,

Хоть детям «пропавших» подмоги не ждать от страны.

Так, безотцовщиной, выросли Вася и Нюра —

Тётя Оганя ждала дядю Лёшу с войны!

 

Послевоенный, я к ней относился с любовью,

Хоть и узнал, может быть, в классе третьем уже,

Что её муж — дядя Лёша — мне дядя по крови,

Тётя Оганя не меньше родная — родня по душе.

 

В те поры посещала нечасто дома наши роскошь,

А по правде сказать, вовсе было ей не до села.

Но в семье нашей, как и в семье городской дяди Троши,

Тётя Оганя всегда главной гостьей, желанною гостьей была.

 

Много лет миновало с Великой народной Победы.

Не приходит вестей о «пропавших» ни с чьей стороны.

Выросли тётины внуки, по фото лишь знавшие деда,

А тётя Оганя ждала дядю Лёшу с войны!

 

Я слыхал, дядя Леша был в юности тих и по-девичьи скромен…

«Неизвестность» солдата какой подтвердит документ?!

Может, именно он у Кремлёвской стены захоронен —

И приносит цветы ежегодно ему президент?

 

Не прислали других извещений в казённом конверте.

Да и я не сказал своей тёте за множество лет:

«Тот, кто душу за други своя отдавал, несомненно, бессмертен.

А у Бога без вести пропавших поистине нет».

 

И всё кажется мне: в предсказанье не слишком рискую:

Моя тетя Оганя заслужила надежду свою:

Дядя Лёша дождётся её — как жену, как святую

(Как и он!), в уготованном Богом раю.

М. Муллин

 

Гармонистка

Над деревней солнце низко.

Скоро скрипнет коростель.

У Анисьи-гармонистки

Высока бела постель.

 

Ни случайно, ни украдкой

Не спроси её, не тронь:

«Ты в какую ночь, солдатка,

Со стены сняла гармонь?»

 

Лишь соседка на минутку

Шла, не смела постучать:

Кто так радостно и жутко,

Довоенно мог играть?

 

В безутешном вдовьем доме

Рассердечные слова,

В нём поёт гармонь и стонет,

В нём хоть песня не вдова.

А. Юдина

 

Пляши, вдова!

…Одёрнув юбку узкую,

Анфиса в круг вошла

И не спеша, под музыку

Плечами повела…

 

Вдруг топнула, нарядная,

По-русски, от души!

И кто-то крикнул, радуясь:

— Пляши, вдова, пляши!..

 

Ах, как она отчаянно

Пошла кружить-дробить!

Как будто всё печальное

В паркет хотела вбить, —

 

И горе незабытое,

И слёзы, что в тиши…

Нет милого — убитого.

Пляши, вдова, пляши!

 

За слово, что не скажется,

За свет земной души,

За всех, кому не пляшется,

Пляши, вдова, пляши!

В. Коростелёва

 

Слеза

Я утешал вдову, из кожи лез,

я воспевал искусство, солнце, лес,

твердил: прошла военная гроза ...

С ее ресниц упала все ж слеза.

 

Вселенную, что расцветил мой смех,

и все слова — души моей старанья

насквозь прожгла, как пуля, без помех,

артезианская слеза страданья.

В. Сикорский

 

Старуха

Чистота бестелесная, вдовая тишь.

О чём ты, Мария, молчишь, не спишь?

 

О том ли, что пенсия маловата,

Второе число далеко,

Жиру не накопила, одни жилы,

О том ли, что рученькам нелегко,

Болят, нету мочи. Отняты силы.

Дрожь ли колотит? Ужас ли душу сжал?

Не согреться. Тьмы тяжёлые лапы.

Молодость ли вернулась?

Эвакуация. Лесоповал.

Одни бабы.

 

О том ли, что всё одна да одна.

А за душу тянет, будто вина.

Мужа почти не знала — наскоро проводила,

И жена ему вышла война,

Война и похоронила.

А ты корила — лампочку не вкрутил,

Табуретку не починил…

Под Москвою… сколько их там почило…

 

О том ли, как на толкучке стояла,

На божественный хлеб

Последнее платье меняла

И растягивала, делила,

Сыну по ломтику отдавала.

 

Не доучила.

Не вывела в люди — невестка бурчит.

Внука не назвал Иваном. А он похож.

Так же губы надует и молчит.

Боже, спаси его, сохрани,

От войны, от обмана.

Н. Константинова

 

Соседка

Солдатским вдовам

 

Пришлось ей трудно — пять детей…

Кругом война, обугленные хаты,

И тысячи невидимых смертей,

И тысячи неслышимых проклятий

В её груди слились в единый стон

И камнем в горле сдавленно застыли…

 

А стаи чёрные ворон

Над миром всё кружили и кружили…

 

И умерла, казалось, вмиг душа,

И вместе с ней заглохло всё живое,

Когда потом пришло оно, шурша,

Письмо последнее, чужое…

 

И даже крикнуть не хватило сил,

Пошла, шатаясь, подгибались ноги,

И свет померк и стал не мил,

И чуть не задохнулась на пороге…

 

Но только пятеро стояло по углам

Немых вопросов с впалыми глазами,

И надо было жить назло смертям

И горе выплакать незримыми слезами.

Н. Грищенко

 

Бабы

Той деревни за Красновидовом*

было горя как следует выдано:

не вернулся никто с войны.

И Ефремовы, и Королёвы —

только вдовы,

вдовы

и вдовы,

ни мужья не пришли,

ни сыны.

 

Председатель колхоза — баба.

Счетоводом колхоза — баба.

Лошадей запрягает — баба.

На гармошке играет — баба!

Но работали в общем неслабо,

хорошо даже, можно сказать.

О другом я хотел написать:

как умели они веселиться,

озорницы и мастерицы,

песни петь и кадриль плясать.

 

До чего же у бабки Олёны

были все частушки солёны!

Вот опять через года

память та воскресла:

 

«Как была я молода!

Как была я резва…»

«Посади меня на трактор,

попрошу мило́го...»

 

Не пропустит тут редактор

дальше ни полслова.

«Вся осыпалась малина,

ничего на ветке нет!..»

 

Гармониста

звать Марина.

Гармонисту — сорок лет.

 

Ну, а как они горевали,

расскажу об этом едва ли.

В одиночку.

Глухо.

Темно.

Занавешенное окно.

Только можно представить это.

Как пустынны были рассветы,

как лежали бабы лежмя,

вспоминая, слёзы глотая,

как смотрели на них, не мигая,

с увеличенных фотографий

нестареющие мужья.

 

Той деревни нету давно.

Та деревня ушла на дно.

Голубая над ней вода.

Там теперь Можайское море.

Утопило ль оно их горе —

я не знаю.

Может быть, да.

 

* Краснови́дово — деревня в Можайском городском округе Московской обл.

Е. Храмов

 

Старые избы

Всё дальше тот суровый час,

Его удары глуше.

А избы старые у нас

Похожи на старушек.

 

Они, как вдовы, в мир глядят

Окном подслеповатым.

От этих изб, от жён, ребят

Ушли в поход солдаты.

 

А вдовы, подперев рукой

Увянувшие щёки,

Навеки позабыв покой,

Глядят в простор далёкий.

 

Погожим утром, ясным днём

Они живут в надежде,

Что их притихший старый дом

Взволнуется, как прежде!

 

Что вот шагнёт через порог,

Через времён границу,

Мужской обветренный сапог

По свежей половице.

 

И снова жизнь пойдёт на лад,

Махоркой дом пропахнет,

И тот солдат — уж не солдат,

А просто мирный пахарь…

 

А в непогожий, хмурый день

При сумрачном закате

На лица вдов ложится тень —

Об умершем солдате.

