Валерий Хатюшин «Я сделал в жизни всё, что мог, в душе храня свое призванье...»

  

В другой стране, в другом тысячелетье…

Как дни, века над миром пролетят…

И может быть, в столетье двадцать третьем

стихи мои согреют чей-то взгляд…

 

Мы знакомили читателей блога с творчеством современных поэтов, со стихами Н. Зиновьева, А. Аврутина, Н. Мирошниченко, С. Зубарева... 13 ноября – день рождения Валерия Васильевича Хатюшина, поэта, прозаика, критика, публициста, члена Союза писателей России, автора многих книг, главного редактора журнала «Молодая гвардия», одного из острейших и интереснейших писателей современности, лауреата Международных и Отечественных литературных премий.

Этот день

Это знаковый день в природе.

Ждешь, как чуда, его не зря…

Ах, как жаль мне, когда проходит

день тринадцатое ноября!

 

Что-то есть в этом дне такое,

не сравнимое с днём другим…

И небесное, и земное

им связалось узлом тугим

в сердце хрупком и даже стало

хоть каким-то щитом от бед…

В этот день становлюсь я старше

всех своих пережитых лет.

 

И молюсь я, чтоб свет пролился

чуть подольше на мир земной,

чтоб на час этот день продлился

и побыл бы еще со мной…

 

Но свершается сдвиг в природе,

землю инеем серебря…

И в мгновенье, как жизнь, проходит

день тринадцатое ноября...

 

Валерий Хатюшин известен как разноплановый и разножанровый поэт и писатель, автор более сорока книг и множества острых статей, опубликованных как в периодике России, так и за рубежом. У него вышло шеститомное собрание сочинений, включающее поэзию, прозу, литературную критику и публицистику. Хатюшин был и остаётся патриотом России, а деятельная любовь к Родине стала смыслом его жизни и ключевой темой для всего творчества. Литературный критик В. Смык в статье о книге В. Хатюшина «На переломе» пишет о поэте, что его «чувство Родины, любовь к ней не умозрительна — выстрадана жизненным опытом…» Творческий и жизненный путь В. Хатюшина — это путь человека, который не отделял поэзию от гражданского долга, поэтому он вправе сказать: «Я сделал в жизни всё, что мог…», ведь так остро переживать боль и так честно относиться к жизни и обществу способен далеко не каждый. Поэт прошел большую, интересную жизненную дорогу.

Валерий Васильевич родился 13 ноября 1948 года в г. Ногинске (Богородске) Московской области. Мать Юлия родилась 14 октября 1926 года. В 1941 ей было 15 лет, жила в селе Копорье Мосальского района Калужской области, закончила восьмой класс средней школы. Оказалась в оккупации. После освобождения села в 1942 года её направили в школу ФЗО в город Омск, учиться на токаря. Потом работала на авиационном заводе, делала детали для самолетов. Её брат Иван был танкистом, брал Берлин и после Победы остался с нашей группой войск в Германии, дослужился до капитана. Брат Павел с войны не вернулся, погиб. В конце 40-х семья купила дом в деревне Починки Ногинского района Московской области. О жизни матери в годы войны «Рассказ матери» https://hatushin.ru/index.php/proza/37-rasskaz-materi. Ушла из жизни весной 2009-го, на 83-м году.

Отец Василий Андреевич Хатюшин, родился в 1923 году в селе Плота Конецпольского с/с, Барятинского района Калужской области. До войны, как и его отец, работал кузнецом в селе Плота. В армию был призван в 1942 году. Освобождал Украину. Закончил боевой путь в октябре 1944 года на Западной Украине под г. Ковелем Волынской области в звании старшего сержанта связи. Был ранен в ногу. Награжден орденом Отечественной войны 1-й степени, медалью «За отвагу» и медалью «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне». Позже Валерий вспоминал: «Отца помню лишь фрагментами. Но отчетливо осталось в памяти, как мать уходила от него. Мне было года четыре. Он просил меня остаться, и в его глазах стояли слёзы». Родители развелись. Впоследствии 18-летний поэт написал о своих детских переживаниях:

В жизни много несчастий всяких,

я свое осознал до конца:

в беспросветном житейском мраке

никогда не встречал отца.

Годы юности мчатся мимо,

но не встретить родного лица…

Как порою невыносимо,

как обидно расти без отца!

 

В. Хатюшин: «Мать увезла меня к бабушке в подмосковную деревню Починки. Там я и прожил всё время до школы. Навещала она меня редко, и каждый ее очередной отъезд сопровождался моим горьким рёвом и следовавшей затем долгой недетской тоской. Быть может, эта тягучая тоска дала сильный толчок к развитию и взрослению души. И, видать, она же оставила свой след на всех моих будущих стихах. (Эти детские переживания, спустя многие годы, я описал в стихотворении «Разлука».) Иногда наведывался отец, но всякий раз минуты нашего расставания превращались в очередную мою слёзную сцену, и ему было запрещено приезжать, «чтобы не расстраивать ребенка».

Бабушка была неграмотной и не могла читать мне книжек. Поэтому все сказочные истории, особенно в зимнее темное время, я придумывал сам, буквально живя в этом мечтательном мире. Бабушка непрестанно была занята какой-то работой по дому и постоянно молилась — перед едой, перед сном, после сна… Свои молитвы она пела. Я в них ничего не понимал, но слушал с интересом. Иногда она рассказывала евангельские истории о Христе, и я воспринимал их подобно сказкам. Как-то я спросил ее: «Откуда берется хлеб?» — «От Бога», — сказала она. «Как это?» — не понял я. «Очень просто — дает Бог». — «А люди?» — «И люди тоже». Только став взрослым, я осознал ее правоту.

Летом же вместе с деревенскими мальчишками я всё время проводил на речке. В этой речке я дважды тонул, но меня спасали. (Теперь ее нет — она пересохла и заросла кустарником.) Темно коричневый от загара, худющий, босой, бегал я по деревенской пыли и жесткой скошенной траве, пока наконец перед самой школой мать не забрала меня в новую семью, к отчиму, во Фрязево. Как мне стало потом известно, отец уехал на Украину, и я с ним больше не виделся никогда».

В своем авторском предисловии к шеститомному собранию сочинений Валерий Хатюшин признается: первым и главным его учителем была подмосковная природа, среди которой он рос, где прошло его детство и отрочество. О детстве, проведённом в деревне у бабушки, Хатюшиным написана поэма «Память»:

Её любовь, её завет я помню и храню…

И если даже рая нет, — ей вечно жить в раю.

В детстве он испытал и чувство первого одиночества, и чувство благодарности бабушке, и чувство единения с родной природой. И потом, окунувшись в трудовую жизнь, помотавшись по стране, повидав и разные края, и разных людей, он не раз возвращался в своих стихах в детство:

 

За тридцать мне. Пора остепениться.

Пора смириться с прозой бытия…

Но все больнее и все чаще снится

потерянная молодость моя.

 

Широкий луг, болотистая местность,

деревня, тропка, речка, а за ней,

там, где бурьян заполонил окрестность,

все вижу я стреноженных коней…

 

…Был полон я ребячьего стремленья

узнать, что там, за гранью ближних сел…

Меня не раз вводили в заблужденье,

чтоб далеко от дома не ушел.

 

Но я сбежал, как с привязи сорвался.

И по земле без устали ходил.

По городам и стройкам я метался,

но лучших мест нигде не находил…

 

Как вошла в его жизнь поэзия? «...первые стихи, которые запали мне в сердце, я прочитал во втором или в третьем классе в учебнике «Родная речь», и с тех пор почувствовал какую-то странную, знобящую тягу к напевным, ритмичным строчкам, необъяснимо волнующим душу. Они за хватывали меня, будоражили детское воображение и накрепко отпечатывались в памяти.

До восьмого класса я учился в сельской школе возле станции Фрязево в 50 километрах от Москвы, и в начальных классах был отличником, получал похвальные грамоты и благодарности. Но потом вдруг как-то резко, неожиданно для самого себя повзрослел, стал прогульщиком и дебоширом. Рос я в основном на улице, вернее, на природе, в окружении леса: наш военный поселок отстоял от школы на три километра. Учиться мне стало неинтересно. Гораздо с бóльшим удовольствием я целый день пропадал в лесу или по вечерам до упаду гонял футбольный мяч с местными пацанами. Мать вызывали в школу, жаловались на мою нерадивость, неусидчивость, непослушность и на другие выходки. Мать расстраивалась, даже злилась, но смотрела на меня сочувственно. Однако я много и всеядно читал — книжки из школьной библиотеки, журналы, газеты, отрывные календари — всё, что попадалось под руку.

