Международный день вдов: поэмы и песни

Вдова: Поэма

…Опять, озябнув у калитки,

Стоишь ты в шали продувной,

Как будто ждёшь ещё открытки

Со штампом почты полевой…

Владимир Цыбин

1. Опалённые грозами

— Разве это дрова?!

Весь валежник гнилой! —

Горевала вдова,

Утираясь полой.

А лесник за спиной

Ей на то говорил:

— Фриц проклятый войной

Все леса разорил!..

Ты, Андреевна, всё ж

За дрова не серчай:

Нынче всем невтерпёж! —

И ругнулся сплеча.

— Прежде славился лес

Корабельной сосной —

Плыл от самых небес

Запах хвои хмельной.

А теперь, погляди, —

Мелкостой да гнильё!

А народу, поди,

Нужно строить жильё!..

Вот и сам я сную —

Ни кола, ни двора.

Дочь и жёнку мою

Извела немчура!

Чем измерить ту весть

На вселенских весах?..

Есть одно — только месть

На крови и слезах!..

Так кручинушку-жизнь

С горем я повенчал.

Ты же, Настя, держись!

На людей не серчай!

…Тут вздохнула вдова

Над чужою бедой,

Управляясь едва

С босоногой ордой.

Рядом шестеро их —

Ни обуток, ни дров, —

Только стало светлей

Ей от ласковых слов.

В одночасье вся жизнь

Перед Настей прошла.

…Вот он, Стёпушка, жив —

Золотая душа!..

Он у ней тракторист —

Хлебороб на земле.

Весельчак-гармонист

И опора в семье…

На вечёрках за ней

Кавалеры гурьбой.

Мил лишь Стёпушка ей:

Сердцу послан судьбой…

И она расцвела,

Знать, на радость ему

Шестерых родила —

Все один к одному.

…Но нежданно война

Постучалась ко всем —

И разверзлась земля

У Настасьиных стен…

Провожая мужей,

Бабы выли навзрыд.

…А Степана гармонь

От частушек горит.

2. Частушки Степана

* * *

Гармонист-забава, сыпь,

Сыпь свои частушечки.

У мово милёнка сыпь

От седьмой четушечки*.

* * *

Мы в Германскую войну

Били немца-сатану,

Надавав пинков под зад,

Чтоб забыл наш адресат.

Раз туды его, сюды —

Не носи на Русь беды!..

* * *

У Бочурина Андрона

До чего ж жена ядрёна!

Слаще бабы, вот те крест,

Вряд ли сыщется окрест!

Как вино, игриста,

Хоть и норовиста…

* * *

Не целуй меня, не тронь,

Растопырив губы, —

Твоя жаркая ладонь

Не заменит шубы!..

……………………

…Ты, гармоника, постой

Говорить о похоти!

Слышишь, даже бабий вой

Задохнулся в хохоте?!

…Отложил Степан гармонь —

Голос смолк соловушки.

Нежно гладила ладонь

Настю по головушке…

Болью жгучей в мужиках

Клич взорвётся: «С т р о и т ь с я!»

И умчит в грузовиках

Русь святое воинство…

3. Вдовья доля

Но уже через год —

Как войну ни моли —

Этот мирный народ

Похоронки ожгли.

…Сколько их принесло

Эхо грозное битв?!

Кто живой — повезло.

А Настасьин — убит…

…Но сельчане спасли

И её, и детей.

Пуд муки принесли,

Избу справили ей…

Навозили лозы,

Заготовили льна —

Состраданье людей

Не убила война…

Помогли всем селом

От кручины отвлечь —

И дохнула теплом

Снова Настина речь…

4. Старший сын

Мир надеждою жил:

С горем сладил народ.

Настю вновь закружил

Жизни водоворот.

Завертелась она

От забот колесом.

На полях дотемна —

Лишь коротенький сон…

Дома детки одни —

Нужен тоже догляд.

Словно в клетке они —

Шесть бескрылых орлят.

Да ещё огород

Сколько вытянет жил,

Чтоб, случись недород,

Мор их не сторожил…

Всюду, Настя, успей:

Накормить, обстирать,

Ночью грядки полей —

Здесь когда горевать?!

…Старший — в память отцу —

Ей помочь норовит.

Девять только мальцу,

А уже башковит.

Поливальный насос

Смастерить ей сумел.

Сын заботливый рос

И Настасью жалел.

…Так один за другим

Десять минуло лет —

Столько ж впроголодь зим

И колхозных побед…

Шёл достаток в село:

Десять лет без войны —

И оно расцвело

Под крылом у страны.

…Жарким колосом ржи,

Терпким мёдом из сот

Вновь пьянил и кружил

Летний солнцеворот…

Насте близ сорока,

А всё тот же огонь:

И походка легка,

И душа, как гармонь.

…Жив Степан на земле:

В детях след от него.

Трое младших — в селе,

Два других — в ФЗО**.

Старший, Дмитрий, у ней —

Пограничник уже.

Первый из сыновей

На святом рубеже…

…Ранен здесь и Степан

Смертной пулей в пургу.

Кровь, как красный тюльпан,

Расцвела на снегу.

Молча он угасал,

Без истерик и слёз…

И к святым небесам

Ангел душу унёс.

…Не к добру вороньё

Насте снилось не раз:

Мил соколик её

Умирал в этот час.

…Строгий, в штампах, конверт

С жуткой вестью о нём

Ей вручил сельсовет

Зимним пасмурным днём.

В нём со скорбью людской

Извещали семью:

«Ваш Степан Чиверской

Пал геройски в бою…»

…Жизни ковш вековой

Залпом выпив до дна,

Вдовий плат горевой

Повязала она…

В дом их вторглась беда —

Каждый в страхе дрожал.

Митя с горя тогда

Чуть на фронт не сбежал…

Взяв с собой сухарей,

Спичек, соли запас,

Вспомнил он у дверей

Вдруг отцовский наказ:

«Враг силён и жесток —

Долго длиться войне.

Будь опорой, сынок!

Ты уж взрослый вполне!..

Маму, братьев храни,

Наш семейный очаг,

Чтоб, как в прежние дни,

В нём огонь не зачах!»

…И ладонью смахнув

Горечь зревшей слезы,

Сын поклялся —

В войну

Дом сберечь от грозы.

…Настя чтит и сейчас

Тот — за отдалью лет —

Горький клятвенный час

И сиротский портрет.

* Четушка («четушечка» — производное) — русская единица измерения объёма жидкости, равная 246 мл.

** Школы фабрично-заводского обучения — учебные заведения профессионально-технического образования в СССР.

В. Корнилов

Одна навек

(Лирическая поэма с публицистическим отступлением и эпилогом)

Все было просто поначалу,

и все ж оно, начало, — там.

...Летела лодочка к причалу,

да так, что пена по бортам!

Да так, что белая рубаха

была мокра — не от дождя, —

дак так, что ахала от страха

девчонка, с берега следя.

— Э-гей! — неслось по ветру с кручи.

— Э-гей! — мальчишка отвечал.

И гром гремел. И дождь блескучий

стеклянно брякал о причал.

Но вот лучи пронзили косо

седую тучу, и, крута,

взметнулась радуга над плесом,

как в жизнь широки ворота.

А рыбачишка —

до колена

на нем закатаны штаны —

все греб, веслом сшибая пену

с гривасто-яростной волны.

И ахал, видя, как — не шутка! —

летели брызги за корму.

И было весело и жутко,

и было радостно ему.

И, глядя из-под мокрой челки

на берег, он, из озорства,

орал что было сил девчонке

веселой песенки слова.

Орал, захлебываясь синью,

орал, размашисто гребя,

большим-большим

и сильным-сильным

при этом чувствуя себя.

И пусть еще нигде он не был

и мало видел — что с того! —

вот это озеро и небо —

навеки родина его.

Все-все: и эта деревушка,

и эта темная стена

лесов за нею,

и девчушка,

и дождь, и песня — все она.

Она — и стог на клеверище,

она — и пляска, как огонь,

с прихлопами по голенищам

под разлюбезную гармонь...

А впрочем, сам-то он покуда

того и не осознавал...

Летела к берегу «посуда»,

а он ей ходу поддавал.

— Раз, раз! — и лодка в травы носом.

И вот уж он на берегу

беспечно и простоволосо

бежит под радугу-дугу.

Бежит, как будто хочет диво

достать рукой,

бежит, пока

дуга, фарфорово-красива,

не растворится в облаках...

Мели снега. Дымились росы.

И шли дожди...

Мальчишка рос...

Однажды он с бригадой взрослых

попал на дальний сенокос.

На дальний — это значит

где-то

над топким местом, за рекой,

И потому, конечно, летом

туда дороги никакой.

Туда до наледи, до снега

лишь только паре лошадей

обыкновенная телега

под силу с харчем для людей.