 

Ничем тоску не заглушить,

Она приходит снова:

Уж не ласкать и не любить

Ушедшего, родного…

 

И бесконечен этот миг,

И вслед за журавлями

Стремятся взоры вдов седых

Над мирными полями.

В. Телегина

 

Бабы

Советским вдовам, народным

песенницам Брянского края

 

Ах, как бабы поют в Дорожово*!

Ах, как бабоньки пляшут — страсть!

«Дорогова,

Свово дорогова —

Ни узреть,

Ни сыскать,

Ни украсть…

 

Голубика моя,

Голубика,

Речка Угость**, кудря-мурава,

Расскажи, журавель,

Расскажи-ка,

Где над ним проросла сон-трава.

 

Да молчит журавель. Зацепился

За колодезя ветхий сруб.

И не скажет он, где притомился,

Где уснул мой солдат-однолюб…»

 

А как в Летошниках***, у орешни

Собираются бабы в круг…

Проплыли в холодах годы вешние,

Серебром наградили подруг.

 

И поют они, вдовы седые,

Про свою неумолчную грусть…

И слова этой песни литые,

Словно слёзы любви твоей,

Русь.

 

* Дорожо́во — село в Брянском р-не Брянской обл.

** Угость — река в Клетнянском и Жуковском р-нах Брянской обл., правый приток Десны.

*** Ле́тошники — деревня в Жуковском р-не Брянской обл.

М. Юницкая

 

Окраина

Так бывает необъяснимо:

Как на выдохе, вдруг замрёшь.

Сколько раз пробегал я мимо

Огородов этих и рощ!

 

Ну, окраина городская.

Ну, посёлочек заводской.

И окраина небаска́я*,

И посёлочек небаско́й.

 

Но дорога меня однажды

Завела невзначай сюда.

Здесь на каждой избе,

На каждой,

В честь погибших

Горит звезда.

 

Сколько их, молодых и старых,

Не пришедших с войны домой,

Здесь,

На улице Сталеваров!

Здесь,

На улице Заводской!

 

Эта женщина пожилая,

Что окучивала рядки,

Мать солдата, вдова ль седая,

Смотрит в дали из-под руки.

 

Так, наверное, и глядела

Эшелонам военным вслед.

Так, наверное, и седела

Эти долгие тридцать лет.

 

Что ей видится в летней сини?

Ты куда, тропа, завела?

Как цветы полевые в России —

Звёзды, звёзды…

Им нет числа.

 

* Некрасивый, невзрачный (диал.).

А. Чечулин

 

Вдова

Навещали её, как могли,

Дочка с зятем, хоть пьяницы были.

Умерла. Что ж машину нашли.

Отвезли. Схоронили.

 

Всех в себя принимает земля.

Место даст. Никому не откажет.

Как же, Господи, жизнь прожила,

Как вдовой семерых подняла,

В голод, в войны детей сберегла.

 

Умирала — их, видно, ждала?

Но об этом никто не расскажет.

Что когда-то на свете была,

Холм могильный и тот — не покажет.

Н. Волженцев

 

Воспоминание о 50-х

В неперспективной Гурьевке*

двадцать семь подворий.

На двадцати подворьях

вдовы мыкают горе.

 

Избы их кривобоки.

Крыши скормлены козам.

В мохом заткнутых окнах

стёкла редки, как слёзы.

 

Бабы здесь землю пашут,

сеют и косят — цугом**.

И — до упаду пляшут

в праздники друг перед другом.

 

Каждая в сердце прячет

горькое своё горе.

Вам не услышать плача

в том развесёлом хоре.

 

Их утро застанет хмурое

на заготовке дров.

…В послевоенной Гурьевке

всего семь мужиков.

 

* Гу́рьевка — бывшая русская деревня в Пензенской обл.

** Запряжкой в две или три пары, гуськом.

Л. Терёхина

 

Мужа на фронте убили...

Мужа на фронте убили.

Пятеро малых детей.

Их прокормить — не осилить.

Даром пятьсот трудодней.

 

Что трудодни! — пустые:

палочки в графах сухие,

ими не будешь сыт.

Долг на колхозе висит.

 

Вдрызг развинтились нервы,

сердце кипит целый день.

Не попадайся ей первым —

мечутся дети, как тень.

 

Всех больше влетает старшей,

тринадцатилетней, уставшей,

с нее, как со взрослой, спрос,

ей и тянуть воз.

А мать на весь день в колхоз.

 

Печь истопила до света,

щец ребятишкам нальет…

Послевоенное лето.

Сорок шестой год.

Н. Астафьева

 

Почтальон

Наступали батальоны…

В эту страшную войну

Все боялись почтальона,

Тётю Катю Шульпину.

 

И никто не знал, наверно,

Как у тёмного окна

По ночам за всех ревела

Тётя Катя Шульпина.

 

Как молилась на икону,

Как скрывала от сельчан,

Что погиб в бою за Доном

Рядовой Шульпин Иван.

 

Побывало в каждой хате

Горе, будто бурелом,

А недавно тётю Катю

Хоронили всем селом.

 

Надрывались в плаче вдовы,

Разрывая тишину…

Помянули добрым словом

Тётю Катю Шульпину.

П. Морозов

 

Иван-да-Марья

Как найду иван-да марью,

Проходя в лесном краю,

За какой-то дымной марью

Вижу бабушку мою.

Молодая-молодая —

Как бывало в старину —

Плачет, мужа провожая

На далёкую войну.

 

И уходит деда Ваня

С гладко бритой головой,

Чтобы после расставанья

Стать зелёною травой.

Долго будут пахнуть гарью

Наши тропы и пути…

Ты цвети, иван-да-марья,

Что бы ни было — цвети.

В. Пешехонов

 

Две судьбы

Памяти Розалии Моргуновой

 

1

Были куплены кольца,

Ведь не ждали беду…

Он ушёл добровольцем

В сорок первом году.

 

Он уже не мальчишка

И она не юна.

Знал он только по книжкам,

Что такое война…

 

По военной дороге

В общем шёл он строю

И погиб среди многих

Через месяц в бою

 

Где-то под Ленинградом…

И осталась одна,

Чудом выжив в блокаду, —

Ни вдова, ни жена.

 

Он не отдал ни пяди

Той, что Родиной нам,

Мой несбывшийся дядя.

Знаю имя — Адам.

 

2

Горевала неслышно

И жила — не спеша,

Только замуж не вышла,

А была хороша.

 

Не нашла, не сумела,

Бабьей доли своей.

Лишь война отгремела,

Нарожали детей

 

Братья, сёстры. Родными

Стали все для неё.

Тёти Розы во имя

Это слово моё.

 

Словно мать, нас любила,

Не жалела тепла.

Детвора гомонила:

«Тётя Роза пришла!»

М. Борисова

 

Вдова

В горбатом доме у оврага

Солдатская вдова живёт,

По вечерам в объятьях мрака

У чёрной рамки мужа ждёт.

 

За сорок лет взросли сыночки,

Привёл в свой дом невесту внук.

Она всё ждёт... И каждой ночью

Её молитвы слышу звук:

 

«Я жду тебя — на щеки пали

Морщины горьких слёзных рек,

Я жду тебя, в косу вплетая

Седины уходящих лет…»

 

Он молодой глядит оттуда,

И улыбается в усы…

Она уже не верит в чудо.

Скрипят бессонные часы.

 

Ночь пала. Скоро встанет солнце,

И уйму дел ей день сулит.

Рябина под её оконцем

Лампадкой памяти горит!

Т. Эйхман

 

Пиджак

Жизнь состояла из отрезков.

И был в одном из них

Пиджак,

Что в дни войны в родном Смоленске

Мне отдала вдова за так.