Тягу к знаниям я ощущал постоянно. Мне безмерно повезло, что русский язык и литературу в нашем классе преподавал Александр Иванович Самохин — учитель оригинальный, добрый, но строгий, бывший в годах и умевший так подавать урок, что все мы, даже самые отпетые разгильдяи, слушали как завороженные. Он, конечно, заложил в мою душу любовь к русской словесности. И я платил ему той же отдачей — сам просился отвечать на задание. Он придумывал нам темы сочинений, и я писал эти сочинения с такой увлеченностью, что он читал их перед всем классом. Однажды на родительском собрании, где меня опять пропесочивали, Александр Иванович подошел к моей матери, отвел ее в сторону и тихо сказал: «У вашего сына литературные способности. Чувствую, он будет писателем». Мать призналась мне в этом, когда я уже широко печатался.

С отчимом мать рассталась в мои 14 лет, после чего мы переехали с ней жить в г. Ногинск. Там же я закончил среднюю школу, оттуда ушел служить в армию, в Сибирь. Первое опубликованное стихотворение как раз и появилось в армейской газете «Патриот Родины». Но еще до армии я сочинил более двухсот ученических стихотворений и написал свою первую повесть». Хатюшин, из дневника: «Писать стихи я начал рано, лет с одиннадцати. С тех пор какая-то неистощимая страсть к поэзии будоражила мое юное сердце с каждым годом всё с большей и новой силой. Как бы по инстинкту я аккуратно записывал сочинённые стихи в отдельные тетрадки и, боясь разных ненужных толков, старательно прятал их от чужих глаз. Я ничего из них не предлагал в печать. Необъяснимое чувство скрытости, вернее, боязни открыться многим удерживало меня. И по сей день в печати не появилось ни одной моей строки, ни единого слова. Однако теперь, в свои 19 лет, мне пора и очень нужно добиться публикации. Я понимаю, что уже имею на это право. Не знаю, почему, но почти все мои стихи проникнуты чувством печали. Я не могу сказать, сколько в них настоящей лирики, но только ей одной отдаю все свои способности, ей одной служит мой, мне самому непонятный, поистине случайный дар… И обо всём я пишу так, как только я один мог бы сказать об этом». В. Хатюшин: «Стихи сочинять я начал со школьной скамьи. И, конечно же, самыми первыми моими учителями на литературном поприще были наши великие классики поэзии: Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Есенин… Я зачитывался их стихами, большую часть их шедевров знал наизусть. Эти русские гении сопровождали меня по жизни всюду, где бы я ни находился и что бы ни делал. А мне пришлось много поскитаться по стране. Вот у них я и учился писать».

В 1966 году он писал в дневнике: «Если бы раньше я встретил нужных, умных людей, то, я уверен в этом, стал бы художником (я с детства хорошо рисовал). Если бы мне представилась возможность с раннего детства заниматься музыкой, то, несомненно, в скором времени уже мог бы сочинять ее самостоятельно, так как чувствую в себе огромную тягу к творчеству. Но ни той, ни другой возможности у меня не оказалось — жили мы в сельской местности, а родители не придавали значения моим способностям. Тогда я взялся за перо и вот уже два года пишу стихи и прозу. Сколько мыслей я передумал, сколько тем и чувств пережил! Сколько умерло их в душе моей! И всё же мало, беспомощно мало я сделал того, что можно назвать настоящей поэзией (написаны более ста стихотворений и повесть, начаты две поэмы). В основном я писал для себя, не думая о будущем своих стихов, посвящал их людям любимым, дорогим для меня, хотя люди эти ничего не знали о них. И жил я в своём особенном, придуманном мире, порой забываясь в нём и представляя себя таким, каким хотел бы видеть в жизни. В стихах этих нет наших будней и нашего быта, работы. Прописные истины никогда не волновали меня. Они в основном о моих чувствах, душевных переживаниях, любви, грусти… Для творчества у меня остается только ночь, другого времени почти нет. В своих стихах я много подражал. Сначала Пушкину, потом Лермонтову, потом Есенину. Пушкин стал моим первым учителем, он и вывел меня на этот тернистый путь. В Лермонтове, как это ни наивно звучит, я увидел себя. Всё, написанное и пережитое им в молодости, до глубины души близко мне. Как часто свои мысли, свои чувства я нахожу в его откровенных записях. Судьбы его героев волнуют меня так, словно они были выдуманы мною и давно живут в моем сердце. Некоторые стихотворения написаны только под впечатлением от поэзии Лермонтова. Но особенно плодотворной оказалась моя любовь к Есенину. Его влияние на меня сохранилось по сей день. Оно сказалось почти на всех последних стихах. И я не хочу умалять есенинского значения для своего еще только начинающегося творчества. Это влияние сильно обогатило меня, раскрыло множество поэтических тайн и технических секретов. Теперь я гораздо лучше знаю, как и о чём писать.  Я хочу достичь совершенства в творчестве, и я со временем добьюсь того, чтобы многие читали меня с волнением. Я догадываюсь, даже, можно сказать, знаю, что ждёт меня впереди. Но у меня есть цель, и ради неё я пойду до конца».

После окончания школы Валерий служил в ракетных войсках в Восточной Сибири. После армии работал на строительстве газопровода «Север — Центр», строил Камский автомобильный завод (КамАЗ). «После службы началась моя строительная эпопея: сначала северный газопровод, потом КамАЗ. Для меня это было время романтики и молодого энтузиазма. В 1973 году перебрался в Москву и пять лет строил жилые дома, обитая в общежитии, пока не получил здесь собственную комнату в коммуналке».

В семидесятые годы прошлого века он заявил о себе как добротный советский поэт, воспевающий труд на стройках социалистического государства. Он был романтиком, уехавшим на Север, а потом на строительство КамАЗа, что ярко отразилось в его стихах того времени («Работа», «Репортаж с газопровода «Сияние Севера», «Тайга», «Встречи», «Высота», «Актированный день», «Романтики», «Про нас еще напишут» и т.д.). Поэзия эта рождалась из его трудовой биографии, была реалистична, имела общественное звучание. Лирический герой Валерия Хатюшина привлекал крепостью духа, стойкостью, выдержкой, той особенной русской устойчивостью в жизни, которая веками помогала нам сохранить себя как великий народ.

 

Став романтиком, став кочевником,

пол-России исколесил,

по дорогам, как по учебникам,

географию изучил.

Все, что выпало, — выпало правильно.

Я крепился, как мог: держись!

Называлась моя география

очень просто и веско: жизнь…

 

…Что ж, я тоже сдавал экзамены.

Оплошаешь — не пощадят.

И на шкуре зарубки памяти

до сих пор по ночам зудят…

 

…Пусть кому-то карьера видится,

я смогу без нее прожить.

Нет, нельзя в человека выбиться,

им с рождения нужно быть!

 

«Можно сказать, непростая биография и судьба. Но за сухими вехами жизни скрыты гораздо более важные для меня события, оставившие нестираемый отпечаток в душе и изменившие мое сознание, мой взгляд на мир, мое отношение к людям и явлениям бытия. Примерно в тридцать лет или около этого от бабушки я получил в подарок дореволюционное, с пожелтевшими страницами Евангелие. (Бабушка была евангелисткой. К ней время от времени приходили такие же верующие, пели молитвы и читали евангельские тексты…) Этот момент стал для меня судьбоносным, перевернувшим весь мой внутренний мир, направившим мою жизнь в иное русло. После прочтения Евангелия я стал другим человеком. Моему сердцу открылся Бог. А вслед за этим произошло и творческое перерождение: лирика, которой я был и остался верен неизменно и полнокровно, получила органическое христианское наполнение. В 37 лет я крестился в церкви, в 38 — женился, а в 39 у меня родилась дочь». Дочь Алёна сочиняет музыку, стихи и исполняет свои песни.