Зато как кончится болото,

зато как вымахнут на луг

лошадки, мокрые от пота,

и подуставшая «пехота» —

уж то-то грянет праздник вдруг,

И молодой вовек и старый —

престольный праздник сенокос.

...Телега проскрипит и станет

в тени лепечущих берез.

Тут и раскинет шумный табор

свои духмяные шатры.

К возку гурьбой подступят бабы

и сгрузят косы, топоры,

корзины, грабли, ведра, кружки,

а мужики — котел в свой срок...

И вскоре в глубине опушки

березам белым под макушки

цыганский вымахнет дымок.

Девчата же, звонкоголосы,

и парни, дьявольски ловки, —

не терпится, — ударят в косы

и лягут первые валки.

И он, подставив плечи зною,

как ровня, тоже встанет в ряд

и вдруг почувствует спиною

неравнодушный чей-то взгляд.

И руки каменно нальются,

и в уши вдруг ударит звон...

Но встать,

внезапно оглянуться

не сможет он, не сможет он.

Лишь всю, до капли, вложит силу

в размах широкий — пусть о н а

глядит, как косит он красиво,

как осыпает дождь росинок

травы зеленая стена.

Весь мир изменит та минута!

И будет жить он, молодой,

теперь уже под этой жуткой,

в его душе взошедшей круто

и ярко вспыхнувшей звездой.

И раз случится:

в полдень жаркий

он и она, плечом к плечу,

листа смороды для заварки

нарвать отправятся к ручью.

И вдруг, как ласточка с ладони,

она помчится, хохоча:

мол, догони!..

И он догонит,

и на копну ее уронит,

и... поцелует сгоряча.

Но тут же, встрепанный, с испугом

отпрянет... Сено отряхнет

с рубахи и, смущенный, лугом

за нею следом побредет

к кусту...

И, встретясь с нею взглядом

там, у куста, шепнет: «Прости».

И кисть тяжелых спелых ягод

протянет молча ей в горсти...

А вечером, когда с болота

туман накатится, когда

утихомирится работа,

собой довольна и горда;

когда смородиновый в кружках

чай задымится у костра

и коростель своей подружке

начнет твердить, что спать пора;

когда повиснут руки праздно —

равно у сына и отца, —

когда в них сил найдется разве

что комара смахнуть с лица;

когда леса охватит дрема

и воцарится тишина, —

легко, естественно, как дома,

родится песня, чуть слышна...

Ее задумчиво подхватит

высокий бабий голосок

и молодой, озороватый,

почти мальчишеский басок;

и дружно, строя не нарушив,

ее подтянут, как вчера,

девчата, вкладывая душу...

И он ту песню будет слушать,

недвижно сидя у костра.

И луг пред ним виденьем странным

предстанет:

в отблесках зари

стога, сокрытые туманом,

уж не стога — на поле бранном

былинные богатыри.

Они бессменно на дозоре.

У них с бровей роса течет.

Их длани на мечах...

И горе

тем, кто рубеж пересечет!

Взойдет луна. Зажгутся звезды.

И ухнет филин на сосне.

Чуть слышно белые березы,

о чем-то вспомнив в полусне,

вдруг залепечут

на забытом

древнеславянском языке...

Всхрапнув, ударит конь копытом,

плеснется рыбина в реке.

Смешаются и быль и небыль...

Но сохранит навек душа,

но будет помнить — где б он ни был! —

и этот луг, и это небо

с луной над крышей шалаша.

Минует год. И вновь на пожни

крик журавлей с небес стечет.

И мать, печалясь,

подорожник

ему в то утро испечет.

И хлеба припасет, и соли,

и медовухи сверх того...

И будет первое застолье

в избе родимой в честь его.

Он с праву руку батьки сядет

и чаркой чокнется хмельной

с ним — первым,

с матерью и дядей,

и всей роднею остальной.

Впервые чокнется на равных...

Отец вздохнет:

— Ну что ж, давай!

Как говорят, служи исправно.

Команды слушайся... А главно —

родителей не забывай.

А коли что, так... Понял? Грудью!

Не опозорь, смотри, отца!

Ну. дай бог, этыя не будет...

И выпьет первым до конца.

Потом рассыплет дробь гармошка,

и выйдет он на круг: «Гляди,

запоминай, на кофте брошка!»

И покуражится немножко,

рванув рубаху на груди.

И в пол с такою силой бухнет —

пускай родня не укорит, —

что даже в кухне, даже в кухне

посуда вся заговорит!

— Эх! — Пусть отец в него поверит

и перестанет мать тужить:

он не юнец по крайней мере,

хотя еще и не мужик.

Но есть характер, есть характер

и у него! Он в батьку весь.

Пусть пожалеет председатель,

когда его не станет здесь.

Пусть, расходясь домой с вечерки,

когда снега, когда дожди,

все посочувствуют девчонке,

вот этой, с брошкой на груди.

Не год, а три хранить ей свято

любовь...

А впрочем, что гадать!

Ведь служба срочная солдата

всегда бессрочной может стать.

Его судьба — как в море лодка,

когда в тумане берега...

Ты не ревнуй его, молодка,

теперь он Родине слуга!

Девчонка преданно и верно

ждала его. Он должен был

домой вернуться в сорок первом...

Но раз

трубач безусый

нервно

полку тревогу протрубил:

«Та-та! Та-та!»

И вслед, как вспышка:

война!

Откуда-то взялась

под самой ложечкой

ледышка,

и стужа в жилы пролилась.

Война!!!

Приказ читался строю.

И ощущал он в том строю

плечами — плечи, а рукою —

винтовку верную свою.

И думал:

если он споткнется —

а на войне не без того,

конечно, строй опять сомкнется.

Но без него...

На одного

он будет уже, будет уже!

И пуля грозная в стволе

замрет...

Но как он будет нужен,

солдат, своей родной земле!

Ее зеленые одежды,

селенья — в пламени, в дыму...

Сегодня, более чем прежде,

она, великая, в надежде

на сыновей. И потому

он должен жить!

И через бруствер

того окопа — знай же, враг! —

где он с винтовкой встанет,

русский,

не переступишь просто так!

Мозоля руки на затворе,

еще и то ты не учел,

что с русским

в радости и в горе

сто братьев! Сто — к плечу плечо!

И ныне вот они, с ним вместе:

брат-украинец, брат-казах...

Но шли худые с фронта вести

в деревню тихую в лесах.

Ах, должность горестней была ли

в войну еще, чем почтальон?..

Как в избах бабы замирали,

когда входил в деревню он.

Какая им, бессчастным, мука

была, зажав ладонью рот,

гадать, когда он, до заулка

дойдя, свернет иль не свернет.

Как им хотелось, чтоб свернул он,

как было страшно, что свернет!

Как трудно было встать со стула,

когда стучал он у ворот!

Уж проходил бы лучше мимо:

надежда б все-таки была,

что жив кормилец, жив любимый,

воюет, делает дела.

А что не пишет долго — диво ль!

Бумаги нету, может стать.

А может, носит на груди он

письмо, да не с кем переслать.

А почтальон — и слаб и стар он,

ему бы греться на печи —

те извещения без марок

как будто камни волочил.

И каждый раз, как баба, рухнув

снопом, бывало, заревет,

он говорил: «Поплачь, горюха...

Поплачь. Скорее заживет».

И выходил, толкнувши слабо

и раз и два тугую дверь...

И вновь за ним следили бабы:

к кому же он свернет теперь?

К кому же?!

И сбегались вскоре

толпой в сиротское жилье,

чтобы обвыть чужое горе,

обвыть, предчувствуя свое.

Ему б теперь пахать землицу,

пахать! А он ее копал.

Оставив в пламени границу,

полк третий месяц отступал.

Но бились роты, бились роты,

порвав рубахи на бинты,

за безымянные высоты,

за деревянные мосты.

За сенокосы и за пашни,

за села и за хуторки...

И — было дело — в рукопашных

не раз кровавили штыки.

И отходили, обессилев.

«Твоя пока, фашист, берет.

Но погоди, тебе Россия

еще покажет, кляп те в рот!

Еще узнаешь ты, придурок,

умывшись кровью,

сколь она,

увеселительных прогулок

была занижена цена!

Гуляй, да помни, гад, дорожку...

Разбойничать в ее дому —

Россия этакую роскошь

не позволяла никому!»

Так думал он, ступая тяжко,

и так бодрился он, солдат.

Давно хотелось пить, но фляжка

пустая билась о приклад.

И черенок саперной малой,

свисая, стукал по бедру.

Хотелось спать, но предстояло

опять рубеж занять к утру.

А это значит, что оружье

сними с плеча, скатай ремень

да и копай, копай поглубже —

как знать, каким он будет, день.

Как знать...

И он копал, пехота,

копал, стирая пот с лица.

«Война, ребятушки, работа.

Ее — охота не охота, —

а надо сделать до конца.

Чтоб — точка, все!

Какой бы тяжкой

она и грязной ни была».