 

На переполненном вокзале

Она сидела у огня

И неизбывными глазами

Глядела с грустью на меня.

 

Пилотки и платки рябили.

Вокруг — узлы и костыли.

В старинной песне о рябине

Вдруг всколыхнулась боль земли.

 

Её под сводами вокзала

Носило эхо чёрных дней…

Я пел

Для женщины

С глазами

Осиротевших матерей.

 

Когда же я закончил песню,

Она вздохнула горячо

И тихо так — со всеми вместе —

Сказала:

— Спой, сынок, ещё…

 

Я пел.

Я знал, что души тронет,

И верил сам в минуты те,

Что вот умру — и похоронят,

Да только неизвестно где.

 

Я пел и видел,

Как в печали

Слёз не скрывали старики.

И лишь глаза вдовы молчали,

Как замершие родники.

 

А после

Я сидел у печки,

И рядышком была она.

И всё шептала мне:

— Сердечный!

Ишь как умаяла война…

 

И сквозь меня, сквозь даль глядела,

Достав залатанный пиджак…

— Смотри, сынок.

Продать хотела,

Да, знать, судьба — отдать за так…

 

Я, не нуждаясь в уговорах,

Надел его без суеты.

— Ну, так и знала, будет впору,

Ведь мой такой же был, как ты…

 

И пусть сегодня дни иные,

Пусть годы горя вдалеке,

Себя я чувствую

И ныне

В том самом, вдовьем, пиджаке…

 

И я пою,

Как на вокзале,

Как в дни беды страны моей,

Для этой женщины

С глазами

Осиротевших матерей.

 

Она во мне признала сына…

И в наши дни —

Пред ней в долгу —

Я без неё

Судьбу России

Уже представить не могу!

В. Фирсов

 

Партизанская вдова

Ворон, что ли, грусть накаркал,

Чуя смерть её с небес.

Разложи, цыганка, карты,

Расскажи, где мамин крест.

 

Да и был ли крест в помине,

И растёт ли там трава,

Где осталась на чужбине

Партизанская вдова?

 

До сих пор не смолкли грозы.

И я вижу, как сквозь мглу,

Тащит маму фриц с допроса,

Пятна крови на полу.

 

На лице от плети шрамы,

А в глазах — такая боль...

Не придёшь ты больше, мама,

Не возьмёшь меня с собой.

 

Кто тебе могилу вырыл?

Если б смог, за ту вину

Из земли б с корнями вырвал

Весь фашизм, а с ним — войну.

 

Только ростом был я с парту,

Не годился в Брянский лес.

Разложи, цыганка, карты,

Расскажи, где мамин крест.

Е. Кохан

 

Солдатки

В субботу накануне выходного,

Когда ложатся сумерки вокруг,

Опять приходят лыковские вдовы

На огонек к старейшей из подруг.

 

Сперва немного выпьют для порядка

Да семена, судача, погрызут

Седые, постаревшие солдатки,

Как их любовно на Руси зовут.

 

А за окном не спит еще деревня

И белый пар курится над рекой.

И вот заводит песню Алексевна,

В раздумье щеку подперев рукой.

 

Ах, песня-жизнь!

О чем бы в ней ни пелось,

А в сердце неожиданно встает

И тот декабрь в снегах заиндевелых,

И тот проклятый сорок первый год.

 

Когда вставали сосны в карауле,

Мужей их провожая в дальний путь,

И в Горький вслед они пешком махнули,

Чтоб к ним, к родным, хоть раз еще прильнуть.

 

В ту ночь слеза под ветром замерзала,

Ждал эшелон на запасном пути,

И в толчее московского вокзала —

Последний взгляд, последнее «прости».

 

А после — похоронки... Сколько боли

И сколько мук — попробуй не сробей!

Но надо все равно засеять поле

И на ноги поставить сыновей.

 

И надо жить, свою беду не пряча,

И вековать несладкий вдовий век.

Они теперь давно уже не плачут —

Ведь привыкает к горю человек.

 

Ведь жизнь идет куда как интересней,

Не как в войну, не с горем пополам.

Да, нету слез! Осталась только песня,

Которая так нравилась мужьям.

 

И эта песня льется над рекою

И далеко разносится вокруг,

Такой полна щемящею тоскою,

Что горло перехватывает вдруг.

В. Автономов

 

Солдатки

Откуда женщины узнали —

Пронёсся слух, как будто стон —

По Транссибирской магистрали

Пройдёт военный эшелон.

 

В душе солдаток затаённо

Надежда вспыхнула звездой:

В том эшелоне задымлённом

А вдруг окажется и мой!

 

Чтоб деток милых повидали,

В глаза родные заглянуть,

Грудных солдатки пеленали

И собирались в дальний путь.

 

Обоз тянулся одиноко

В степи без света и тепла.

Казалось, к станции далёкой

Сквозь ад дорога пролегла.

 

Вдаль устремляя взор бессонный,

Стеная вьюге в унисон,

С грудными стыли на перроне,

Всё ожидая эшелон.

 

От горя женщины немели

С тоской своей наедине —

Теплушки мимо пролетели

Навстречу вьюге и войне.

 

Среди солдаток, ожидая

Тот эшелон, судьбу моля,

Меня дыханьем согревая,

Стояла скорбно мать моя.

В. Яганов

 

Солдатки

Проводить ненаглядного медленным взглядом,

На дорогу, на подвиг благословить,

Спрятать в дальнее место цветы и наряды,

Ожидать, запоздалыми письмами жить.

 

То ли ждать,

То ли знать, что горячею кровью

Залил снег.

И от сердца его оторвать.

То ли участь принять одинокую вдовью,

То ли вновь дорогие глаза целовать.

 

Или ночью шептать драгоценное имя,

Ждать, покамест письмо почтальон не принёс.

Или вдруг задохнуться словами чужими,

И читать, и читать, спотыкаясь от слёз.

 

Только б он возвратился, войной обожжённый!

Не сказать ничего и от слёз устоять...

Так живут, ожидая, солдатские жёны...

 

Как живёшь?

Где ты ходишь, солдатка моя?

Мы вернёмся с войны.

Постучимся украдкой.

В дом войдём,

Ни печали, ни ран не тая,

Чтоб склониться к ногам обомлевшей солдатки.

 

Ты меня понимаешь, солдатка моя?!

М. Луконин

 

Две зари

В двадцать три —

Стала мама моя

вдовой…

Две зари

Словно связаны

бечевой.

 

Память ей

Красит алым

зарю одну.

Соловей

За рекой восхвалял

весну.

 

Шел туман

С финской северной

стороны:

Цел, без ран

Возвратился отец

с войны.

 

Сыновей

Выше крыши взметнул

с крыльца.

Соловей

Всю весну прославлял

отца.

 

Год — как день —

С кручи в омут:

круги рябят.

Набекрень

Небо съехало

на закат.

 

Черный дым

От заката поплыл

в рассвет.

Молодым —

Путь на Запад —

иного нет.

 

Шел отец

На вторую свою

войну.

Цвел чебрец,

Рожь на грудь —

за волной волну.

 

Звал июнь

На заречный покос

в луга.

Ветер, сдунь

Черный дым,

загони в лога.

 

Дыма нет —

То заря

почернела вдруг.

Меркнет свет.

Мама, мама, под сердцем —

стук.

 

Две зари —

Только красный

да черный тон.

Изнутри,

Из-под сердца

чуть слышный

стон.

 

Две зари

Словно связаны

бечевой.

В двадцать три —

Стала мама моя

вдовой.

А. Целищев

 

Похоронка

Она поверить не могла.

И не могла. И не хотела.

Лишь стала вдруг белее мела.