Хатюшин: «Я часто спрашиваю себя: кто вел меня к достижению моих целей, кто определял их направление, отсекая ложные, ненужные пути, всё лишнее и никчемное? (Отсекая нередко с сердечной болью и кровью…) Судьба, Провидение?.. Кто оберегал меня порой в самых безвыходных и безысходных ситуациях?.. Ответ знала моя неграмотная бабушка… Однажды в детстве, в том военном поселке, я заболел коклюшем. Кашель меня забивал страшно, до посинения. Во время сильных приступов спазмы сдавливали горло, и я задыхался. Но какая-то сила толкнула меня ранним утром, чуть свет, ходить с удочкой на затопленные песчаные карьеры — там водились огольцы и караси. И как-то неожиданно быстро после этого я вылечился. Уже будучи взрослым, я узнал, что лучше всего от коклюша и бронхита помогает влажный утренний воздух… Так отчего же я стал поэтом? Только вся жизнь может ответить на этот вопрос. Но всё равно в нем останется для меня неразрешимая тайна».

В 1982 году в «Современнике» вышла первая книга стихов Хатюшина «Быть человеком на Земле», задавшая тон его лирике, — стремление к нравственной честности и философскому осмыслению бытия. Она стала своеобразным манифестом поэта, определив дальнейший творческий путь: обращение к вечным вопросам человеческого существования, поиск гармонии между внутренним миром и внешней реальностью. По этой книге в 1986 году поэт был принят в Союз писателей СССР. Рекомендацию дали Олег Чухонцев, Игорь Шкляревский и Валентин Сорокин. Хатюшин: «...после того, как я окончательно обосновался в Москве, судьба свела меня, сблизила с людьми, которые стали настоящими университетами в творческом развитии и в моём становлении как писателя. Это всем известные, уже признанные классики русской литературы второй половины ХХ века — Вадим Кожинов, Анатолий Передреев и Татьяна Глушкова. Без их «университетов» литературной жизни того времени и в понимании сущности творчества как такового мне, скорее всего, пришлось бы долго и сложно самому доходить до главных истин нашего наитруднейшего поприща. Кстати сказать, о них, об этих людях, об этих неповторимых личностях, мною написаны воспоминания».

С 1987-го по 1989-й Хатюшин учился на Высших литературных курсах при Литинституте. В это же время в разных журналах опубликовал несколько статей и в начале 1990 года был приглашен на работу в легендарный журнал «Молодая гвардия». Знаменитый советский классик Анатолий Иванов, главный редактор журнала, предложил ему руководить отделами критики и публицистики. «Когда я закончил Высшие литературные курсы при Литинституте, меня пригласил на беседу в «Молодую гвардию» заместитель главного редактора Вячеслав Горбачев и предложил мне должность заведующего отделом критики. К тому времени я уже опубликовал в разных журналах несколько критических статей, и меня в «Молодой гвардии» знали. Это было в марте 1990 года. Еще существовал Советский Союз, а журнал был органом ЦК ВЛКСМ. Согласно тем порядкам мне на этой должности нужно было получить одобрение в комсомольском ЦК. Но прошел месяц, второй, а оттуда — ни слуху, ни духу. И, не получив никакого ответа, на свой страх и риск главный редактор Анатолий Иванов самовольно ввел меня в состав редколлегии. Десять лет проработал я заместителем главного редактора «Молодой гвардии». Это было время неимоверных жизненных и нравственных испытаний для нашего народа, для страны и для русского национального движения. Журнал наш ни разу не дрогнул, не поступился верностью русским интересам и не пошел на службу олигархической власти, как бы нам ни было трудно все эти годы. В 2009 году я стал главным редактором боевого и ставшего мне родным патриотического журнала, сохранившего традиции русской классической литературы». Литературная судьба Валерия Хатюшина неразрывно связана с судьбой этого русского патриотического издания. Хатюшин был свидетелем и участником многих литературных и общественных событий тех лет. Все самые главные, самые острые и самые смелые его критико-публицистические работы увидели свет в «Молодой гвардии». С 2009 года Валерий Хатюшин — главный редактор «Молодой гвардии», и журнал продолжает выходить (как в электронном, так и в бумажном виде), прежде всего, его усилиями. Главные принципы редактора неизменны: сохранение патриотической позиции журнала и профессионального уровня публикуемых произведений.

Сама жизнь дала ему знание правды и ощущение справедливости в этом мире. А дарованная свыше талантливость, подкрепленная непрестанным самообразованием, тягой к знаниям и самосовершенству, быстро и органично раскрыла творческие возможности — вслед за поэтическим самовыражением во всей своей силе проявился дар публициста. В первых же статьях Валерия Хатюшина, опубликованных в журналах «Москва», «Наш современник», «Кубань», «Молодая гвардия» в конце 80-х годов, все увидели серьезного мыслителя и смелого полемиста, обладающего безупречностью литературного языка, чистотой стиля и идейной твердостью. В русской публицистике конца ХХ — начала XXI веков имя Валерия Васильевича Хатюшина утвердилось полноправно и накрепко. Имя это в патриотическом общественном движении на рубеже двух веков приобрело широкую, вполне справедливую известность, благодаря его яркому литературному таланту, неизменно чёткой национальной позиции и большой организационно-редакторской деятельности. Итогом большой мыслительной и духовной работы стала уникальная по фактологической содержательности книга Хатюшина «Черные годы», охватившая взглядом 15-летний период «перестройки» и «демреформ». В 2001 году вышел в свет роман «Поле битвы», впоследствии удостоенный премии им. В.Д. Цыбина. В 2002 издана книга «Критика», в которую вошли литературно-критические статьи, написанные в течение двух последних десятилетий. В 2004 году данная книга, вышедшая вторым дополненным изданием под названием «Во имя Истины», была удостоена литературной премии им. А. В. Дружинина. В 2008 вышла в свет книга «Не изменяй себе» (проза и публицистика).

Одним из любимых жанров Хатюшина стали «протуберанцы» — своего рода общественно-политический дневник, краткие заметки о современных событиях и своей реакции на них. Писатель ведёт эти записи в течение многих лет. Хатюшинские «протуберанцы» — своеобразное «сканирование» нашей жизни — помогают проникнуть в лабораторию мысли писателя, понять его гражданскую и человеческую позицию. «Протуберанцы» публикуются в журнале «Молодая гвардия», издаются отдельными сборниками; с ними можно ознакомиться и в интернете. Они не только удивляют, а порой и потрясают своей смысловой неординарностью, раскрывают многие факты, тайны, глубину исторических замыслов, о которых мы в своей жизни чаще всего вообще не задумывались. Его эссе «Тайна жизни Пушкина», «Дух пушкинской гениальности», «Выход из тупика», «Земля Теодора Герцля», «Украина — это болезнь», «Атеистическая прививка», «Взращивание Зверя», «Век «Молодой гвардии» и многие другие, составившие «Протуберанцы», заставляют прозреть глаза, сознание, историю России в том виде, в котором до сих она была недоступна для понимания большинства населения, потому что многие из нас об этом чаще всего вообще не думали. Первая книга «Протуберанцев» (2005—2013 гг.) вышла в 2013 году в издательстве «Алгоритм». Затем эта очень своеобразная публицистика (с 2005 по 2015 гг.) вошла в 6-й том шеститомного Собрания сочинений писателя. Следующая книга «Протуберанцев. Размышлений и воспоминаний» (2016—2024 гг.) вышла в 2025 году. В нее вошла самая интересная часть этих необычных размышлений — судя по тому, что большинство из них публиковались на протяжении последних десяти лет в каждом номере «Молодой гвардии». В публицистике В. Хатюшин так же, как и в поэзии, стремится осмыслить судьбу человека и России, сочетая личное переживание с историческим и национальным контекстом.