И добавлял:

«Меня в рубашке,

ребята, мама родила.

А это значит, что пройду я

весь, до конца, мой трудный путь.

И мама голову седую

еще приклонит мне на грудь».

Мать. Мама...

Было так однажды:

прорвавшись все же через мост,

рванулись с ревом цепи вражьи

к окопам нашим в полный рост.

И он, к плечу приладив туго

приклад и крепко сжав цевье,

почти с мальчишеским испугом

в тот миг подумал про нее.

Мелькнуло: будто бы он в доме

своем, за кондовой стеной.

И вот они, враги, в проеме

окна... А мама — за спиной.

И будто бы рука бандита

уже наводит пистолет

в нее. И он — ее защита.

Одна. Другой защиты нет.

О, как тогда в нем кровь вскипела.

С каким он тщаньем —

«Нате вам!!!» —

прошелся прорезью прицела

по ненавистным головам!

Как заметался враг, ошпарен

свинцом!..

А он... О, как же он

был пулемету благодарен!..

И, даже взрывом оглушен,

вел бой...

И, целясь вновь под горку

из пулемета, ликовал.

И злой его частоговорке

на миг умолкнуть не давал.

И нет, не страх

(не мало видеть

ему за эти дни пришлось!) —

в его душе жила обида

в тот миг.

И гнев еще. И злость.

И в самом деле, не обидно ль,

что пришлая вот эта спесь

его решила сделать быдлом,

с хлыстом ему на шею сесть?!

Чтобы, сгибаясь перед нею,

забыл он, русский человек,

все, чем он жил...

И чем скорее,

тем лучше!

Все забыл, навек!

И потому ей надо, спеси,

под грохот бомб, в дыму разрух,

пройти все грады и все веси

и утвердить во всем

свой дух!

И коваными сапогами

примять траву над бережком,

где он косил...

И опоганить

родное озеро плевком.

То самое,

где у мосточка

сверкает рыба серебром,

где мать, повязана платочком,

идет по тропочке с ведром...

Публицистическое отступление

Достойна славы и печали

судьба ровесников моих —

ребят,

родившихся в начале

двадцатых...

Я сейчас — о них.

В тот год, когда их колыбели

качнулись, взмыв под потолки,

еще не шубы, а шинели

носили в селах мужики.

Они вернулись в край родимый

лишь год назад — была война.

И пахло порохом и дымом

от их дырявого сукна.

О, этот запах...

Нет, едва ли

какой был более знаком

мальцам. Они его впитали,

как говорится, с молоком.

И в годы первые, и после

он, как начало всех начал,

их представления о взрослых

всего наглядней воплощал.

Он веял в лица им, бедовым,

когда — отрядом на отряд —

они за домом Марьи вдовой

играли в «красных дьяволят»,

рубали с гиком «белых гадов»...

И не было у них, мальцов,

ни булочек, ни шоколадок,

ни даже просто леденцов,

ни «ружей» и ни «пулеметов» —

стругали доски для игры...

Но было что-то, было что-то

у них тогда, у желторотых,

важней всей этой мишуры!

Оно вилось над их ватагой

незримо... И уже в те дни

сердца их полнило отвагой,

и были счастливы они!

И выше не было награды

для них с тех пор

во все года,

как удостоиться лишь взгляда

отцов

и слова иногда:

мол, так держать!

И новой схватке

отдать все силы до конца.

Одно у них тогда в достатке

и было — преданность отцам!

И шли они по их заданьям

в порыве юности святом

пахать, учиться, строить зданья...

Любовь при этом и свиданья —

все оставляя на потом.

«Потом, потом...» — склонясь устало

над недописанным листом,

твердили мальчики, бывало...

Ну, а «потом» — войною стало,

и стало гибелью

«потом».

Ах, сколько же их,

затаенных:

«Люблю тебя, тебя одну!» —

ни разу не произнесенных

вслух,

так и сгинуло в войну!

А мало ли без вас, ребята,

поблекло губ, потухло глаз

и залежалось кофт несмятых

и платьев, сшитых про запас!

А сколько хромок синемехих,

у вас гостивших на руках,

обезголосело навеки,

рассохлось в старых сундуках!

Все, все, чем юность так богата,

чем вечно молодость жива,

швырнули вы в огонь, ребята,

охапкой полной, как дрова.

Швырнули в самую середку

огня... И ваша ли вина,

что не спалила сразу глотку,

а поперхнулась лишь война?!

Что оказалось мало, мало

ей, вами шлепнутой под дых,

ран ваших,

крови вашей алой

и жизней ваших молодых?

И ты казни, мой стих, презреньем

тех, кто, болтая про войну

сегодня,

ваше отступленье,

ребята, ставит вам в вину.

Да, отступали вы...

Но каждый

сто раз тот горький проклял путь!

Да, шли назад...

Но пули вражьи

вас убивали только в грудь!

И. защищая каждый город

на берегах родимых рек,

вы заслужили не укора,

а благодарности

навек!

И все-таки в ее заулок

он завернул в тот день, старик.

Взглянула — и захолонуло

под сердцем, и присох язык

к зубам...

Едва хватило силы

принять дрожащею рукой

конверт...

И вдруг:

— Дедуся, милый!

Ах!.. И к его щеке — щекой.

И закружилась с ним в обнимку:

— Он жив! Он жив!

Ну дай- то бог...

Старик растроганно слезинку

сморгнул и вышел за порог,

дивясь, что сумка легче стала...

Она ж, присев возле стола,

сперва конверт к губам прижала

и лишь потом надорвала.

«Любимая! — И лист неровный

вдруг задрожал в ее руках,

и в голубых ее,

огромных,

предчувствием

разлился страх.

И стал белей бумаги палец,

следивший дрожко за строкой...

«Любимая! Мы отступаем.

Уже все наши за рекой...

Здесь только мы. А мост не взорван...

А мост уже в руках врага.

И наш комбат сказал:

«Позор нам! —

И: — Добровольцы, два шага

вперед!»

И, сколько нас осталось

в живых, мы разом все — к нему!

«Что ж, браво!» — бросил он устало.

И пятерых, по одному,

из строя вызвал...

Третьим с краю

встал я.

И он, суров и прям,

сказал: «На смерть вас посылаю.

Пишите письма матерям. —

Потом добавил: — И невестам.

В распоряженье вашем час».

И вот, посуше выбрав место,

я и пишу... Последний раз

пишу тебе... Прости, что почерк

так неразборчив,

ты должна

понять: мне часа мало очень,

чтоб все сказать...

Мне жизнь нужна!

И я спешу, спешу! И сразу ж

хочу о главном...

Минет срок —

и ты, конечно, выйдешь замуж.

(Я понимаю: я жесток...

Но ты ведь — кто тебя осудит! —

ты выйдешь, верность мне храня.)

И у тебя сынишка будет —

пусть непохожий на меня,

пусть...

Но хочу я, чтоб мальчонка

был у тебя. На все горазд...

И чтоб соломенная челка

на лбу... И крапинки у глаз.

Чтоб узнавала средь мальчишек

ты даже издали его.

И чтоб однажды он услышал

рассказ твой грустный

про того,

кто так хотел (прости мне это

признанье) стать его отцом...

Да не судьба вот... Сгинул где-то.

Не важно где... Он был бойцом.

И ты... однажды ты поведай

ему, оставив все дела,

что он не дожил до победы,

но умер, чтоб она была.

Чтоб снова добрым людям в лица

ударил свет, рассеяв тьму,

чтоб он, курносый, мог родиться

и чтоб легко жилось ему.

Чтобы его утрами тропка

то в лес, то к озеру вела.

Чтоб гром гремел,

летела лодка

вперед

и радуга цвела!

Чтоб гасли молнии, как спички,

ударив в радугу-дугу.

Чтоб чья-то девочка с косичкой

ждала его на берегу...

Любимая! Прощай... И снова

кричу из дыма и огня:

Л ю-би-ма-я!..

Но это слово

услышишь ты уж без меня».

Два... Три... Четыре года длинных

вдовела,

каменней ствола,

промерзшего до сердцевины:

чего-то все еще ждала.

В укор забывчивым и слабым

ждала... И часто, черный плат

надвинув на лоб, Ярославной

в слезах глядела на закат.

Ждала в полях, ждала в деревне,

ждала, тиха, среди подруг,

ждала, на все разуверенья

одно ответствуя:

— А вдруг!

А вдруг он жив?

А вдруг от взрыва

он увернулся? Дива нет...

И ночь его от пули скрыла,

и лес его припрятал след?

А вдруг он вышел к партизанам?

...А по ночам, под шорох вьюг,

с полузакрытыми глазами

лежала, думая:

«А вдруг

о нем вот это: «Слава... павшим...»

И значит (мысли нет больней),

и значит, я сегодня старше

его?! Почти на тыщу дней!

На тыщу дней!!!»