Лишь темь глаза заволокла.

 

Она, притихшая, лежала.

В руке дрожала похоронка.

И показалось: мёртвой стала

родная бедная избёнка.

 

А я смотрел, смотрел на маму

так, будто был всему виною,

и тихо повторял, упрямо:

— С тобой я, мама.

Я — с тобою...

В. Абросимов

 

А мама плакала

Был праздничный круговорот

Расцвечен флагами.

Победу праздновал народ,

А мама плакала.

 

О, гимнастерки в орденах

И просто с планками!

Героев встретила страна,

А мама плакала.

 

Луны победная медаль

В салютах плавала,

И со стены отец видал,

Как мама плакала.

 

Казалось мне — смущённо он

Так улыбнулся,

Как будто сам виновен в том,

Что не вернулся.

Я. Тублин

 

Оттого ли, что осыпалась калина...

Посвящается жене

 

Оттого ли, что осыпалась калина,

Изошла истомою медовой,

Иль от громкой этой муки соловьиной

Переполнился печалью взор твой вдовий?

 

…Осыпалась белая калина,

Умирала под колесами орудий.

Словно свадьбу злую пировали

Ненавистью вздыбленные люди.

 

Плакали. Ругались. Умирали.

Не простясь с умершими, живые

Шли в закат, залитый теплой кровью.

Не тогда ль ты слышала впервые

В соловьиной песне муку вдовью,

Убаюкав маленького сына?

 

Наливалась горькая калина…

Хорошо, что жен своих в печали

Никогда нам не дано увидеть.

Им, как дом, любовь мы поручали,

Уходя всем сердцем ненавидеть.

 

Все пути для нас на белом свете

В радость встречи —

Или в темень смерти.

Июнь 1943 г., за неделю до гибели

К. Бельхин

 

Верность

Затихли грозные раскаты,

Свершилось мира торжество...

К вдове погибшего комбата

Заехал верный друг его.

 

Сошёл на станции, и пеший

Прошёл он вёрст примерно пять.

Не для того, чтобы утешить, —

Чтоб вместе с ней погоревать.

 

Он на крыльце поставил вещи

И постучал в косяк окна.

Он не знаком был с нею прежде,

Лишь знал — красавица она.

 

Он красоту её увидел,

Едва лишь глянул на свету,

И вдруг почти возненавидел

Её за эту красоту.

 

Он представлял её другою:

Жена погибшего, вдова.

А эта может быть вдовою,

Пожалуй, год, от силы — два.

 

Перенесет она разлуку

И снова жизнь начнет свою.

И он душой страдал за друга

Так, словно сам погиб в бою.

 

И, словно кто его обидел,

Встав как соперник на пути,

Он всех мужчин возненавидел,

Что могут впредь сюда войти...

 

...А было в комнате уютно.

Легко текла беседы нить.

И вдруг мучительно и смутно

Не захотелось уходить.

 

И в то же самое мгновенье

Он ощутил в своей груди

И робость, и благоговенье,

И неизвестность впереди.

 

Она предстала в новом свете,

Явилась в облике ином...

Уже настал конец беседе,

И рассветало за окном.

 

Осенний дождь стучал уныло,

О чем-то давнем выводя.

Лишь до порога проводила

Она его из-за дождя.

 

Он под дождем слегка согнулся,

Пошел, минуя мокрый сад.

Сдержался и не оглянулся

На дом, где прежде жил комбат.

К. Ваншенкин

 

Седая невеста: Новелла

— Какая прекрасная пара! —

В селе говорили про них:

— Ну чем не невеста Тамара?

— Ну чем Алексей не жених?

 

И были они, в самом деле,

Красивы, стройны, высоки.

И, глядя на них, молодели

Прожившие век старики.

 

Тамара работала в школе.

Охотником был Алексей.

Большая, счастливая доля

Ждала их — влюблённых людей.

 

Готовилась к свадьбе невеста

(Быть осенью свадьба должна).

А где-то за городом Брестом

Стволы расчехляла война…

 

Пошла сквозь посты и заставы

Молва о войне тяжело.

Пришла поутру к переправе

И в полдень явилась в село.

 

В село к жениху и невесте,

В их самый счастливый удел.

И смолкли воскресные песни,

И солнечный круг почернел…

 

У женщин на горести чутки

Сердца почему-то всегда.

На сборы отпущены сутки,

На память о сборах — года…

 

О, эти короткие сборы…

О, эти минуты вдвоём…

О чём-то пустом разговоры,

И вроде бы всё не о том.

 

Тамара держалась, крепилась:

Любовь сбережёт и спасёт!

Но мысль беспощадная билась —

Домой Алексей не придёт…

 

…Её синеглазый и русый,

Единственный милый её,

Он где-то под Старою Руссой

В горящую рожь упадёт.

 

Волшебного снадобья нету

В российских военных краях,

Двадцатое юное лето

Застынет в красивых глазах…

 

Она это чувствует, знает.

А ночь расправляет крыло,

А время прощания тает

Стремительно и тяжело…

 

…Рассвет, отливающий кровью,

Пришёл, не замедлив, в село.

Гудком пароходным над Обью

Прощанье сердца обожгло.

 

Былое не в силах воскреснуть.

Но знаю: забыть не смогу,

Как вместе и слёзы, и песни

Слились на речном берегу.

 

Меня поразили ИХ песни,

Не взрослая чья-то слеза —

Глаза молчаливой невесты.

О, эти святые глаза!

 

И кладези горькой печали,

И кладези светлой любви,

Глаза заклинали, кричали

Безмолвно и страстно:

— Живи!

 

…Вновь пахнет засохшей полынью

Осенний пустой огород.

В селе одиноко и ныне

Седая невеста живёт.

 

Тамара Ивановна — совесть

Немногих оставшихся вдов.

Такая короткая повесть,

Такая большая любовь…

А. Сорокин

 

Девушки-вдовы

 

1.

Осиротели вдруг покосы,

ушли в разгаре дня косцы,

ушли, воткнув в покосы косы,

не докосив свои концы.

 

Таким орлам в тылу не место,

их долг теперь — косить врага.

В селе остались их невесты,

Им и докашивать луга.

 

Рыдают три подруги,

поникла на лугу трава.

В ушах — лихой гармошки звуки,

звон бубенцов… Его слова.

 

Надежда, боль в глазах у каждой,

и на губах — печать тоски.

По-настоящему их даже

не целовали женихи.

 

Им три платочка будут сниться,

им ждать и верить до конца…

Как в клетку втиснутые птицы,

трепещут девичьи сердца.

 

2.

Друг дружку чувствуя локтями,

сидели за одним столом,

писали письма: «Любим… С вами…

Не бросим вас, не подведём».

 

Три поцелуя на конвертах.

И ждут подруги как одна,

Ждут с нетерпением ответа,

с надеждой глядя в три окна.

 

Сбылись надежды. Почтальонша

вручила каждой по письму.

Потом двоим. Чем дальше — горше:

Втроём писали одному.

 

Письмо последнее писали

подруги за одним столом,

и луг зелёный вспоминали,

и трёх парней на луге том…

 

Они опять косили вместе

там, где трудились женихи.

Всё помнят юные невесты,

всплакнули, стоя у ольхи.

 

Одна за оселок* возьмётся,

поднимет косу. Вспыхнет звук,

и отзовётся, отзовётся

знакомым свистом летний луг.

 

Молчат, задумались подруги,

к селу по тропочке идут.

Переплелись, боясь разлуки,

один к другому стебли льнут.

 

Ползёт змея и разделяет

траву с травой, они дрожат…

Жених вернуться обещает,

да нет ему пути назад.

 

3.

Шли годы. Еле-еле тлела

надежда в девичьих сердцах.