Хатюшин — автор более 40 книг и множества острых статей, опубликованных в периодике как в России, так и за рубежом. Статьи его неизменно вызывали общественный резонанс, полемику и дискуссии в печати. Но при этом писатель не изменял своему поэтическому дару. Валерий Васильевич является тонким лириком. Его стихи наполнены свежестью, они ясны, прозрачны, лаконичны. В поэзии Хатюшину подвластны самые разнообразные оттенки чувств и состояний — тут и любовная, и гражданская, и духовная лирика. Тонким лиризмом и проникновенной философичностью пронизаны его стихотворные сборники: «Деревья собираются в дорогу» (1987), «Вечерний свет» (1989), «Год Полыни» (1990), «Избранные стихотворения» (1998), «Разлука» (2000), «И третий Ангел вострубил» (2004). В то же время его боевая, гражданская лирика пришла к читателю через стихотворные книги «Русская кровь» (1992, 1995) и «Прицел» (2003, 2005). В 1992 году издал сборник стихов, которым положил начало серии книг «Поэзия русского сопротивления». В 1995 и в 2007 годах эта книга, дополненная новыми стихами, была переиздана. В 2003 г. увидела свет большая книга Хатюшина «Собрание стихотворений», содержащая стихи, поэмы, лирические циклы и переводы, созданные автором за сорок лет поэтической работы. Его книга любовной лирики «Напряжена душевная струна» (2018), вместившая стихи, написанные за пятьдесят лет, поразила многих своей чувственной откровенностью, необычайной душевной искренностью и глубоким переживанием состояния двух близких человеческих сердец. Она имела очень теплые, доброжелательные отклики в русской прессе. Высота невысказанных чувств, избранных автором, недостижимая, как небо, трагизм, разрешающийся нравственным просветлением, приобщают лирические произведения Хатюшина к лучшим поэтическим созданиям отечественной поэзии от Пушкина до Тютчева и Фета… Его книга духовной лирики «Вино и хлеб» (2019) стала настоящим событием в современной поэтической жизни. Как написала Людмила Воробьева, замечательный, очень глубокий критик нашего времени (в статье «Тот свет, который вечен»), книга «Вино и кровь» — это «вершина поэзии Валерия Хатюшина, обнажившая его трагический стоицизм и утверждающая незыблемость вечных ценностей Православия».

Личную боль поэт-философ, поэт-лирик Хатюшин умеет перерабатывать в голос эпохи, и тогда его строки звучат так убедительно, словно сама история доверила ему свои тайные страдания. Благодаря таким поэтам, мы учимся слышать чужую боль и становиться человечнее. Они открывают нам тайну самой жизни — её хрупкость и её величие, способность ранить и исцелять одновременно. И, может быть, именно в этом противоречии рождается настоящая красота слова и мысли. Стихи Хатюшина последних лет удивительным образом совместили интимную лиричность и гражданскую прямоту, создавая редкое ощущение единства личного переживания и общественного призыва. Философские стихи учат видеть красоту мира и одновременно не оставаться равнодушными к судьбе Родины. Философская лирика Хатюшина последних лет строится на символах веры, времени, совести, которые превращаются в универсальные метафоры человеческого существования. Гражданская лирика поэта — это не отвлечённые размышления, а крик сердца, обращённый к России, к её прошлому и настоящему. В стихах слышится горечь утрат и тревога за будущее, но вместе с тем — стойкость и вера в духовное возрождение. Для поэта-философа Хатюшина поэзия неразрывна с гражданской позицией, а слово становится оружием, которое защищает честь народа. В стихах звучит протест против равнодушия, против утраты памяти, против предательства Родины. Его книги гражданской лирики, выходившие под названием «Русская кровь» (1992, 1995) «Прицел» (2003, 2005), «На переломе» (2011), имели несколько переизданий и расходились мгновенно среди русских читателей. О них публиковались статьи в патриотической печати, их поносила либеральная пресса, а всяческие иноагенты, ныне сбежавшие из страны, строчили на них доносы.

В 2012–2015 вышло шеститомное собрание сочинений. Стихи, рассказы и статьи публиковались в журналах «Москва», «Наш современник», «Молодая гвардия», «Слово», «Кубань», «Дон», «Аврора», «Сибирь», «Аргамак», «Родная Ладога», «Берега», «Новая Немига литературная», в альманахе «Академия поэзии». Мелодичная тональность стиха, выражающая гармоничную суть и природы, и души, заставляет звучать его произведения на языке музыки. На стихи Хатюшина написаны песни и романсы.

Творческая деятельность Хатюшина и художественные достоинства его произведений получили широкое признание читателей и высокую оценку Московской писательской организации. Он секретарь Союза писателей России. Лауреат литературной премии им. Сергея Есенина (2001), премии им. русского советского писателя Владимира Цыбина за роман «Поле битвы» (2001), Марины Цветаевой, поэтической премии имени Афанасия Фета за книгу «Вино и хлеб» (2020), литературно-художественной премия «Зодчий» имени Дмитрия Кедрина (2025), премии им. литературного критика А. В. Дружинина (2004). Лауреат Международных литературных премий им. М. А. Шолохова (2007) и А. П. Платонова (2007). Занял 1-е место во Всероссийском литературном конкурсе «Твои защитники, Россия» в номинации «Поэзия» за стихотворения «Царь-пушка» и другие (2025). Награждён Почетной грамотой Министерства культуры Российской Федерации.

Своей твёрдой и неколебимой позицией, острым и смелым пером Хатюшин противостоит воинствующей русофобии, укрепляет наше национальное самосознание, закладывает основы современной русской публицистической культуры, помогает разобраться в насущных вопросах социальной и политической жизни как политолог, пламенный общественный деятель, выдающийся литератор-просветитель и один из крупных современных лидеров русского сопротивления, чей голос слышен далеко за пределами России. Новые глубокие статьи, стихи и книги мыслителя-патриота, просветителя-гуманиста, писателя и публициста Валерия Васильевича Хатюшина ждут впереди.

Сергей Викулов сказал о нём так: «Он не похож ни на каких других поэтов».

Анатолий Аврутин: «Более «русского» поэта, чем Валерий Хатюшин, в современной русской словесности назвать трудно. Я имею в виду не только давным-давно очерченную поэтом гражданскую позицию (в данном случае — не это главное), а врождённую, генетическим слухом уловленную приверженность традициям именно русского стихосложения, когда душа поэта, ранимая и терзаемая происходящим вокруг, являет себя читателю во всей своей незащищенной обнаженности, будто вывернутая наизнанку. Без ёрничанья и кривляний. Без коверканья русской речи. Без насмехательства над реалиями бытия.

...Поэтика Валерия Хатюшина зиждется совсем на других основах. Она впитала в себя и тютчевскую раздумчивость, и лермонтовскую тоску, и блоковскую любовь к женщине, и умение по-есенински удивляться каждой березке… При этом поэт в лучших образцах своей философской лирики всегда остаётся самим собой, с только ему присущей стихотворческой манерой и узнаваемым поэтическим голосом...

...А потому не сомневаюсь, что спустя десятилетия пронзительная лирика Валерия Хатюшина будет восприниматься в одном ряду с лирикой лучших русских поэтов — от Баратынского до Рубцова. Потрясая читателей чистотой чувств, пронзительностью и правдой…»

Анатолий Аврутин: «Все помещенные здесь стихи не раз читал, но собранные воедино, они производят оглушающее впечатление. Ты — глыба! В каждом стихотворении и неподдельная боль, и прозрение, и тайна, и удивительная откровенность, и подкупающая искренность... И много чего еще... Хочется возвращаться к ним и возвращаться... Что и буду, разумеется, делать...»

Эмма Меньшикова: «Валерий Хатюшин поэт разностороннего дарования: гражданские стихи его бескомпромиссны и беспощадны, духовная поэзия поражает глубиной веры и искренностью чувств на пути его собственного «богоискания», пейзажная лирика трогательна, чистосердечна и прозрачна, как акварельные этюды, первый план которых это всегда окно в мир невидимый, мир ощущений и надежд, мир души…»

Эмма Меньшикова: «Тебе просто предопределена была поэтическая стезя, по которой Ты не устаёшь идти и всё более остро и глубоко чувствуешь, мыслишь, пишешь, живёшь... Как же сложно было, наверное, составить эту подборку из стихов, написанных за полвека! И такая получилась впечатляющая ретроспектива честной, высокой, насыщенной, боевой, одухотворённой творческой жизни, что диву даёшься, как Тебе удаётся столько всего успевать и сочетать в себе самые разные, на первый взгляд взаимоисключающие качества — твёрдость духа, принципиальность, гражданственность, деловитость с мягкой душевностью, добротой, вдохновенным мироощущением, романтичной преданностью всему, что Тебе дорого. А главное, сохранять вдохновенное состояние духа и способность творить».

Наталья Радостева: «Порывы души, грусть души, усталость души, сомнения души, надежды души — сама жизнь в стихотворениях Валерия Хатюшина. Такая, как есть, какую не надо выдумывать и приукрашивать, — только записывать успевай. Очень хорошая, светлая, качественная подборка, какая-то в ней в этот раз приятная размеренность — хоть частоту пульса на норму, читая, настраивай».