И лились слезы.

И, словно странница (темно),

стучала веткою береза

в заиндевевшее окно...

Эпилог

Ну, вот и прибыл он, мой поезд,

к черте предельной. В добрый час!

Спасибо, друг, тебе за повесть,

что ты поведал мне в тот раз.

Я не добавил «ради темы»

ни слова, помня твой завет.

Взгляни, за рамками поэмы

осталось двадцать с лишним лет.

И то, как, с ходу взяв крылечко,

не без подмоги костыля,

ты дернул ржавое колечко

и крикнул: «Мама, это я!»

И как, не сняв еще пилотки,

спросил, подавшись весь вперед,

одним лишь взглядом только:

«Ждет ли?!»

И побледнел, услышав:

«Ждет».

И как, окрепнув помаленьку,

пошел махать косою всласть...

Как в тихой вашей деревеньке

в то лето свадьба завелась.

Как поразвихрились по дому

(«Ой, где же наши-т мужики?!»)

в тот день цветастые подолы

и довоенные платки.

И хоть кричали по старинке

все «горько! горько!» вкруг стола,

а свадьба

больше на поминки

похожей все-таки была.

И этим только, если честно,

всем и запомнилась она.

Одна не плакала — невеста,

отныне — мужняя жена.

Счастливо, радостно, широко

глядела: милый рядом был...

И все ж никто ее упреком

и завистью не оскорбил.

Никто не бросил безрассудно

словечка грубого в тот час...

Друзья! А я, когда мне трудно

бывает, думаю о вас.

И распрямляюсь снова, светел,

глубокой верою согрет:

«Пока вы есть на белом свете —

он будет белым,

этот свет!»

Уже три года нашей встрече.

А я забыть все не могу

ни тот, с зарей в полнеба, вечер,

ни тот костер на берегу;

ни ту, под парусом, лодчонку

вдали — а даль была чиста, —

ни ту с косичками девчонку,

за ней следящую с плота;

ни ту грустиночку, что стыла

в тот самый миг у вас в глазах

о том, что все вот это было

здесь много-много лет назад...

С. Викулов

Вдова: Поэма

Посвящается моей матери

Пролог

Устало сердце. Мудрые врачи

уже готовы развести руками:

уходит жизнь.

…Иссякшие ключи

мелеют, замолкают ручейками.

Тускнеет солнце. Меркнет белый свет.

Немеют птицы. Угли остывают.

«Крепитесь», — приговор или совет?

«Мужайтесь…»

Но ведь ты ещё живая!

Ещё твои глаза глядят в меня.

Надежду греет слабое дыханье.

Последний блик сгорающего дня?

Последнего заката полыханье?

Нет, доктор, не спешите с приговором.

Я вам живую воду, сон-траву,

луну и солнце, ширь степей и горы,

я Бога к вам на помощь призову.

Я к вам молитвой слово поднимаю,

готов принять любых страданий боль,

но исцелите и верните маме

живое сердце и мою любовь.

Война катилась. А в тылу,

на травах, выспевали росы.

И звон метался по селу —

селяне отбивали косы.

Война гремела. На заре

перепела во ржи стреляли.

И с долгой песней во дворе

старухи валенки валяли.

Война всё ближе. Жарким ветром

полудни к августу несло.

И не снарядов, а конвертов

боялось всё моё село.

Война гудела отдалённо,

а бабы с жутью каждый раз

в глаза глядели почтальону:

ну, что принёс? Ну, что подаст…

А тот — поник, и взгляд в сторонку,

как будто в том его вина, конверт…

И, значит, п о х о р о н к а…

И, значит, вот она — война.

Танк сгорал.

Тяжёлый чёрный ветер,

если можешь, пламя загаси!

…Сорок третий.

Страшный сорок третий.

Овдовела женщина на свете,

на изрытой бомбами Руси.

Ей бы зарыдать по-бабьи, громко, —

сжала горло горькая слеза.

В кулаке зажала похоронку

и пошла куда глядят глаза.

Ночь кралась по следу шагом рысьим,

вслушиваясь в тихие слова.

Шла в село из города Раиса —

двадцатидвухлетняя вдова.

В поле вышла — пошатнулось поле.

Дыбя белотканные снега,

дымными степями Ставрополья

русской пляской тешилась пурга.

Вьюга небо клеила крестами,

отпевала женщиной седой

тех, кто пали и уже не встали,

бабьи судьбы наделив бедой.

А Раиса шла: через ложбинку,

за курганы: в белый вой степной.

Впереди — ни следа, ни тропинки.

Ни тропы, ни следа — за спиной.

И не сбилась: впереди, на взгорке,

(как его, родное, замело…)

трубами попыхивая горько,

засветилось хатами село.

Есть ли на Руси такая хата,

есть ли дом или одна семья,

из которых не ушли в солдаты

братья ли, отцы ли, сыновья?

Становясь железней от металла,

душу сберегла моя земля:

…Враг не слышал, как она рыдала

чёрными ночами февраля.

Только в сени — подкосились ноги,

вскрикнула от тяжести душа.

Опустилась прямо на пороге

и прижала к сердцу малыша.

…Плачь, родная, сдержанные слёзы,

как в берёзе соки плоть ствола,

в лунные крещенские морозы —

разрывают сердце пополам.

…Плачь, родная. К вдовьей доле чутки,

к причитаньям вековой беды,

по весне раскроют незабудки

голубую память у воды.

Плачь, родная. Я тебе открою

этих слёз бесценность и секрет:

нету неоплаканных героев,

потому и позабытых нет.

Оставшимся в кровавых рукопашных,

в разорванных траншеях и в огне,

нет, их не много — памятников павшим.

Их меньше, чем погибших в войне.

Исполненные в камне и металле,

встав над недовершенною судьбой,

они и нынче продолжают бой

за то, чтобы людей не убивали.

Малахитом озимь вышла в поле.

Над селом апрель в разгуле сил.

А Раиса глянет — сердце в боли:

здесь Григорий сеял и косил.

Там с парнями о мечте гутарил:

быть военным… Там вон по ночам

выводил «страданье» на гитаре.

А вот там свиданья назначал…

И не заслонять воспоминанья,

никакою силой не унять.

Матушка родная, — я уеду,

Отпусти и не брани меня…

Ей была незнакома

эта мудрость пути:

уходящим от дома —

от себя не уйти.

Но губительной силой

за родимый порог

и её поманила

горечь вдовьих дорог.

Куда? Зачем?

В какую сторону?

На чей-то зов. На чей-то свет.

А жизнь не делит радость поровну:

кому-то — всё, кому-то — нет.

Я помню штапельное платьице

одно-единственное в доме.

Ну как мне до земли не кланяться

мозолям на твоих ладонях?

Доля вдовья: частная квартира,

под получку у хозяйки в долг —

три рубля. Ржаной сухарь с кефиром,

да слезинка горькая в подол.

За ночь ни минутки не уснула:

так вас много, малые дела…

Как смогла — подбила ножку стула,

платье перешила, вновь всплакнула.

Долго рук не слушалась игла.

А хозяйка приставала,

говорила с жалостью:

— Засидишься, вишь, как мало

мужиков осталось-то…

Сын поспеет — знай, как звать,

кличь по-отчеству.

А тебе-то куковать одиночество.

Помянешь потом: права

баба трезвая…

…Больно верные слова

в сердце врезаны.

10.

В сонном доме

скрипнет дверь входная.

Кто войдет?

Кто спросит у тебя:

— Как живётся-можется, родная?

Что весну встречаешь, не любя?

Кто, скажи, твоё окно раскроет

в закипевших яблоневый цвет?

И кому сбежавшиеся брови

отвечают: нет, и нет, и нет…

Разве, подмечая взглядом метким,

молоды, внимательны, лихи,

на порог сиреневые ветки

не бросали в мае женихи?

…Да, любили, ждали, провожали.

Приносили песни и сердца.

Мужем стать бы кто-то смог, пожалуй.

Ни один — сынишке за отца.

11.

Случится…

Метелью ставень стучится,

синеющей жилкой дрожит на виске.

Ты словно большая подбитая птица,

не выходящая из пике.

О, годы! От крика

мне дайте охрипнуть!

Какое спасибо?

В какой из вас крикнуть?

В последний военный?

Шатаясь от голода,

несла над паденьями

гордую голову.

Подонки под окнами чмокали:

вот она — гордячка

по холоду шлёпает ботами.

За то, что гордячка —

купавой в росинках —

сквозь горе, сквозь годы,

ты слышишь: с п а с и б о!

Под тяжести — плечи,

а голову — выше,

прошла полнолуньем

под небом угасшим.

Прости же мне то,

что ты замуж не вышла.

Спасибо за то,

что и мой сын —

Черкашин.

12.

«Не спешите, люди, не судите.

Не берите взглядом под прицел.

След моей слезы ещё не вытер

в дом ко мне вошедший офицер.