А за окном тальянка пела

о невозвратных прежних днях.

 

Как оживить воспоминанья?

Из сундука письмо достать,

за словом слово всё посланье

в который раз перечитать.

 

На всё село — два инвалида,

один хромой, другой без рук.

И вдовы. На судьбу обида

одна у верных трёх подруг.

 

Вдова горюет: холод, голод,

по лавкам четверо детей,

одеть, обуть, отправить в школу…

Они завидовали ей,

в постели плача по ночам.

А на заре — на ферму снова,

раскинув косы по плечам.

 

Для них всегда найдётся дело —

опора вдовьего села…

Увяла юность, пролетела,

была она иль не была?

 

* Осело́к — брусок из мелкозернистого абразивного материала для доводки вручную поверхностей и режущих кромок инструментов (например, кос).

 

4.

Сидят подруги, вышивают

цветы на полотне платков.

Сединки в волосах мелькают,

проходит жизнь под звон часов.

 

Трезвонят петухи побудку,

как будто свет в окне — рассвет.

В углу платочка — незабудка,

каких цветов на свете нет.

 

Никто в их двери не стучится,

не время, значит, женихам.

Котёнок серенький резвится

и лапой тянется к очкам.

 

У дев пятидесятилетних

порозовели щёки вдруг:

цветочки вышитые эти

напомнили цветущий луг.

 

Цветок, увядший в восемнадцать,

оживший в уголке платка,

кому тобою любоваться?

Протянется ль к тебе рука?

 

И снова дверь не отворилась,

напрасно сердце чуда ждёт.

До пола гиря опустилась,

часы стоят. А жизнь идёт.

Сибгат Кадыйр (Перевод М. Скороходова)

 

Вековуха

Вековуха, как известно,

Это если ты одна,

Если в двадцать — не невеста,

Если в тридцать — не жена,

 

Если в сорок, так некстати

По-девчоночьи стройна,

Спишь на узенькой кровати…

А была, была война.

 

Были бомбы, были танки,

Ливни крови, ливни слёз.

И солдатские останки

Под буграми у берёз.

 

У дорог испепелённых,

Там, где шёл последний бой,

Он погиб, в тебя влюблённый,

Он погиб, любимый твой.

 

Но всегда он самый близкий,

В самом верном сердце жив.

Ты глядишь на обелиски,

Руку к сердцу приложив.

Т. Краснова

 

Тишина

Война не кончается

с последним залпом…

Ты проснулась опять…

Или ночь холодна?

Или спать не дает

Неприкаянный ветер?

Вот притих он.

И снова вокруг тишина,

Словно нет ни души

В эту полночь на свете.

 

А тебе не уснуть,

Не забыться теперь,

У тебя ли одной

Бабья доля такая…

Вот опять он приснился,

И скрипнула дверь,

И шагнул он к тебе,

Как живой, окликая…

 

Всё белее с годами

Нетающий снег,

Но когда

Забываешься ты на рассвете,

Навещают безмолвно

Тебя в полусне

И уходят…

Твои нерожденные дети…

 

Где-то свадьбы играют

И горько кричат,

И невесты, смутясь,

Поправляют обновы…

И желают им счастья —

Сынков да внучат —

Никогда не бывавшие замужем

Вдовы.

И. Тобольский

 

Материнство

В году военном,

В городе чугунном,

Что броневым щитом

России стал,

Стихи писала я

С восторгом юным

О женщине,

Что плавила металл.

Она была достойна

Пьедестала —

Отменный мастер

Плавок скоростных.

…Вот только матерью она

Не стала

И внуков не увидела

Своих.

В ней женственность

И материнства силы

Дыханьем ярым

Погасил огонь.

А ей бы легче у родной

Могилы

Стоять в слезах,

Прижав к груди ладонь.

Ни холмика…

Ни детской русой прядки.

Ни песенки,

Услышанной во сне!

…Сказала мне

С достоинством солдатки:

— Детей я потеряла

На войне!

Л. Татьяничева

 

Стрелочница

Вечером она придёт с работы,

Стрелочница нашего депо.

В сенцах у порога снимет боты,

Чтоб мазутом не запачкать пол.

 

Сядет у плиты. Зажжёт поленья.

Борщ и чай поставит на огонь.

И, облокотившись на колени,

Голову положит на ладонь.

 

И в спине заговорит усталость,

Стрелочница глубоко вздохнёт.

Сорок пять... Не за горами старость.

Может быть, в кино... Но не пойдёт.

 

Чай попьёт. Приляжет на диване.

И уснёт тяжёлым сном одна.

Ночь. Рассвет далёк...

Её Ивана

Тыщу лет назад взяла война.

М. Шевченко

 

Цветы

Были, были у Антиповны мечты,

Да за годы жизни позабылись напрочь:

Развести под окнами цветы,

Голубые,

Чтоб зажмуривались на ночь.

 

Чтоб выстреливали стрелками весной,

Чтоб звенели,

Как бубенчики при ветре,

Чтоб такие,

Как перед войной

Видела на площади, в райцентре...

 

Не одною думкой

Был загад богат —

Как подушку, взбила

В палисаде грядку...

Но пришел черед и её солдат

Под гармонь у клуба

Заходил вприсядку:

 

«Вы прощайте, тополя,

Прощай, тополинушка,

Вы прощайте, мать-отец,

Прощай, моя кровинушка!»

 

Не простилась —

Отломилась от него,

Словно ветка,

И упала на дорожку.

Горевала,

А потом, как отлегло,

Посадила в палисаднике картошку.

 

Годы, годы...

Чем измерить их — тоской?

Вдовьей каторгой, латающей разлуку?

Одиночеством, досадою, слезой,

Превратившей раньше времени в старуху?

 

Виноватых нет.

И некому простить

Горькое сиротство,

Медленную старость.

Только и осталось

Думать и грустить.

Горевать о прошлом

Только и осталось.

 

По ночам к ней сходят

Милые черты,

Что за годы жизни

Позабылись напрочь.

Да цветут во снах её цветы.

Голубые. Что зажмуриваются на ночь.

Вад. Кузнецов

 

Эхо войны

Заросли лебедою воронки,

По весне снятся лёгкие сны.

Но хранятся в домах похоронки

На солдат, не пришедших с войны.

 

Хоть сирены давно отзвучали,

Но былое нахлынет опять.

И протяжно вздыхают ночами

И вдова, и солдатская мать.

 

Жизнь сложилась не очень-то сладко:

И Победу встречали не все,

И суровое слово «солдатка»

Было познано в полной красе.

 

Та — вдова, та — жена инвалида,

Дети малые — в доме одна.

Не согнула их боль и обида,

Не сломила их силу война.

 

Как могли помогали друг другу,

Жили просто, без лишних затей.

Одолели и боль, и разруху,

Поднимая страну и детей.

 

Мужикам было всё-таки проще:

В День Победы медали на грудь —

И за городом в солнечной роще

На природе друзей помянуть.

 

Вспомнив прошлое, спев и поспоря,

Отрешиться от мелких забот.

А потом — кто на шахту, кто в море —

Разойтись и не видеться год.

 

Грозы падают, пенятся реки.

Пар валит от нагретой земли…

А по миру всё ходят калеки,

В грудь планеты стучат костыли.

И. Кравченко

 

Солдатская вдова

Давно война лихая отгремела.

Но ты живешь далеким майским днем.

Ты словно в этот день окаменела,

Когда тебе вручили весть о нем.

Вручили не солдатский треугольник,

А страшный лист. Граненая печать.

В глазах стемнело. Сердце сжалось больно.

Но не могла ты даже закричать.

 

Ты шла, ногами ватными ступая.