Анатолий Апостолов: «Уверен, что каждый мыслящий русский человек обязательно найдёт в его творчестве частичку своей души. Кому-то будет близка его тонкая лирика, наполненная жизнетворной энергетикой, пронзительной, щемящей болью и подсердечной тоской. Кому-то придётся по душе его героическая гражданственная лирика с её тревожной совестью, честностью и безоглядным мужеством».

В. Петров: «В современной русской литературе Валерий Хатюшин — витязь, отважный воин России, русский человек в лучших своих проявлениях. Он не плакальщик, он боец. В этом смысле рядом с ним, на мой взгляд, из современных поэтов и поставить-то некого. Перечитайте его стихи из 2-го тома, написанные в трагические годы новейшей русской истории (1993 — 2012) — только у равнодушных не содрогнутся души, не сожмутся в кулаки руки и не взбунтуются мысли».

В. Юдин: «Валерий Хатюшин — гениальный русский поэт. В своих стихах он одновременно и удивительный, ни на кого не похожий лирик, и глубокий философ, и бесстрашный гражданин. Но кроме этого — он и прозаик, и критик, и публицист, и драматург. Подобных ему творческих личностей в поколении 50-ти и 60-летних в современной русской литературе я не встречал. По гениальному творческому разнообразию и потенциалу с ним рядом в наши дни, на мой взгляд, поставить некого. Но и это не всё. Валерий Хатюшин — главный редактор острейшего литературно-публицистического журнала «Молодая гвардия», стоящего в первых рядах борьбы за национальное сохранение русского народа».

Алина Костюк-Светлицкая: «Поэзия Валерия Хатюшина — замечательное явление гражданской и человеческой совести поэта, его интеллекта, его души и сердца. Она свидетельствует о его чуткости к происходящему, о правдивости, непрестанной тревоге за всё, что его окружает. Полная искренность поэта, его исповедальность волнует читателя душевностью, и от этого сердце читателя откликается печалью, отзывается ноющей болью. Поэт Валерий Хатюшин не может просто жить, или просто грустить, ему нужно понять, осознать, объяснить себе и читателю, почему он живет, любит, страдает именно так, а не иначе. В понимании поэта, жизнь — это внутренняя борьба с собой, с печалью, с совестью».

Наталья Егорова: «...Трагична и личная судьба поэта, она походит на судьбы многих живущих в больших городах современников — крушение семьи, смерть близких и острое чувство одиночества в перенаселенном, гудящем, неостановимо несущемся навстречу земным химерам городе. Поэт сознательно не выделяет себя из многоголосой, спешащей, шумящей толпы — это его поэтическая и человеческая позиция. Он — часть народа, а потому, пытаясь понять свою жизнь и судьбу, Хатюшин стремится понять свой народ, живущий по-другому, чем предки, и избывающий в городе тоску генной памяти и детских деревенских воспоминаний. ...Валерий Хатюшин — такой же, как тысячи его современников, спешащих по своим делам в метро, несущихся по проспектам, он — один из обитателей гудящей многомиллионноквартирной многоэтажки, называемой столицей, один из миллионов, вдыхающих дымный воздух ночного города.

...Валерий Хатюшин в стихах предельно открыт и исповедален — он всегда идет за нахлынувшей лирической волной, но вместе с тем с пристальным вниманием наблюдает за глубинами души, отдавая себе отчет в сути происходящего и не скрывая от себя внутреннего разлада: «Жил я в азарте безумных утех. Ангел отмаливал каждый мой грех.  Счастья искал я, невзгоды кляня. Ангел прощенья просил за меня. Сердце рвалось и скулило в крови. Ангел шептал мне во сне о любви». Этот связующий с Богом Свет, ангел, постоянно шепчущий во сне о любви, подсказывает душе, как ей выйти из тьмы греха и бесконечных тупиков эпохи. «Бог есть Любовь», а потому следования путем ума, желания понять Правду Божью явно мало для того, чтобы осилить судьбу. Что удивляет в стихах Валерия Хатюшина — среди бесконечного гама и шума мегаполиса, среди камнепада и тектонической лавы эпохи ему удалось сохранить чистоту лирического чувства, редкую в наши дни тишину души и присущую с детства нежность ко всему живому. Нежность эта, пожалуй, сродни есенинской, несмотря на совершенно иной строй стиха. По природе своего таланта Валерий Хатюшин — прежде всего лирик. Когда он пишет о природе — лирическая струя бьет, как незамутненный лесной ключ, возвращая земные творения Божьи под первозданную сень эдемского сада...»

 

* * *

«Напряжена душевная струна»,

Когда мы открываем Ваши книги.

А в них — любви огромная страна,

Запечатлённая в волшебном миге

 

«Вино и хлеб» пусть душу берегут,

А крылья Ангела зовут мечтою...

Спасибо Вам за Ваш великий труд,

За Ваше сердце, мудрое, простое...

Л. Федунова

 

Библиография:

Быть человеком на Земле. Стихи. – М., Современник. 1982.

Деревья собираются в дорогу. Стихи. – М., Молодая гвардия. 1987.

Вечерний свет. Стихотворения и поэма. – М., Современник. 1989.

Год Полыни. Стихи. – М., Советский писатель. 1990.

Кровная связь. Статьи. – М., Современник. 1990.

Посмотрим истине в глаза, или Что спасет Россию. Статьи. – М.,1990.

Русская кровь. Поэзия русского сопротивления. – М., 1992.

Урок на века. Статьи. – М., 1992.

Проблеск во тьме. Рассказы. — М., 1992.

Горькие плоды. Критика. — М., 1992.

Пароль президентской власти. Статьи. — М., 1994.

Перед выбором жизни и смерти. Статьи. — М., 1995.

Русская кровь. Поэзия русского сопротивления. Второе издание. – М., 1995.

Под колесом истории. Публицистика. – М., Палея. 1996.

Русским нужен вождь. Публицистика. – М., 1997.

Пришла пора. Стихи. — М., 1997.

Избранные стихотворения. – М., 1998.

Зеркало еврейской демократии. Статьи. – М., 1999.

Черные годы. История нашей борьбы. Публицистика. – М., 2000.

Разлука. Стихи. – М., МГО. 2000.

Поле битвы. Роман. – М., 2001.

Критика. (Литературная критика). – М., Голос. 2002.

Прицел. Поэзия русского сопротивления. – М., 2003.

Собрание стихотворений. – М., 2003.

Зелёные розы. Аллегорическая пьеса. – М., 2003.

И третий Ангел вострубил. Стихи. – М., МГО. 2004.

Во имя Истины. Статьи. – М., 2004.

Прицел-2. Поэзия русского сопротивления. – М., 2005.

Если поймем – спасемся. Исследование корней трагедии человечества. – М., 2005.

Русская кровь. Гражданская лирика. – М., 2007.

Иною дорогой. Стихотворения. – М., 2008.

Не изменяй себе. Проза, публицистика. – М., 2008.

Земное притяженье. Стихотворения. – М., Голос-пресс. 2011.

На переломе. Гражданская лирика. – М., Голос-пресс. 2011.

Протуберанцы. Размышления и воспоминания. – М., Алгоритм. 2013.

Вехи окаянных лет. Публицистика. – М., Институт русской цивилизации. 2013.

Собрание сочинений в шести томах. – М., Голос-пресс. 2012–2015.

Напряжена душевная струна. Любовная лирика. – М., 2018.

Белой Руси голоса. – М., 2018.

Вино и хлеб. Духовная лирика. – М., 2019.

Русский свет. Стихи о войне за Россию. – М., 2023.

Третий снег. Стихотворения. – М.., 2023.

 

https://hatushin.ru/

https://hatushin.ru/index.php/publitsistika/505-russkij-mir-eshche-ne-raz-spasjot-zemnuyu-zhizn?ysclid=mwb4gqlsm2708184184

https://vk.ru/id209754831

https://stihi.ru/avtor/88valeri

https://zhurnal.lib.ru/h/hatjushin_w_w/

 

Стихотворения

 

Память (Лирический цикл)

 

1. Бабушка

Моя деревня... Что с тобою стало!

Тебя снега засыпали до крыш.

«Уходят люди», — бабушка сказала.

Окрест стояла дремлющая тишь.