Он ступил — и мнётся на пороге.

Что случилось с сердцем — не поймёшь.

Он такой светловолосый, строгий,

больно на Григория похож.

След ожога — воевал танкистом.

в сером взгляде давняя тоска.

Знал беду — с того и неречистый.

Седина осела на висках.

Может быть, мы с ним разделим горе,

вот и станет меньше на двоих?

Нет, Григорий!

Слышишь, нет, Григорий,

я не позабыла слов твоих:

«Я вернусь, мы вместе

выйдем в поле

по росе,

от неба голубой…»

Ты ко мне вернулся

вечной болью,

ожиданьем верным,

как любовь…»

13.

Во поле берёзе одинокой

всякий волен предъявить права:

тронет нож — захлёбывайся соком,

ветер — гнёт, трава — и та права…

Солнце припекло — листва увянет.

Прихватило холодом — дрожи.

От безделья, сдуру или спьяну —

кто там злу не против услужить?

Шла — не так, явилась поздновато,

не хотела в споре уступить…

Словом, виновата, виновата…

Подожди, родная, потерпи.

Сын ещё готов по лужам босым

пронестись сквозь ливень по двору.

Но уже гляди: увлёкся боксом,

стал смелее, мышцами упруг.

Видишь, захмелевшему соседу,

шатко подошедшему к тебе,

прошептал:

— Уйди, а то заеду…

Нет, он не душою огрубел.

Нет, ему один за два засчитан

каждый год минувшего всего.

Есть тебе опора и защита

в скороспелой зрелости его.

Подожди, утри скорее слёзы.

Так недалека уже пора.

Не обидят во поле берёзу

ни мороз, ни ветер, ни жара.

14.

Говорили люди для приличья.

Каждое словечко — на весы:

вот не получилось жизни личной,

но растёт бедовым парнем сын.

Говорили верно и знакомо,

умножали добрую молву.

Радость поднималась к горлу комом

и душила бедную вдову.

15.

Я вижу: ты по городу идёшь,

как будто вброд через большую воду.

Бетоном и стеклом одеты годы,

и на углу гитарит молодёжь.

Блестит асфальт. Металл не искорёжен.

Синеют незабудки в холодке.

Как будто вовсе не было бомбёжек

в моём зелёном южном городке.

Всё позади: разруха, холод, голод…

В душистых взрывах майские сады.

И только в сердце тебя осколок

великой человеческой беды.

16.

Пятигорье, слышишь, Пятигорье!

Доктор, не давайте быть беде!

Я не верю, что всесильно горе

через годы сиротить людей.

Справедливость торжествует в мире.

Побеждают жизнь и доброта.

В облаках стремительно и шире

голубеют май и высота.

Белый свет зелёным пухом вышит.

Солнце пьют из лужицы грачи.

Припадаю к прошлому и слышу —

сердце моей матери стучит.

Доктор, есть единственное средство:

родником средь высохших полей

я пробьюсь —

моё возьмите сердце

и отдайте матери моей.

Эпилог

За рекой, за озером, за полем,

чуть ли не за тридевять земель

край ты мой родимый, Ставрополье,

ширь степную распахнул зиме.

В переулках бродит мокрый ветер.

Во дворах пустынно и темно.

Миру засыпающему светит

шторой не прикрытое окно.

Не уснуть? Но как ты угадала,

что и мне сегодня не до сна?

В памяти моей пророкотала

прошлого тревожная струна.

Не забыть беды тяжёлых крыльев,

шёпота:

— Вам просто повезло…

Прошлое не зарастает былью,

если в сердце самое вошло.

Смерть коснулась нас

как боль сквозная.

ты через последнюю межу

в жизнь шагнула!

Отдохни, родная.

Я ещё немножко посижу.

В. Черкашин

Ноль три (Поэма)

Памяти Алексея Каплера

Не проклинаю долю вдовью,

Жить не согнувшись буду с ней.

Мне все оплачено любовью

Вперед, до окончанья дней.

Да, той единственной, с которой

Сквозь пламя человек идет,

С которой он сдвигает горы,

С которой… головой об лед.

«03» —тревожней созвучья нет.

«03» — мигалки зловещий свет.

«03» — ты, доктор и кислород.

Сирена, как на войне, ревет.

Сирена, как на войне, кричит

В глухой к страданьям людским ночи.

Все поняла, хотя еще и не был

Объявлен мне твой смертный приговор…

И не обрушилось на землю небо,

И так же птичий заливался хор.

Держала душу — уходило тело.

Я повторяла про себя: — Конец…—

И за тобою в пустоту летела,

И ударялась, как в стекло птенец.

Ты перешел в другое измеренье,

Туда дорогу не нашли врачи,

Туда и мне вовеки не пробиться,

Хоть головой о стену, хоть кричи!

В глазах твоих я свет нездешний вижу,

И голос твой по-новому звучит.

Он подступает — ближе, ближе, ближе! —

Тот день, что нас с тобою разлучит,

А ты… ты строишь планы

Лет на двадцать —

Мне остается лишь кивать в ответ…

Клянусь! Тебе не дам я догадаться,

Что нет тебя, уже на свете нет…

В больничной палате угрюмой,

В бессоннице и полусне

Одну только думаю думу,

Одно только видится мне.

Все замки воздушные строю,

Бессильно и горько любя —

Вновь стать фронтовою сестрою

И вызвать огонь на себя.

Твержу я любопытным:

— Извините,

Все в норме, нету времени, бегу.

И прячу первые седые нити,

И крашу губы, улыбаюсь, лгу.

Людское любопытство так жестоко!

Совсем не каждому понять дано,

Что смерти немигающее око

И на него в упор устремлено…

Безнадежность…

И все ж за тебя буду драться,

Как во время войны в окруженье дрались.

Слышу вновь позывные затухающих раций:

«Помогите, я — Жизнь,

Помогите — я — Жизнь!»

Это битва, хоть дымом не тянет и гарью.

Не строчат пулеметы, не бьет миномет.

Может, несколько месяцев скальпель подарит!

Может быть…

В безнадежность каталка плывет.

Грозно вспыхнула надпись:

«Идет операция!»

Сквозь нее проступает:

«Помогите, я — Жизнь!» —

Безнадежность.

И все ж за тебя буду драться,

Как во время войны в окруженье дрались.

Твой слабый голос в телефонной трубке,

Как ниточка, что оборвется вдруг.

Твой слабый голос, непохожий, хрупкий —

Тобою пройден ада первый круг.

Твой слабый голос в трубке телефонной —

И эхо боли у меня в груди.

Звонишь ты из реанимационной,

Чтоб успокоить: «Беды позади».

Твой слабый голос. Тишина ночная.

И нет надежды провалиться в сон…

Все выдержу — но для чего я знаю,

Что к смертной казни ты приговорен?..

Таял ты, становился бесплотною тенью,

В совершенстве науку страданья постиг.

И могла ли терять я хотя бы мгновенье,

И могла ли оставить тебя хоть на миг?..

Как солдаты в окопе, отбивались мы вместе.

Умирал ты, как жил — никого не виня.

До последней минуты был рыцарем чести,

До последней: жалел не себя, а меня…

Журавлиные эскадрильи,

Агармыш, что вплывал во тьму.

Не в Москве тебя хоронили —

В тихом-тихом Старом Крыму.

Я твою выполняла волю…

Громко бился об урну шмель.

Было с кладбища видно поле

И дорога на Коктебель.

Люди плакали, медь рыдала,

Полутьма вытесняла свет.

На дороге лишь я видала

Удалявшийся силуэт.

И ушел ты в слепую темень,

Вслед уплывшему в горы дню.

Я осталась пока что с теми,

С кем потом тебя догоню…

Сначала друг, а следом самый близкий

Мне человек ушел в последний путь…

Ну что ж, по крайне мере, нету риска,

Что будет мне больней когда-нибудь.

И все-таки поставить на колени

Судьбе меня не удалось опять.

Ведь я из фронтового поколенья —

Мы не умеем руки опускать.

Как страшно теперь просыпаться!

Как тягостно из Небытия

В Отчаянье вновь возвращаться —

В страну, где прописана я.

Весь мир превратился в пустыню,

Все выжжено горем дотла.

Какой я счастливой доныне,

Какой я счастливой была!

Хоть горя хлебнула в семнадцать,

Хоть после нелегок был путь…

Как страшно теперь просыпаться,

Как трудно теперь мне уснуть!

Я заблудилась на кладбище,

И было жутко слышать мне,

Как погребальный ветер свищет

В потусторонней тишине.

Я заблудилась, заблудилась,

Мне чьи-то слышатся шаги…

Родной, как в жизни, сделай милость —

Мне помоги, мне помоги!

Ушел туда, откуда нет возврата,

А говорил — не бросишь никогда.

Здесь надо мною тучи в три наката,

Их никакая не пробьет звезда.