Зашла домой, платок роняя с плеч...

В конце войны, весной, в начале мая

Беда тебя сумела подстеречь.

Ты головой не билась, не кричала.

И только долго-долго у окна

Сидела, горбясь, тяжело молчала

И не могла поверить, что одна.

Одна. Одна? А пятеро детишек...

Самой всего лишь тридцать. Молода.

Любимый мертв. Тебя он не услышит.

И не придет уж больше никогда.

 

Четыре года ты жила надеждой.

У хрупкой — у тебя хватало сил

Стоять две смены, петь, шутить, как прежде,

Детей растить и ждать того, кто мил.

И вот конец. Одна на всей планете.

Тебе бы легче было зарыдать.

Но из угла в глаза смотрели дети,

И ты смогла с собою совладать.

Казалось, сил не хватит шевельнуться.

Оборвана единственная нить.

Уснуть бы навсегда и не проснуться.

Но рядом — дети. Надо было жить.

 

Ты выжила. И лишь легли морщины,

И иней косы черные покрыл.

С войны вернулись многие мужчины,

А твой навек в чужой земле почил.

Ты плакать и смеяться разучилась.

В кино не ходишь. Никого не ждешь.

И время для тебя остановилось —

Ты много лет далеким днем живешь.

 

Взрослели дети. Замуж выходили.

Цвели каштаны и метель мела.

Минуты, дни и годы проходили,

А ты платок свой черный не сняла.

Сады в цвету. Разрывов бомб не слышно.

Ты тяжело и медленно идешь.

Кто виноват, что так жестоко вышло,

Что до сих пор ты в мае том живешь?

Н. Анохина

 

Мария

Шла война. И, как и все, Мария

Проводила мужа, двух сынов.

Не спалось до утренней зари ей.

Да тогда кому было до снов?..

 

Вот бои уже в чужой сторонке.

Ждали сводок, не смыкая глаз.

Три письма казённых — похоронки —

Принесли ей сразу, в одночас.

 

Не кричала. Словно онемела.

Об порог не билась головой,

Только помертвела, потемнела.

А по всей деревне — бабий вой.

 

За ночь лет на двадцать постарела,

Утром вышла из избы седа.

Бабы даже подойти не смели,

Плакали: «О, Господи! Беда!»

 

Время шло. Бойцы вернулись с фронта.

Ветер разметал смердящий дым,

И уже поля до горизонта

Колосятся хлебом налитым.

 

А она осталась в сорок пятом,

В том морозном лютом феврале.

Временами молча шла куда-то.

Говорили разное в селе,

 

Говорили, что свихнулась будто,

Что немного тронулась умом:

Ежедневно письма шлёт кому-то,

Почтаря встречает за углом,

 

А на стол, как в праздник, стелет скатерть,

Словно ежечасно ждёт гостей,

Вспоминает — кстати и некстати —

Сводки тех, военных, новостей.

 

Пусть мороз, пусть ветер мокро-хлёсткий —

А она идёт за поворот

И стоит, стоит на перекрёстке,

Крестится и всё кого-то ждёт...

Г. Небараковская

 

Для тебя война не кончилась

Для тебя война не кончилась.

Не обманет тишина.

Острой болью одиночества

Продолжается война.

 

Колоколет осень ставнями.

Ночь тоскует за окном.

И вошло шагами плавными

Одиночество в твой дом.

 

Вот оно.

Всё ближе.

Рядышком.

Вот, незримое, тайком,

Ледяным и острым камешком

Шевельнулось под ребром.

 

И когда уже не выдержать:

Сердце боль узлом свела, —

Как лекарства, письма рыжие

Ты достанешь из стола.

 

Колоколет память чувствами,

Всеми сущими, пятью.

Ты за строчками бегущими

Видишь молодость свою.

 

И отступит одиночество

Сквозь саманную стену.

Сорок лет и днём, и ночью

Побеждаешь ты войну.

А. Сутула

 

75 лет спустя

Оркестра плачущая медь...

По праву не вдовы — жены,

теперь могу и умереть, —

я дождалась тебя с войны...

Я столько лет тебя ждала,

да только этим и жила...

 

И вскрыл Господь пласты земли —

не зря молила я взахлёб,

и люди добрые нашли

сокрытый временем окоп,

где ты последний принял бой

и ждал прощания со мной.

 

Простились, муж... Но скоро жди —

ничто не держит здесь теперь.

За мной остался долг один —

великий долг, поди измерь:

пред теми, что тебя нашли,

склониться низко — до земли...

Ю. Беридзе

 

Омела

Перекрестила и сомлела,

и краски сгинули с лица...

Пожухла белая омела,

что на березе у крыльца.

 

А он — пропал за поворотом,

оставив только росный след.

И пролетело ровным счетом

с того рассвета тридцать лет.

 

И было время для надежды,

и было время для тоски,

и были черные одежды

и поседевшие виски,

 

и было время для проклятий,

и было время для того,

чтоб осознать: ну, хватит, хватит,

уже нет смысла ждать его.

 

И было время жизнь устроить —

ну, кто тебя бы попрекнул? —

хотя бы поменять обои,

а, может, вообще страну...

 

И в этом не было бы фальши,

все было б верно, то да се.

Но он ведь — без вести пропавший,

и ты ждала его — и все!

 

Иначе, видно, не умела...

И захотела б — не смогла...

Омела тоже захирела —

ни разу больше не цвела.

А. Гончар

 

Вдова

Горькие обиды и печали,

перетолк досужливой молвы.

Не с того ль глаза твои устали,

не поднять ресниц — так тяжелы.

 

Не с того ль и зеркальца не надо,

красить губы — боже упаси! —

Скажут, привалила бабе радость,

хоть святых из дома выноси.

 

Ожила. Забыла. Видно, было

для кого лелеять красоту...

Ну, а ты ль всем сердцем не любила?

Ты ль над похоронкою не выла,

не ждала?.. В душе похоронила

только на семнадцатом году.

 

В сотый раз прижмешь к глазам ладони,

спросишь вновь у сердца и ума:

«Ну, а он бы понял?..» Он бы понял,

он бы не обидел задарма.

 

Был он синеглазый, добрый, русый —

из таких, что всё как есть поймет.

Глубоки снега под Старой Руссой,

по кустам метелица метет.

 

И ни танков нет вокруг, ни пеших,

только пирамидка со звездой...

Дай скажу по праву уцелевших,

дай скажу по праву несгоревших —

не терзай ты сердце маетой.

 

То сама судьба твоя, не встреча,

жизнь, она ведь знает, что к чему.

Вскинь ресницы да накинь на плечи

тот платок, что нравился ему.

 

Кто тебя ославит и осудит?

Ведь такой к лицу тебе наряд.

Ты во всем права давно. А люди

пусть себе что хочешь говорят.

В. Жуков

 

Солдатская вдова

Над пожелтелыми листками

Склонилась горестно вдова.

Платочком простеньким, миткальным

Её покрыта голова.

 

Письмо от мужа, похоронку

Читала, кажется, сто раз.

И будто строчкам тем вдогонку

Слезинки капают из глаз.

 

Поплакала о друге милом,

Сложила письма за киот,

Согнутый стан свой распрямила,

Гордясь, что муж был патриот.

 

А дети хором звали папку,

Что ей ответить шалунам?

Схватила мать детей в охапку:

«Он не вернётся с фронта к нам»…

 

Свеча в подсвечнике дымила,

Уже смеркалось за окном,

И сердце матери так ныло,

Что жизнь казалась тяжким сном…

 

Душою мать не очерствела,

Ребят взрастила без отца.

Она лет в двадцать овдовела,

Хранила ж верность до конца.