 

Угрюмых чувств и странных мыслей полный,

я здесь внезапной болью обожжен...

Как грустно-беден вид избы безмолвной,

где нет привычных в старости икон.

 

Вот здесь детей и внуков сберегала

старушка эта, холя их в тепле,

от всех несчастий бабушку спасала

крестьянская привязанность к земле.

 

Живет она, земную веру носит,

за благо ближних молит всех святых

и ниоткуда помощи не просит,

взрастившая без мужа пятерых,

она, одну лишь грамоту познавшая

по школе скорби русских матерей.

За сына Павла, без вести пропавшего,

ей платят в месяц тридцать пять рублей.

 

Да ей и надо, в сущности, немного...

Ни на кого обиды не тая,

как в доброту людскую, верит в Бога

неграмотная бабушка моя.

 

2. Вечер

Сбежав от суеты и глупых дел,

вернулся я к истоку детских лет.

Твой ветхий дом совсем заледенел,

ведет к нему едва заметный след.

 

Родная, что зима тебе несет?

«Какая ж радость, батюшка, в зиме?

Когда с ней столько горестных забот

порошею стучится в дверь ко мне.

 

К тому ж негожий, плохонький мой дом

уже не может зиму пережить,

и каждый год, по осени, за мхом

хожу я в лес, чтоб щели заложить.

 

И то ли будет, внучек, впереди...

Знать, ты, милок, деревню-то забыл,

гляди, давно ли сыпали дожди,

да вот уж снег ворота завалил.

 

Когда б заране дров не напасла,

то как бы я избавилась от бед

зимы, которым нет числа?

Ведь мне уже за восемьдесят лет...»

 

Она вздохнула и пошла прилечь,

на угол помолившись шепотком...

В пустой избе потрескивала печь,

сгущалась тьма за маленьким окном...

 

3. Длинные годы

Снег на дворе, как перина.

Печка, ухват, чугуны...

Бабушка Екатерина,

долго ль еще до весны?

 

Долго ли виться метели

в этой застывшей дали?

Дети твои постарели,

внуки детей обрели.

 

Ты в тишине доживаешь

длинные годы одна.

И, как всегда, поджидаешь

гостя, застыв у окна.

 

Вечером в сумрачной хате

что-то мудришь над сукном.

Слышишь ли, бабушка Катя,

снег заскрипел под окном?..

 

4. Похороны

Цветок без бабушки зачах.

Покинул свет избу.

Четыре внука на плечах

несли ее в гробу.

 

Так осторожно, как могли,

среди берез родных

четыре внука гроб несли,

я был одним из них.

 

Мы не забыли, что не раз

в далеких тех годах

она здесь каждого из нас

носила на руках.

 

И с нами больше нет ее,

и годы утекли.

То детство доброе свое

мы хоронить несли.

 

Могила черная ждала.

В могилу падал снег.

Ее души, ее тепла

достанет нам на всех.

 

Ее любовь, ее завет

я помню и храню...

И если даже рая нет, —

ей вечно жить в раю.

 

5. Память

По бабушке справить поминки

приду я в деревню Починки,

в ее небольшое жилье...

Там светится детство мое.

 

Неспешно по улице длинной

пройду я под крик петушиный.

Здороваясь тихо со мной,

подумают люди: чужой.

 

Я встречу знакомые лица,

мне память не стерла столица.

Да только в сиянии дня

никто не узнает меня.

 

Края повидал я другие,

но взглядом места дорогие

окину — и сердце замрет.

Дорога над речкой пойдет...

 

Куда б мы ни мчались упорно,

всё держат нас вечные корни

полей и тропинок родных.

Ну как оторвешься от них?

 

Ведь где-то в российской глубинке

мерцает деревня Починки.

И как мне забыть про нее?

Там светится детство мое.

 

* * *

Просто брожу по зеленым аллеям,

просто прохладой вечерней дышу.

Возле пруда, ни о чем не жалея,

просто на гладкую воду гляжу.

 

Ни вспоминать, ни грустить не желаю,

сердце устало томиться тоской.

Просто на синее небо взираю,

просто вдыхаю зеленый настой.

 

Воздух недвижен, бесшумны деревья,

птицы молчат, догорает закат…

…Милое детство, родная деревня,

бабушка, мать молодая и брат.

 

Речка живая бежит благодатно…

Господи… Что ж я… Опять и опять…

Близко, и зримо, и так невозвратно —

поле в цветах и веселая мать…

 

* * *

В жизни много несчастий всяких,

я свое осознал до конца:

в беспросветном житейском мраке

никогда не встречал отца.

 

Годы юности мчатся мимо,

но не встретить родного лица…

Как порою невыносимо,

как обидно расти без отца!

 

Разлука

Поле, скрытое белой скатертью...

А под дверью парит мороз...

Разлучённый с отцом и матерью,

я у бабки в деревне рос.

 

В это детство мое дошкольное

был я занят самим собой.

Лишь представлю — и грусть невольная,

торопясь, овладеет мной.

 

Я из черной тарелки радио

слушал песни тех давних дней,

да еще не забыть, как радовал

хлеб в печи краснотой своей.

 

Помню: с пальцами заскорузлыми

хлеб ломающая рука...

Вечерами безмолвно-тусклыми

обнимала меня тоска.

 

Я дышал на окошко слезное,

бабка тихо молилась в углу,

сквозь глухое стекло морозное

я смотрел и смотрел во мглу.

 

Каждый вечер с душой зареванной,

не желавший ложиться спать

и своим одиночеством скованный,

я все ждал, что приедет мать...

 

...Сколько лет словно в пропасть брошено!

Бесприютных, неласковых лет...

А в окне — то же горькое прошлое,

тот же тусклый вечерний свет.

 

Но взращенный землею отчею,

испытавший людскую вражду

и навек разлучённый с дочерью,

все молюсь я и встречи жду...

 

Мать

Жизнь прожила, не крещена,

к труду причастна с малолетства.

По детству пронеслась война

и, растоптав, сгубила детство.

 

Скорбей хлебнувшая сполна,

познала все земные грозы.

И без крещенья — прощена.

Её крещеньем были слёзы.

 

* * *

Покуда мать жива —

ты не один на свете

и есть тебе к кому

приникнуть в горький час.

Пускай верны тебе

друзья, жена и дети,

но в жизни только мать

одна лишь не предаст.

 

Когда уходит мать,

душевного разлада

и с миром, и с собой

уже не избежать.

Слабеет свет в пути

и рушится преграда

меж смертью и тобой,

когда уходит мать.

 

Смерть матери

Звездный свет, струящийся во мгле…

12 ноября 2008 г.

 

Небесный блеск ночных лампад…

Весны промозглой снег и слякоть…

Еще я долго буду плакать

над самой горькой из утрат.

 

Наркоза тягостный провал…

Надежд больничных упованья…

Я вместе с ней переживал

ее безумные страданья.

 

Мы с ней по жизни пронесли

груз нескончаемой печали…

Минуты смутные текли.

Всё понимая, мы молчали.

 

Запомнил я, что в этот миг

уже почти потусторонне

едва живой и скорбный лик

застыл, как будто на иконе.

 

В последний раз взглянули мы

в глаза друг другу. Сказка детства

мелькнула в памяти из тьмы

в тоске обрушенного сердца.

 

Вот и настиг нас черный срок

неизменяемой разлуки.

Прости мне, мама, что не смог

ничем твои облегчить муки.

 

Как жаль тепла далеких лет!..

Тех лет теплом проникнут весь я…

В холодном гулком поднебесье

дрожал померкший звездный свет…

 

* * *

Тучи вечерние неба июльского...

Розы, роняющие лепестки...

Юрий, братишка, и мать наша Юлия

где-то ещё не совсем далеки...

 

Тучи вечерние, тучи недвижные...

К розам отцветшим вернулся покой...

Души родимые, нам лишь постижные,

смотрят с улыбкой на нас и с тоской.

 

Тучи вечерние неба закатного...

Розы остылые клонятся в сон...

Брат мой и мать... Их пути невозвратные

летний мой вечер влекут под уклон...

 

Младший брат

Уходят годы без возврата,

порой бесцветно семеня…

Но вот уже не стало брата.