Здесь опускает белые ресницы

Российская дремучая зима…

Забыться бы, любой ценой забыться!

Иначе попросту сойдешь с ума…

Была счастливою с тобой,

Такой счастливой я!

Но счастье рухнуло в забой,

Как тяжкая ладья.

Бездонна шахта и черна,

Черней от года год.

А чья вина? Ничья вина!

Кому предъявишь счет?..

Припоздала зима в Подмосковье,

И земля беззащитно нага.

Раны летних биваков с любовью

Лишь сегодня бинтуют снега.

Стало празднично в роще и чисто,

Нет бутылок и банок нигде.

Только медленно «завтрак туриста»

В незамерзшем дрейфует пруде.

В рыхлом насте мой валенок тонет.

Лес торжественно, девственно бел.

Лишь чернеют, как гнезда вороньи,

На деревьях папахи омел.

Только знать мне и страшно, и странно,

Что ушел ты с земли навсегда.

Может, лягут бинтами на раны,

Как снега на кострища, года…

Что горше разлуки, что вечной разлуки страшнее?..

Но хочется мне потерявшим любимых шепнуть:

— Боритесь с тоскою, сражайтесь, как можете, с нею,

Друзьям улыбайтесь, хотя разрывается грудь.

Есть высшая гордость — окоп никогда не покинуть,

Быть в списке бойцов, если даже убит наповал.

Есть высшая гордость — навеки остаться такими,

Какими бы видеть вас тот, кого нету желал…

День начинается с тоски —

Привычной, неотвязной, жгучей.

Коснуться бы твоей руки

И куртки кожаной скрипучей.

Плеча почувствовать тепло,

Закрыть глаза и на минутку

Забыть, что прахом все пошло,

Забыть, что жить на свете жутко…

Его тюльпаны на Твоей могиле —

Как жизнь со смертью переплетена!..

Так озираюсь, словно пробудили

Меня от летаргического сна.

Еще не все, должно быть, понимаю,

Еще не все, должно быть, сознаю.

И с ним под густо-синим небом мая

Я над Твоей могилою стою.

Смерть ничего переменить не в силе.

Но жизнь есть жизнь. Поют невдалеке.

Его тюльпаны на Твоей могиле,

Моя рука лежит в его руке…

Старый Крым — последняя обитель.

Черный камень — все, как в страшном сне…

Не судите, люди, не судите:

Здесь лежать положено и мне.

Не судите, что судьбу другому

Я, как говорится, отдала.

Это было — головою в омут…

Совести гремят колокола.

Не судите, люди — скоро-скоро,

В крымский дождик или крымский зной

Мне перебираться в мертвый город,

Под тяжелый камень ледяной…

Холмов-курганов грустная сутулость.

Тоска предзимья. В горле горький ком.

Твоя душа, наверное, коснулась

Моей души полынным ветерком.

Бреду одна в степи под Старым Крымом

В те, богом позабытые места,

Где над тобой давно неумолимо

Гранитная захлопнута плита.

Твоя душа! Я не встречала выше.

Но не желала прилетать она,

Пока с Бездушьем под одною крышей

Я прозябать была осуждена.

Страданьем я очистилась от скверны,

Но нету времени и нету сил.

Лишь ты меня, единственный, наверно,

И пожалел, и понял, и простил…

Ю. Друнина

Памяти Владимира Савельева

Ну, что тебе сказать?

Здесь, в этом мире ветхом,

Где каждый одинок,

где нет похожих дней,

Где царствует зима,

в своём обличье редком,

Где снег, как чуткий барс,

пластается по веткам,

Так неуютно мне

без близости твоей.

Ну, что тебе сказать?

И надо ли? И ждёшь ли?

Когда звучит двух душ

безмолвный разговор,

Когда твои следы

присыпаны порошей,

Когда опять тону

я в нашей жизни прошлой,

Шепча себе самой

смертельный приговор.

Так мечется луна,

ныряя слёту в тучи,

Так прорастает боль

откуда-то со дна.

Так я шепчу в ночи:

— Раз ты ушёл, не мучай!

И отведи свой взгляд,

прищуренно-тягучий,

Дай притерпеться мне

к тому, что я одна.

Пускай в пустой ночи

меня врачует снежность,

Пусть выдумаю я,

что рана заросла,

Что без тебя прожить —

простая неизбежность.

Но что мне делать с тем,

что называют — нежность?

Возьми её — она

сожжёт меня дотла.

И пусто, и светло,

И так просторно в доме,

Как будто всё ушло,

Что было на ладони.

Всё можно пережить,

Перетерпеть и пере —

Страдать и дальше плыть,

И знать, по крайней мере,

Что скорбь — великий грех,

Когда её взыскуешь.

Но вдалеке от всех

О малом затоскуешь:

Что не к кому спешить

И не с кем среди ночи

То переворошить,

О чём не скажешь прочим,

И некому — «Пока!»,

Чтоб после: «Наконец-то!».

И ноша велика.

И никуда не деться.

Когда смолкают крики птиц,

Когда на небе месяц вышит,

И в нежной ямке меж ключиц

Душа пульсирует и дышит,

Мне видится иная жизнь,

Где не было потерь покуда,

Где бормочу я: «Задержись» —

Невесть кому, невесть откуда.

И где-то там, у края сна,

Как бы из гулкого колодца,

Звучит мелодия одна,

Но я-то знаю: оборвётся.

Уйдёт, как тихий дождик — в сушь,

Напрасной обернётся мукой:

Где так щемяща близость душ,

Там всё кончается разлукой.

Я это вызнала. Я впредь

Должна замкнуть и слух, и двери.

Сближает, разлучая, смерть.

Она не знает про потери.

Т. Кузовлёва

Песни:

Солдатские вдовы

Музыка: Т. Попатенко

Вы лёгких дорог не искали,

Хвалебных не ждали речей,

Пахали, косили и жали,

Одни поднимали детей.

На мужа пришла «похоронка»,

А вы продолжали любить...

Лишь ночью рыдали негромко,

Чтоб малых детей не будить.

Где силы вы взяли для ноши суровой,

Как выстоять в горе смогли!

Солдатские вдовы, солдатские вдовы,

Поклон вам до самой земли!

Вам горе виски забелило

И холодом сердце свело.

Вас к ночи усталость валила,

Вставали — едва рассвело.

Но горестям вы не сдавались,

На людях казались сильней.

Вы верой в Победу держались,

Да верностью женской своей.

Давно уж война отгремела...

С портрета глядит, со стены,

Красивый, весёлый и смелый

Солдат, не пришедший с войны.

Сжимают оружие руки,

Улыбка не сходит с лица.

А вдовы стареют в разлуке,

Которой не видно конца.

Где силы вы взяли для ноши суровой,

Как выстоять в горе смогли!

Солдатские вдовы, солдатские вдовы,

Поклон вам до самой земли!

И. Черницкая

Солдатка

Музыка: А. Владимирцов

Горестная складка.

Горькие слова.

В двадцать два — солдатка,

В двадцать три — вдова.

А уж как любила.

А теперь одна.

Это было. Было.

Всё взяла война.

Всё взяла и нету.

Пепел да свинец.

Шла война по свету

Из конца в конец.

Шла война, кипела.

Землю жгла дотла.

Всё перетерпела.

Всё перемогла.

Что переносила —

И не перечесть.

Вот какая сила

В человеке есть!

А в лесу неблизком

Холмик, да скамья.

Там под обелиском

Спит любовь твоя.

Белая оградка,

Блёклая листва.

В двадцать два — солдатка,

В двадцать три — вдова.

С. Островой

Солдатская вдова

(из к/ф «Прощайте, голуби!»)

Музыка: М. Фрадкин

Походка молодая, седая голова,

По городу проходит солдатская вдова.

Давно гроза промчалась,

Утихла давно, прошла война,

Но столько лет ночами забыться

Не может лишь она.

Шинели не носила, под пулями не шла,

Она лишь только мужа Отчизне отдала

Он верным был гвардейцем, солдатом,

И спит он вечным сном

На третьем Белорусском на фронте

Под городом Холмом.

Стоит она под вечер,

Часами у ворот,

И все глядит куда-то,

И все кого-то ждёт.

И тихо ей ложится на плечи

Осенняя листва,

Года идут, но помнит солдата

Солдатская вдова.

А. Матусовский

Солдатская вдова

Музыка: Б. Терентьев

Счастливою невестой

Недолго побыла.

А сколько лет известий

От милого ждала...

На холмике густая

Колышется трава.

Женою ты не стала,

Солдатская вдова.

В глазах печаль такая,

Как долгая зима.

Заступник и хозяин

Она себе сама.

Над пачкой желтых писем

Белеет голова.

Одна из сотен тысяч

Солдатская вдова.

Какие одинокой

Ночами снятся сны —

Ей словно у порога

Шаги его слышны.