М. Анисимов

 

* * *

В стране, познавшей много горя,

У вдов заплаканы глаза.

Рекою льётся в сине море

России-матери слеза…

М. Анисимов

 

* * *

А над могилой капитана — звезда,

значит, всё же получил он майора.

Капитаном в двадцать восемь он стал,

и майором в тот же год — слишком скоро!

 

Вот друзья его сидят за столом,

те, с кем было столько водки попито.

Они здесь, а он пошёл напролом,

и горбушкой его стопка накрыта.

 

А капитанова девчонка — вдова,

хоть женою она стать не успела.

Её чёрная косынка нова,

а фата в шкафу пылится без дела.

 

Боль притупится, пройдёт — отболит:

на земле ничто подолгу не длится…

А капитанской дочке лишь предстоит

в скором времени на свет появиться.

Н. Гоголев

 

Будь сильной

Вдове инженер-капитана 3 ранга

командира ЭТД линкора «Новороссийск»

Матусевич Ольге Васильевне

 

Они с водой боролись,

Кто как мог,

Откачивая море из-под ног.

 

Вода все шла, ломала, проползала,

Хоть люди согласиться не могли,

Что в эту ночь им счастье отказало,

Что это — всё, и больше нет земли.

 

Муж не вернулся. Нет печали горше.

А дочка беспричинно весела,

Протягивает мокрые ладошки:

— Смотри, смотри — я море принесла.

 

Но ты не плачь.

Будь сильной и прости

Невинный лепет малолетней дочки.

Пусть мир ее останется простым,

А море помещается в ладошке.

В. Демьянов

 

Письмо из Баграма

Как будто белый свет заволокло,

И слезы потекли помимо воли.

Письмо от мужа пальцы обожгло.

Корявый почерк, но родной до боли.

 

«Привет, любимая! Ну, как ты там?

Как вы без папы? Не шалит сынуля?

Мой экипаж перевели в Баграм,

Тут поспокойней, вроде, чем в Кабуле.

Частенько здесь играем в волейбол.

Но только лишь когда мы не летаем.

Ну, вот и день уже почти прошел,

Заход ко сну на койку выполняем».

 

Как мог, он успокаивал жену —

Мол, мы не на войне, а на курорте.

Седую изучаем старину,

Летаем по стране, живем в комфорте.

Он не писал про дыры по бортам,

Что экипаж представили к наградам.

Что часты перестрелки по ночам.

И что «курорт» порой бывает адом.

 

«Наташка! Все сильней к тебе хочу.

Мы ждем уже замену из Союза.

Ну, будь готова — только прилечу,

Так сразу станем делать карапуза.

Сейчас тебя немного рассмешу —

Я начал отпускать тут бороденку.

Пока, родная! Завтра напишу»...

 

А ей вчера прислали похоронку.

И. Белушенко

 

Плач кизлярской вдовы

Проходит все когда-то, наконец,

меняя мир от века и до века.

И остается на сердце рубец,

как временем поставленная веха.

 

Она виднее из далеких дней.

Она не отделима от тревоги.

И я, ориентируясь по ней,

не забываю пройденной дороги.

 

Той, что тебя из дома позвала,

оставив мало времени для сбора,

к окопам Первомайского села

с бригадою решительного СОБРа.

 

Под ливень ненасытного свинца,

знакомого по огневой работе,

который ваши смелые сердца

изрешетил, как лебедей на взлете.

 

О, милый мой, любимый и родной,

дождями слез я б оросила море,

чтоб ты вернулся в дом ко мне живой,

чтоб дом наш обошло такое горе.

 

Но я смотрю на сполохи зарниц,

на облака, их свет неповторимый,

и вижу стаю белокрылых птиц.

Там среди них и ты летишь, любимый.

 

Над Дагестаном в небе голубом

кружатся птицы, сколько их не знаю.

Но ты махни мне с высоты крылом,

и я тебя, желанный мой, узнаю...

С. Ралло

 

Солдатской вдове

Ты проживёшь большую жизнь

и будет всякого с избытком…

Ты только в памяти держи

его счастливую улыбку,

его влюблённые глаза,

его вихор, румянец, губы —

и то, как он умел сказать

о том, что любит,

любит,

любит…

 

Ты только письма сохрани

и фотографии оттуда,

где — и не только вам одним —

не предусматривалось чуда.

 

Где он сказал в последний раз,

где с кровью выплеснули губы

невнятно пару-тройку фраз…

И внятно — то,

что любит,

любит…

Ю. Беридзе

 

Вдова

Уходит день осеннего тепла.

Ты у печи устало руки греешь.

Заботы с плеч. Закончены дела,

И чувство одиночества острее.

 

Тебе сбежать бы хоть на край земли.

Уйти туда, где за ушедшим летом

По тёмным рекам листья-корабли

Пустила осень странствовать по свету.

 

Где холодна пожухлая трава,

Где ночь плетёт причудливые тени.

Не будет слова горького «вдова»,

И в первый раз уснёшь без сновидений.

 

Не будет там сочувствующих глаз.

И постепенно боль пойдёт на убыль.

Не скажут равнодушно зеркала,

Что у бровей морщина пролегла,

Что улыбаться не умеют губы.

 

Любимого по молодости лет

Ты провожала, словно на работу.

И тут же потащила в интернет

Теперь тобой оплаканные фото:

 

Вот парни. За плечами рюкзаки,

Через минуту воевать уедут.

Вот поцелуй, прощальный жест руки

И надпись крупно: «Жду тебя с победой».

 

И только мама сына своего

Перекрестила в суете вокзала.

Смотрела долго молча на него,

Как будто бы живым запоминала.

Ю. Волк

 

Вдовий стих

Памяти В.Б.

 

Хмелем легким, игривым искрится

Счастье будничное, довоенное.

Нам уже никогда не забыться

В невозвратном том, незабвенном.

 

Мы не встретимся — (вот непреложное!) —

В той судьбе и любови отчаянной.

Над гнездом разоренного прошлого

Только память кружит неприкаянно,

 

Только сердце утратою корчится,

Все болит и горюет о сбывшемся...

...Боя дым меж крестами волочится,

Пули свист над могилами слышится.

 

Сколько счастья снарядами скошено,

Сколько ласки и нежности взорвано,

Сколько жизней и судеб не сношено,

Сколько лиц — только в памяти сорванной!

 

Только шелест веночков кладбищенских,

Тишиной, немотой затопляющий...

Детский взгляд — так сиротски и нищенски

Об отцовской любви умоляющий...

 

Эпитафия на сердце выбита —

Упокойная песня печальная.

Так ненужно, так рано ты выпита,

Чаша горестная, поминальная...

Н. Калашникова

 

Донецкая баллада...

А в парке на скамье сидели двое,

над ними трепетала вязов сень.

Она была, как солнце золотое,

он, как погожий светлый майский день.

 

Их вечера закатами алели

и таял свет в сиреневом дыму...

Они, смеясь, бежали по аллее,

ей только двадцать, двадцать два — ему.

 

И вдруг — война...

Качнулось мирозданье...

— Пойдём?

— Пойдём!

Донецк. Военкомат

развёл их судьбы, выдав предписанья:

ему — в штурма, а ей —

ей в медсанбат.

 

Они прощались, словно бы навеки,

рука в руке.

— Прощай! — глаза в глаза.

Он целовал заплаканные веки,

она ни слова не могла сказать...

 

...Шло время. Никого не пожалела

война, людей косила второпях...

Свечой блиндажной жизнь его горела

в донецких лесополках и степях.

 

И, возвращаясь с каждого заданья,

он научился ничего не ждать,

но лишь о ней — о ней! — воспоминанья

ему давали силу побеждать.