Не стало брата у меня…

 

Мой младший брат…

Картины детства

бегут, роятся предо мной…

Как сердца милое наследство,

как звон весенний за спиной…

 

Мы без отца росли… Остудно

душа несла судьбы печать…

Крутясь, как белка, бедно, трудно

двоих нас поднимала мать.

 

Но были в нашем детстве светлом,

как дар желанный, каждый год —

деревня, летние рассветы,

цветущий, бабушкин, приветный

клубнично-сладкий огород…

 

И рос мой брат в том детстве славном

по праву слабости мальца…

В делах по дому был я главным,

и был ему я за отца.

 

Учил в футбол играть и плавать,

с собой в лесную глушь водил,

и по-боксерски крюком справа

при драке в челюсть бить учил.

 

Забылись те мои «науки»,

он стал и сам — отец и дед.

Так быстро повзрослели внуки!..

И только брата больше нет.

 

Как скоротечно всё на свете!

Лишь звёзды вечны в полумгле.

И жизнь течет, и солнце светит…

А мать и брат лежат в земле…

 

В родной деревне

Вместо речки — ручеек,

продан детства дом.

И в окошке огонек

скрыт глубоким сном.

 

Всё чужое: дом не тот,

и не тот забор,

пес рычащий у ворот

и недобрый взор.

 

Здесь ли я играл в лапту

и гонял гусей?

Здесь ли высмотрел мечту

жизни всей своей?

 

Ухожу, и боль тоски

сердце бередит,

словно вслед из-под руки

бабушка глядит…

 

* * *

А за окнами первый снег

пригибает к земле цветы...

Никого со мной рядом нет.

Небеса и поля — пусты.

 

А за окнами красный лист,

в белой пене огонь осин...

Что же взгляд мой печально-мглист

в день забытых моих крестин?

 

Молча в окна смотрю окрест,

опустело совсем село,

за селом моим темный лес,

а на улице так светло.

 

Не прошел еще листопад,

а за окнами первый снег.

Гостю всякому был бы рад,

выпить было бы нам не грех.

 

Всё недавнее замело.

Лишь остался огонь осин.

Так пустынно и так светло

в день забытых моих крестин.

 

Холодный дождь

На тротуарах фонари —

как опрокинутые свечи,

и блеск расплывчатых витрин

чуть золотит промокший вечер.

 

Уже и холодно и поздно,

тепло лишь там, в чужом окне.

Так неуютно и беззвездно

вокруг меня, как и во мне.

 

Сегодня лягу спать едва ли,

но крышу где-нибудь найду,

иду оттуда, где не ждали,

не ждут и там, куда иду.

 

Все недвижимо, лишь нервозен

в порывах ветер, друг-плачун,

да капли черные, как слезы,

стекают тихо по плащу.

 

И вот уже, глаза смыкая,

дома огнями не манят.

Но где-то есть душа живая,

которой плохо без меня...

 

* * *

Что же это происходит,

доченька моя?..

Из-под ног земля уходит

в бред небытия.

 

Мрак в душе стоит стеною.

День сдавила ночь.

Вот и стала ты чужою

мне, родная дочь.

 

Туча грозная нависла

над судьбой моей.

Я не вижу больше смысла

в сутолоке дней.

 

Должен я такою мерой

грех свой исчерпать.

И живу одной лишь верой

в Божью благодать.

 

Ночью

В домике моем тишь,

на стене дрожит тень,

возится в углу мышь,

и спугнуть ее лень.

 

В доме никого нет.

А в груди моей грусть.

Не хочу включать свет,

а свеча горит пусть.

 

За окном луны срез,

Млечного Пути мост.

В городе кругом блеск,

я не видел там звезд.

 

Маятник стучит в такт

сердцу моему... Что ж,

долго просижу так,

чувствуя теней дрожь.

 

Шорох по углам сник.

Черная в окне гладь.

Встречу петуха крик,

а потом пойду спать.

 

Цветок звезды

В лесной тиши, в глухом затоне

речной воды

я взял в холодные ладони

цветок звезды.

 

Вонзился в руку, словно жало,

ее огонь,

звезда, шипя, в затон упала —

прожгла ладонь.

 

Тогда, склонясь над зыбкой глубью

ночной воды,

ладони свел я и пригубил

глоток звезды...

 

И мне с тех пор во тьме кромешной

светло всегда,

в моей душе, земной и грешной,

горит звезда!

 

* * *

Я шагаю устало

от Москвы на восток...

 

Что-то птица сказала —

я расслышать не смог.

 

Сколько хватит мне силы,

столько буду шагать.

 

Голос неба России

я хочу разгадать.

 

Всюду прежние лица,

всюду голос родной.

 

Но о чем эта птица

говорила со мной?..

 

Тень

Я спал. Над землею висела луна.

Она освещала мой сон.

И сумрак надежным хранителем сна

стоял, надо мною склонен.

 

Но чья-то большая и странная тень

скользила по голой стене,

чуть видная в лунности тающих стен,

она приближалась ко мне.

 

Мне снился двойник мой с угрюмым челом,

неведомой скорбью томим,

и юная женщина с бледным лицом

стояла, как тень, перед ним.

 

Спросил он: «Ты кто?» И, лицо наклоня,

смахнув его кудри со лба,

сказала она: «Не узнал ты меня...

К тебе приходила Судьба...»

 

И утренний свет одинокой звезды

нарушил тревожный мой сон,

как будто предчувствие близкой беды,

как чей-то оборванный стон!

 

Открыл я глаза, и сияющий день

ознобом прошел по спине:

я видел — большая и странная тень

застыла на голой стене...

 

* * *

Как долго падала звезда!

И не сгорала, не сгорала!

Что даже черная вода

ее паденье отражала.

 

Как ослепительная нить,

прошила тьму воспоминаний

и словно тысячу желаний

мне обещала совершить.

 

Я думал: это тень беды,

мой смертный взлет — ее паденье...

Но путь судьбы, как путь звезды,

мне вдруг открылся на мгновенье.

 

В разрезе мрака вновь возник

знакомый лик — сожженный идол.

Чего не знал — я всё увидел,

о чем не думал — то постиг.

 

Погасла черная вода.

Но долго ночь еще светилась...

Скользила по небу звезда,

как по лицу слеза катилась...

 

Птицы

То ли осень спешила проститься,

то ли взгляд мой в изломе больном, —

золотая тревожная птица

за моим промелькнула окном.

 

И не видно. А что-то ведь было!

Как уныло застыл окоём...

Это сонная птица накрыла

всю окраину серым крылом.

 

Если что-то и было — всё мнимо.

Я не помню ни лет и ни дат.

Только вижу: всё мимо и мимо

разноцветные птицы летят...

 

Потерянная мелодия

Я потерял мелодию одну.

Еще вчера она во мне звучала

и так легко на чувство отвечала,

лишь трогал я минорную струну.

 

Она всю ночь была со мной во сне,

мы над землей летели с ней на пару...

А вот наутро пробую гитару —

она не возвращается ко мне.

 

Уже беззвучно в воздухе летя,

кружась, плутая за моей спиною,

мелодия, потерянная мною,

наверно, в страхе плачет, как дитя.

 

Теперь моя мелодия ничья,

опять хранит молчание до срока.

О, как же ей, должно быть, одиноко

там, без меня, в глуши небытия...

 

* * *

Тишина гудит в висках,

дышит в форточку прохлада...

Ни о чем грустить не надо.

Жизнь моя — в моих руках.

 

За окошком валит снег,

полумрак на грусть наводит,

а часов стучащий бег

говорит, что жизнь — уходит.

 

И ее не удержать

ни руками, ни зубами,

за летящими часами

будет день за днем бежать.

 

Будет снег лететь глухой,

дождь стучать на белом свете,

будет неспокойный ветер

золотой шуршать листвой...

 

Снег с небес, листва в садах

будут падать, падать, падать...

Ни о чем жалеть не надо.

Жизнь твоя — в твоих руках.

 

Я помню всё

Я жил тогда. Страна была большой,

широкой, светлой, сильной и любимой.

И сам я был привязан всей душой

к истории ее неповторимой.

 

И в детстве мне казалось: ничего

прекрасней нет страны моей на свете.

И победить никто не мог его —

Союз народов на земной планете.

 

Я загорал на юрмальском песке,

на рижском взморье видел волн раздолье,

я ночевал в узбекском кишлаке,

меня встречал Тернополь хлебом-солью…

 

Но в чёрный год заполнил сердце страх…

До сей поры оно болит от груза…

Я помню всё. И на моих глазах

спустили флаг Советского Союза.