Как будто он у двери,

Звучат его слова, —

Как прежде в чудо верит

Солдатская вдова.

Спасла, усыновила

Она двоих детей.

Взрастила, проводила,

И ждёт от них вестей.

И, как оно бывает,

Их радостью жива,

О горе забывает

Солдатская вдова.

Одна из сотен тысяч

Солдатская вдова.

Б. Дубровин

Вдовы России

Музыка: Г. Пономаренко

Разлилась заря вдали алым цветом,

Крик роняют журавли бабьим летом.

Вы, журавки, в сентябре не кричите,

Вдов солдатских на заре не будите.

Вы, журавки, в сентябре не кричите,

Вдов солдатских на заре не будите.

Пусть они ещё поспят, дозарюют,

Хоть во сне своих солдат доцелуют.

Пусть поверят, что весна к ним вернётся,

Паутинкой седина в косах вьётся.

Пусть поверят, что весна к ним вернётся,

Паутинкой седина в косах вьётся.

А любовь они хранят в сердце свято,

Что закрыты двери хат — знают сваты.

А любовь они хранят, в сердце прячут,

Только песни не молчат — песни плачут.

А любовь они хранят, в сердце прячут,

Только песни не молчат — песни плачут.

Как же нам такой судьбой не гордиться?

Нам бы верности такой поучиться,

Разлилась заря вдали в небе синем,

Не будите журавли вдов России!

Разлилась заря вдали в небе синем,

Не будите журавли вдов России!

Т. Голуб

Солдатские вдовы...

Музыка: А. Харчиков

Где-то в дальних краях, где алеют закаты,

Где слезинками росы на травах дрожат,

В строгих братских могилах родные солдаты, —

Наши деды и прадеды вместе лежат.

Их оплакали Родина, мамы и дети,

И по ним горевала людская молва...

Но в далёком былом при тревожном рассвете

О солдате всё плачет, всё плачет вдова.

Сколько ж можно печальную память тревожить?

Сколько ж можно о мёртвых живым говорить?

Только нет — не умеет, не мыслит, не может

О солдате солдатка-вдова позабыть.

Тот разорванный день, как пришла похоронка,

Лёг на сердце глубоким и вечным рубцом,

Что порою кольнёт так пронзительно тонко

И морщинкою выйдет на вдовье лицо.

Ах, солдатские вдовы, солдатские вдовы, —

Непомерная тяжесть у вас на плечах.

Как мне в прошлом найти утешения слово,

Чтобы радость сверкнула в славянских очах.

Ах, солдатские вдовы, со всем уваженьем

Я склоняюсь пред вами в последнем «прости!».

Я не знаю, что легче, погибнуть в сраженьи,

Или вдовью судьбину сквозь годы нести.

К нам Победа пришла и светло, и открыто,

Чистотою сияя, сияя красой.

Да, Победа чиста, потому что омыта

Материнской и вдовьей безгрешной слезой.

Л. Бойков (в ред. А. Харчикова)

Живёт в селе вдова

Музыка: В. Наумов

Живёт в селе вдова,

От речки — крайний дом.

И память в ней жива

О муже дорогом.

Весёлый, как всегда,

Глядит с портрета он,

И светится звезда

На зареве погон.

Хранит письмо вдова,

Что было под огнём.

Ей не забыть слова:

«Врага мы разобьём!»

Волнуют вновь и вновь

Вот эти две строки:

«Как светлую любовь,

Сыночка сбереги!»

Давно ушла война,

Народ наш победил,

Сыночек у окна

Берёзку посадил

В честь тех, кто воевал

И не пришел домой,

Кто край наш отстоял

Весеннею порой.

И сын пошёл в отца,

Такой же молодец,

Присяге до конца

Он верен, как отец.

Рассветы над тайгой

Ракеты берегут.

И если грянет бой,

Сын даст отпор врагу.

Живёт в селе вдова,

От речки — крайний дом.

И память в ней жива

О муже дорогом.

Весёлый, как всегда,

Глядит с портрета он,

И светится звезда

На зареве погон.

А. Осьмушкин

Вдова (Баллада)

Татьяне Савченко

Музыка: Ж. Кузнецова

Пожилая вдова, вдова

Рубит, рубит в лесу дрова.

Мужа нету ещё с войны,

Поразъехались все сыны,

И по вёснам вдовы топор

Одиноко стучит с тех пор.

Дует ветер — будь проклят он! —

Дует ветер со всех сторон.

«Посадил» он сосну на ель,

Начинается канитель:

Чтоб сосёнку сронить, сронить,

Надо ёлку рубить, рубить.

Сбился на бок платок, платок,

Треплет волосы ветерок.

Ель седа и вдова седа...

След вкруг ёлки — туда-сюда.

Подступилась, пошло: тюк! тюк!

Ёлка-матка, вались на юг!

Ствол накрéнился, затрещал!

Землю с небом перемешал.

Лес качнулся куда-то вкось,

Что-то в сердце оборвалось,

Затуманилась голова,

Закачалась, как ель, вдова.

Тихо ткнулась руками в снег...

Вот и кончился человек.

От дороги — тропа, тропа,

На тропинке — щепа, щепа.

А в деревне — апрель, апрель!

Над крылечком вдовы — капель...

Кап!.. Кап!.. Кап!.. Кап!..

О. Фокина

Солдатская вдова

Музыка: В. Руденко

Солдатской вдовой

называют меня.

Слова обжигают

сильнее огня.

Но много ль найдешь

утешающих слов

Для нас, горемычных, —

солдаток и вдов?

Войны нескончаемы

ночи и дни.

Как ждали мы — скажут

седины одни.

И каждая верила:

сокол родной

Вернётся, вернётся,

вернётся домой!

В холодных цехах,

застилая глаза,

Трудилась горячая

вдовья слеза:

Она на станки

заводские текла,

Надежным запалом

в гранатах была.

Дымились руины

на черных снегах,

А вдовы тащили

плуги на полях.

О, как на столе он

духмяно запах, —

Тот хлеб, что замешан

на наших слезах!

Слова сожаления

нам не нужны.

Мы были в те годы

опорой страны:

В глубоком тылу

этой грозной порой

По сути, мы фронт

развернули второй.

...Давно позади

и фронты, и бои,

Уж крылья расправили

внуки мои.

Заснеженной стала

совсем голова,

А память, а память,

а память жива...

В. Лагода и Е. Новичихин

Белые слезы черемух

Музыка: В. Горячих

Снова, как в том, сорок пятом,

Будит гармонь тишину,

Только другие ребята

Песни поют про войну.

Снова сидишь,

Снова сидишь ты у дома,

Прячешь лицо,

Прячешь от взглядов лицо.

Белые слезы черемух

Тихо летят на крыльцо.

Помнишь, как в это же время

Ждали невесты ребят.

Только на поезде скором

Твой не приехал солдат.

Был он лихим,

Был он лихим и веселым,

Ах, как любил,

Ах, как любил он плясать.

Где-то под Старым Осколом

В поле остался лежать.

Летние, майские грозы,

Словно весенний салют,

Лучшей певунье колхоза

Спать до сих пор не дают.

Снова летят,

Снова летят невесомо,

Так, хоть в ладонь,

Так, хоть в ладони лови.

Белые слезы черемух —

Память о первой любви.

И. Тарабукин

Ярославна

Музыка: А. Аверкин

Муж твой погиб

В сорок втором.

Ветер стучит

В опустевший твой дом.

Ночи твои, словно годы, длинны...

Ты —Ярославна последней войны.

Сколько снегов,

Сколько дождей

Было, вдова,

В трудной жизни твоей.

Но ты не можешь солдата забыть,

Сердце твое продолжает любить.

Пусть далеко

Сорок второй,

Всё же с войны

Ждешь ты мужа домой.

На ночь ты дверь не закрыла опять...

Только в России умеют так ждать.

В. Бутенко и Г. Георгиев

У реки, у переправы

Музыка: Д. Покрасс

У реки, у переправы,

Где печаль моя живет,

Где колышутся дубравы,

Спит солдат который год.

Но не спит, я знаю, где-то

Поседевшая вдова.

В старых рамках два портрета;

Он и рядышком она.

Не звенят на зорьке росы,

Соловей в саду притих.

Не расскажешь, как не просто

Жить на свете за двоих.

По заданию комбата

Вышло так, что в темноту

Унесла река солдата

На березовом плоту.

Озарился берег правый:

Три ракеты — знак «вперед».

Он открыл у переправы

Путь в бессмертие свое.

Но не спит, я знаю, где-то

Поседевшая вдова.

В старых рамках два портрета:

Он и рядышком она.

Не звенят на зорьке росы,

Соловей в саду притих.

Не расскажешь, как не просто

Жить на свете за двоих.

Л. Кретов

Вдовы

Музыка: А. и Г. Заволокины

День Победы в каждом доме,

На ветру шумит кумач.

Собрались седые вдовы,

В песнях вдовьих — стон и плач.