 

Он не звонил и не писал ей писем,

о том, что жив, но впору умереть...

Над ним всё чаще в поднебесной выси,

вихрясь, гудела «мавиками» смерть.

 

Она — то в камуфляже, то в халате —

бойцов «трёхсотых» вытащить скорей

спешила — то в окопы, то в «палаты»

мобильных полевых госпиталей.

 

Сжималось сердце у неё до боли,

и каждый день она шептала в высь:

— Чтоб ни случилось, я всегда с тобою,

ты помни, обязательно вернись!

 

Я буду ждать — послушно и бессрочно,

искать тебя под натиском огня,

я верю — ты вернёшься, знаю точно,

ты — самый лучший в мире у меня!

 

Её мольбу, услышанную свыше

исполнил вскоре шумный месяц май:

медбрат привёз с позиции парнишку:

— Ещё один! Сестричка, принимай!

 

На одеяле, вымокшем от крови,

внесли его в прифронтовой подвал,

он не стонал, он только хмурил брови

и в забытьи кого-то тихо звал.

 

Прислушалась... А голос-то знакомый,

такой родной! И кинулась к нему —

и снова, будто на скамье у дома,

рука к руке.

— Сейчас... бинты... сниму...

 

Там, под бинтами, сердце жёг осколок,

как будто в рану вложены ножи.

А ей казалось — мир бедой расколот:

с таким раненьем долго не прожить...

 

Последний вздох — и взгляд его недвижен,

последняя слезинка вдоль виска...

А наверху бои всё дальше, тише —

идут вперёд российские войска.

 

В урочный час на всей земле Донбасса

наступит долгожданный русский мир,

и по-над степью васильковоглазой

лишь зной июльский всколыхнёт эфир.

 

В донецком парке будет ждать влюблённых

под сенью вязов старая скамья,

и будет жить Донецк непокорённый,

Колоколами Памяти звоня.

 

Она придёт.

Под переклики птичьи

склонится к вязу, словно ко Кресту...

Настанет день и в бронзовом обличье

её любимый встанет на посту.

 

Он будет в вечном воинском дозоре,

в полку бессмертном Родины моей,

ведь красный цвет на русском триколоре

есть кровь её погибших сыновей.

М. Лопатина

 

Ты вернёшься

Говорят, ты погиб.

Нет! Не верю!

Давно не звонишь,

но я чувствую сердцем

неправду последних известий.

Знаешь, в городе март

и заботливо-солнечна тишь,

только зяблик щекочет пространство

пронзительной песней,

 

да летят самолёты

расчерчивать небо мелком,

а потом белый след

расплывается перистым пухом,

и от этого снова, как в детстве,

светло и легко,

если ждать и не верить

зловещим, чудовищным слухам.

 

Я дождусь!

Я дождусь!

Вопреки телеграм-новостям,

я молюсь о тебе нескончаемо —

денно и нощно,

пусть молчат военкомы

и поиск по госпиталям

безуспешен, но знаю,

что ты, несомненно, найдёшься!

 

Ты придёшь к роднику

не озвученных мною стихов

из смертельных объятий

фашистского чёрного дыма.

Ты вернёшься ко мне,

потому что я верю в любовь,

а любовь — это сила,

которая непобедима!

М. Лопатина

 

* * *

Не предам никого из моих ненаглядных.

Я твоя страна, стою в платье нарядном,

в траурном платье иссиня-чёрном.

Мой первый муж был шахтёром.

 

Погиб. Придавило коржом.

Говорю о нём, только как о живом.

Мой второй был металлургом,

называл меня строго: «Моя супруга!»

 

Тоже погиб: случайно, нелепо, быстро.

Огня не боялся, боялся искры.

Мой третий был ополченцем.

Камуфло, тельник, берцы.

 

Тоже погиб. Под Ясиноватой.

Погиб вместе с единокровным братом.

И теперь я трижды вдова, твоя страна,

и вся жизнь впереди. Длинна. Я одна-

одинёшенька, нянчу Сашкá и Сáшку,

оба носятся по двору в тельняшках,

целятся друг в друга косточками

абрикосовыми

малороссы-великороссы мои, дубинушки

стоеросовые.

А. Ревякина

 

* * *

Снег в кустах просветы конопатит…

Продышаться выйду — и замру:

санки незатейливые катит

Лена из десятой по двору.

 

Двор как двор — не первый, не последний

незабытый Богом уголок.

В санках — улыбается трёхлетний

поселковый житель-ангелок.

 

Толкотня на горке и потеха —

озорно проказит ребятня!..

 

…Сердце раскаляется от эха

с дальне-дальней линии огня.

Чем живём, родные, тем и с вами;

не поврозь к весеннему теплу

выйдем! — Под одними небесами

любим — и на фронте, и в тылу!

 

Снег в кустах просветы конопатит…

Новый день — житейская глава…

 

Санки незатейливые катит

двадцатитрёхлетняя вдова.

Ю. Перминов

 

Вдова

Женщину с печальными волосами

Цвета декабрьской вьюги

Я сажаю в веселые сани

И дыханьем ей грею руки.

 

Женщина —

Одиночество вдовье…

Но о том я тебя не спрашиваю,

Как живется тебе с любовью,

Если радость она —

Вчерашняя.

 

Если вся она — безнадежность,

Нетерпенье того,

Что минуло,

Если вся она — невозможность

Смеха,

Взгляда,

Голоса милого.

 

Кто был муж твой?

Ученый-атомщик?

Или летчик?

В то утро раннее

Он ушел от тебя еще затемно

И вернулся воспоминанием.

А. Дементьев

 

Вдова

Какое слово горькое — вдова…

В нём слёзы и тоска, и боль утраты.

Порой, худая глупая молва

Идёт. За одиночество расплата.

 

В одном лице она отец и мать.

С утра до вечера одни заботы.

И некому помочь и приласкать,

Нет крепкого плеча, одна работа.

 

А ночью вновь в подушку слёзы льёт,

Ей тайны, как подруге доверяет.

Днём снова павой гордою плывёт,

Людскую жалость молча отвергает.

 

Любовь всю — детям. Счастье в них и свет.

Года бегут, как пыльная дорога.

По паспорту вдове лишь 30 лет…

Дай, Господи, ей счастья хоть немного.

Т. Лаврова

 

Вдова афганца

«...тяжело и холодно одной,»

никогда любимый не обнимет,

сгинул на чужой земле, родной,

не забыло сердце, молча стынет.

 

И подушка мокрая от слёз,

смятая в желаниях телесных,

на душе безвременный мороз,

доброта и ласки неизвестны...

А. Голованчикова

 

Город вдов. Экскурсия

Пройди-ка сюда, район был спокойный, спальный,

Играла в песочнице по вечерам детвора,

Здесь жил баянист, весёлый, отзывчивый парень,

А это его вдова.

 

Пройди-ка сюда, троллейбус сошёл с маршрута,

И в небо поехал, отсюда и прямо туда,

Я врать не посмею, водителя помню смутно,

А это его вдова.

 

Пройди-ка сюда, народ тут бывает редко.

Гвоздики. Он рано женился, всего двадцать два,

Забавный парнишка, героя дали посмертно,

А это его вдова.

 

Пройди-ка сюда, следы посмывало время,

Но память не смоешь, пока на плечах голова,

Он был самый лучший, единственный, ты поверь мне,

Откуда я знаю про эту звезду на небе?

Так я же его...

С. Погодина

 

Вдовий подвиг

Вдовы России —

Девоньки, бабоньки!

Сколько о милых ночами вы плакали!

Как колыбели, седея, качали,

Губы кусая от горькой печали!

И на бескрайних дорогах России

Горестный плач ветра разносили.

Ю. Татьянина