Вдовы плечи опускают,

Вдовам слышится война.

Вдовы юность вспоминают,

Вдовы войны проклинают—

Вдовью долю пьют до дна.

Ходят рядом радость с горем;

Душу рвут на голоса,

И мелькают в каждом взоре

То улыбка, то слеза.

Вдовы плечи опускают,

Вдовам слышится война.

Вдовы юность вспоминают,

Вдовы войны проклинают—

Вдовью долю пьют до дна.

Смолкнут тосты, стихнет праздник,

Но в сердцах не гаснет свет...

Нет священней вдовьей правды,

И труднее доли нет.

Вдовы плечи опускают,

Вдовам слышится война.

Вдовы юность вспоминают,

Вдовы войны проклинают —

Вдовью долю пьют до дна.

С. Красиков

Рязанские мадонны

Музыка: А. Долуханян

Ты встаешь, как из тумана,

Раздвигая грудью рожь.

Ты ему навстречу, Анна,

Белым лебедем плывешь.

Мягких трав великолепье,

Тишина у той тропы.

Но глухой разрыв над степью

Поднял землю на дыбы.

Уходят эшелоны,

И ты глядишь им вслед,

Рязанская мадонна,

Солдатка в двадцать лет.

И уже в дожди косые,

Под прощальный перестук,

Встали женщины России

Горькой памятью разлук.

На продымленных перронах

Да с грудными на руках

Наши матери и жены

В русских вязаных платках.

И матери, и жены,

Дороги без конца.

Рязанские мадонны —

Прекрасные сердца!

Не изменят, лгать не станут

И у смерти на краю.

Встань меж ними равной, Анна,

Твой солдат погиб в бою.

И какой на свете мерой

Нам измерить эту боль —

Пожилой солдатки веру

В невозвратную любовь?!

Пустая стынь перрона,

Далекая верста,

Рязанская мадонна —

Российская звезда!

А. Поперечный

Рябина

Музыка: А. Колкер

В солдаты шел удалый молодец,

Семь ден гулял удалый молодец.

Он песни бравые играл,

И хмель никак его не брал!

Солдат надолго из дома уходил

И у калитки рябинку посадил.

Он ей сказал: «Дождись меня,

Невеста милая моя!»

Служил солдат от дома вдалеке,

Тужил солдат от дома вдалеке…

А дом давно стоит пустой,

А двор давно порос травой.

И лишь рябина в родимой стороне

Все тянет ветви к солдату по весне.

Ведь он сказал: «Дождись меня,

Жена, рябинушка моя!»

Да вот в бою нашла солдата смерть,

В лихом бою его скосила смерть.

«Прощай», — летит последний стон.

«Прощай», — рябине шепчет он…

А с той рябины осыпалась листва,

Она от горя от горького мертва.

Ей весть пришла: «Не жди меня,

Вдова, рябинушка моя!»

К. Рыжов

Уходили парни на войну

Музыка: В. Баснер

Уходили парни на войну…

Где теперь родные парни эти?

Ты прости, прости мою вину,

Что живу я без тебя на свете.

Я одна по улице иду,

Мне степные ветры сушат губы.

Ты прости, прости мою беду,

Что никто другой не приголубил,

Не хочу, чтоб высохла трава

Над речною чистою водою

Нет, земля не будет, как вдова,

Как вдова, печальной и седою.

А девчонки снова у реки

На своих ребят глядят с любовью,

Неужели доченькам платки

Суждено повязывать по-вдовьи?

Р. Казакова

Поют сегодняшние парни

Музыка: З. Бинкин

Плывет над парком звон гитарный

И тает в мирной тишине,

Поют сегодняшние парни

О незнакомой им войне,

А на скамье, соседней с края,

Сидит солдатская вдова,

Украдкой слезы утирая,

Простые слушает слова.

И в этот час из этой песни

Встает пред нею, как живой,

Ее солдат — герой безвестный,

Не возвратившийся домой.

Цветут ли белым цветом весны,

Дожди ли желтые в саду,

А он стоит в сиянье звездном

У всей планеты на виду!

Все дальше огненные даты,

Но, память прошлого храня,

Войны не знавшие солдаты

Стоят у Вечного огня.

Стоят в строю, не спят в дозоре

На страже мирного труда,

Чтоб вдовьих слез, беды и горя

Земля не знала никогда.

Г. Пороженко

Вдовы войны

Музыка: Ю. Дерингер

Немало лет прошло с тех пор,

как пушки отгремели.

Давно закончилась война,

а сотни тысяч вдов

Состарившихся, до конца

свое не отревели,

Взрастив сынов и дочерей

с рожденья без отцов.

В комодах старых, пожелтев,

хранятся похоронки,

В платки завернуты, в углы

упрятаны от глаз.

Бесценных писем фронтовых

косые треуголки,

Зачитанные до рванья

от многих сотен раз.

Кто знает, сколько по ночам

горячих слез пролито?

Не обмелела до сих пор

соленая река.

Не больно мертвым, а в живых

ничто не позабыто.

Той памяти рубцы в сердцах

потомков на века.

В. Шрот

Вдовы

Музыка: С. Туранова

Про себя шепча молитвы

Под весенний грай,

Пацанов своих девчонки

Провожали в рай.

И вчера ещё с надеждой,

Ждавшая письма,

Всё не знает, как поверить,

Что она вдова.

Продолжая спорить с Богом,

Повторяешь нет,

А в руках, как сердца рана —

Краповый берет.

Прячут молодые лица

В чёрные платки,

И глаза принять не могут

Скорбные холмы.

Ты потом расскажешь сыну

На его вопрос,

Как весной снег сединою

Голову занёс.

Ничего не зная, сладко

Дети дома спят,

А с небес отцы украдкой

Юные глядят.

М. Грубов

Белый танец

Музыка: И. Демарин

Пламя свечи осветило несмело

Тесную комнатку в центре столицы.

Девочка белое платье надела

И перед зеркалом стала кружиться.

Вальса легки и прозрачны движенья,

Так же ты с ним танцевала когда-то.

Что же теперь своему отраженью

Шепчешь, Офелия 80-х?

Белый танец, белый танец...

Как же это? Так нечестно!

Где ты, русский мой «афганец»?

Ждет тебя твоя невеста.

Возвращайся, возвращайся

От обугленной границы.

Не могу я в белом вальсе

Со своей бедой кружиться...

Белое платье белело напрасно.

Краски смешались в горящей долине:

Бинт перевязочный — белое с красным,

Белое с пепельным — солнце пустыни.

Слезы невесты во вдовье проклятье

Вдруг превратились так просто и страшно:

Будьте вы прокляты, белые платья —

Белые флаги надежды вчерашней!

Белый танец, белый танец...

Как же это? Так нечестно!

Где ты, русский мой «афганец»?

Ждет тебя твоя невеста.

Возвращайся, возвращайся

От обугленной границы.

Не могу я в белом вальсе

Со своей бедой кружиться...

Вы, теоретики ратного дела,

Пусть это вам не однажды приснится:

Девочка белое платье надела

И перед зеркалом стала кружиться.

Слышите? В медь полкового оркестра

Хриплым надрывным бемолем ворвался

Крик не дождавшейся русской невесты,

Страшная музыка белого вальса.

Белый танец, белый танец...

Как же это? Так нечестно!

Где ты, русский мой «афганец»?

Ждет тебя твоя невеста.

Возвращайся, возвращайся

От обугленной границы.

Не могу я в белом вальсе

Со своей бедой кружиться...

Ю. Рогоза

Поют девушки разных стран

Музыка А. Новиков

Если девушки дружно на всех языках

Запоют о своих беззаветных друзьях,

Если мира потребуют в песнях своих —

Кто посмеет ослушаться их?

Каждой девушке нужен милый,

Нужен счастливый дом

И высокое солнце мира

Над молодым окном!

Эй, друзья, кто влюблен,

Пусть хранит он навеки времен любовь…

И высокое солнце мира

Над молодым окном!

Много старится женщин без ласки мужской,

Много вдов, обездоленных горькой войной.

Не желаем, чтоб все повторилось опять,

Чтоб, как матери наши, страдать!

Каждой девушке нужен милый,

Нужен счастливый дом

И высокое солнце мира

Над молодым окном!

Эй, друзья, кто влюблен,

Пусть хранит он навеки времен любовь…

И высокое солнце мира

Над молодым окном!

Эй, подруги, не будьте у чувства в плену,

Не любите того, кто стоит за войну.

Не позволим войне полыхать над землей, —

Мы клянемся своей красотой!

Каждой девушке нужен милый,

Нужен счастливый дом

И высокое солнце мира

Над молодым окном!

Эй, друзья, кто влюблен,

Пусть хранит он навеки времен любовь…

И высокое солнце мира

Над молодым окном!

Л. Ошанин

Страницы

вторник, 23 июня 2026 г.