 

Конечный пункт

В воспоминаньях бесконечно роясь,

исчезнем скоро, как весенний снег…

Мы, словно в уходящий скорый поезд,

успели впрыгнуть в двадцать первый век.

 

Былые сны, былые сердца звуки —

багаж излишний в спешке ломовой.

Любовь, мечты, свиданья и разлуки

глядят нам вслед с надеждой и тоской.

 

А проводник вздохнул с улыбкой странной,

рукой махнул, уняв глухой укор.

На станции какой-то безымянной

нас высадит усталый ревизор.

 

Когда с мольбою слезной, с переплатой

билет мы купим, Господи, прости,

то будет в том билете век двадцатый

конечным пунктом нашего пути.

 

И сколько бы в стремленьи суматошном

мы ни рвались в незнаемую тьму,

мы навсегда остались в веке прошлом,

прикованные намертво к нему.

 

Без остановок

Плывут поля, в туманах роясь,

леса мелькают день за днем…

Стучит на стыках скорый поезд,

без остановок мчусь я в нем.

 

В окно сквозит порывный ветер.

Глаз от окна не отвожу.

Спрошу: зачем я жил на свете? —

и сам себе не подскажу.

 

Молчу, не жду назад возврата,

ни с кем свиданий не хотя.

Вот так всё ехал бы куда-то,

нигде уже не выходя…

 

Наедине

Глядящими со стен святыми ликами

я освещен в потемках бытия.

Наедине с иконами и книгами

остывшая проходит жизнь моя.

 

Наставники мои и собеседники —

ведут меня упорно за собой,

души и тайных мыслей исповедники,

до гробовой доски — они со мной.

 

В своем привычном с детства одиночестве

всегда я был, на деле, не один.

Я это ощутил еще в отрочестве

и прожил с этим знаньем до седин.

 

Теперь, когда мой век уходит в прошлое,

смотрю на них, не потеряв лица.

Что есть во мне — плохое и хорошее —

лишь только им известно до конца

 

Тоска любви мне станет оправданием,

утихнут боли всех моих потерь,

когда однажды с грустным ожиданием

они в свой мир и мне откроют дверь.

 

* * *

Словно за мечту мою в отплату,

жизнь и лето близятся к закату.

Но еще во тьму не истекло

глаз и дней последнее тепло.

 

Но еще струится свет небесный

в мир души чудесно-бестелесный,

и, отвергнув тьму могильных плит,

мир души заката избежит.

 

Будет в нем неистощимым лето,

будут вечны грусть и взгляд поэта,

леса шум и птичьи голоса,

и любви прозрачная слеза…

 

* * *

Больное сердце мается в груди.

Любовь и жизнь остались позади.

 

Страна, где я родился и где рос,

лежит на дне людского моря слез.

 

Родник иссяк и отцвели цветы,

глаза померкли, съежились мечты…

 

И лишь, как прежде, небо надо мной

своей бездонной манит высотой…

 

* * *

Наверно, смешно и нелепо

в закатную верить зарю…

Смотрю на вечернее небо,

спокойно и долго смотрю.

 

Мне волосы ветер полощет

и полнится взгляд синевой,

я вижу яснее и проще

прошедшее перед собой.

 

Ведомый велением вышним,

прорвал я соблазны греха.

Что было никчемным и лишним, —

отсеялось, как шелуха.

 

Испытан земной маятою,

я с ней расквитался давно.

Всему пережитому мною

меня пережить суждено.

 

И вот, не забывший о многом,

судьбу разглядевший свою,

безропотно, как перед Богом,

под небом вечерним стою.

 

Внимаю сердечной надежде

на эту живую зарю,

с любовью, неведомой прежде,

в предвечное небо смотрю.

 

Две жизни

Не прячь потухших глаз,

понять себя заставь:

у каждого из нас

две жизни — сон и явь.

 

Огонь не по летам

из сердца вышел весь,

оно томилось там,

оно страдало здесь.

 

Две смерти — не найдешь,

две жизни — проглядишь,

в одной из них — бредешь,

в другой — летишь, летишь!..

 

Но будет ночь без сна.

Последний час придет.

Погубит нас одна,

другая нас спасет...

 

Прощальные огни

В гремящем гулком тамбуре

и в таборе вагонном

меня дорога дальняя

качала день за днем,

и столько раз в заснеженном

пространстве полусонном

мне вслед махала станция

прощальным фонарем.

 

И что-то было тайное,

необъяснимо нежное

в сиянье полупризрачном

исчезнувших огней...

Давно во мгле растаяло

пространство то безбрежное,

но этот свет все теплится

еще в душе моей...

 

Поле жизни

Жизнь прожить, что поле Куликово

За Россию в битве перейти.

Леонид Сафронов

 

Это слишком трудно – жизнь прожить,

перейти свое большое поле…

Невозможно этот путь свершить

без душевной и сердечной боли.

 

Если жизнь – как битва за любовь,

за мечту, за правду, за Россию,

за победой каждой вновь и вновь –

в бой идешь, как в смертную стихию.

 

В каждой битве нужно победить,

нужно так пройти свою дорогу,

чтоб тяжелых глаз не отводить

от детей, от братьев и от Бога.

 

И в конце далекого пути

дать ответ за дело и за слово.

Так прожить, как поле перейти,

словно это поле — Куликово.

 

Жизнь

Я жил на белом свете

во времена лихие,

родившийся для смерти,

как многие другие.

 

Пускай счастливым не был,

но был храним судьбою.

Что я искал под небом?

О чём мечтал с тоскою?

 

Искал любви высокой,

мечтал о русской силе

и с горечью глубокой

я думал о России.

 

В стихи, в дела и в мысли

уйдут земные годы,

на звёздном коромысле

души сомкнутся своды.

 

С бытийной круговерти

сойду без шумной тризны.

Родившийся для смерти,

умру для вечной жизни.

 

Моя звезда

Сияла мне в снегах Сибири

и в жёстких северных снегах,

светила мне с небесной шири

звезда на дальних берегах…

 

И где б моя ни шла дорога,

вела меня звезда одна —

неугасима, ясноока,

при всех ненастьях мне видна.

 

Я шел за ней не понапрасну…

В удушье нервной маяты

не позволяла сердцу гаснуть

звезда любви, звезда мечты...

 

Пусть жизнь глаза мои остудит,

пусть суждено стихам истлеть…

Но здесь, когда меня не будет,

она останется гореть.

 

И в мире горнем, может статься, —

всё так же будет мне светить…

Лишь только с ней мне не расстаться.

Друг другу нам — не изменить.

 

Тоске любви, мечте безумной

останусь верен навсегда.

В полях ночных, во мгле безлунной

сияй, гори моя звезда…

 

* * *

В случайные минуты вечерней тишины

на сумрачное небо глаза устремлены.

Вся жизнь моя былая проходит предо мной,

безумная, шальная — весь горький путь земной.

 

Дорог моих ухабы прошедший век сокрыл.

Я вижу то, что помню, и то, что позабыл.

Гляжу на свод небесный, гляжу на жизнь свою,

на этот путь смертельный — и молча слёзы лью.

 

И всё ж бездонной далью глаза оживлены

в столь редкие минуты вечерней тишины.

 

* * *

Тая обиды про запас,

бывает, связи рвем с друзьями,

но жизнь всегда сближает нас

с людьми, которых стоим сами.

 

Мы лжи боимся, как чумы.

Но для других честны всегда ли?

Когда-то, может быть, и мы

чужих надежд не оправдали.

 

Во зле никто не обвинит,

но ожидания напрасны,

что случай вдруг соединит

с людьми, которые прекрасны.

 

Мы перед совестью своей

за все ль останемся спокойны?

А жизнь приблизит к нам друзей,

которых будем мы достойны.

 

* * *

Одуванчики, одуванчики —

золотые ковры полей…

Эх, давай, мой друг, по стаканчику

в память наших весёлых дней!

 

А ведь было когда-то весело!

Как жемчужно смеялись мы!

Было нам и светло, и песенно

даже в вихрях слепой зимы.

 

Как-то стало, мой друг, безрадостно,

хоть всё чаще теперь — смешно.

Что-то небо совсем безрадужно.

Что-то слишком горчит вино…

 

Дети наши давно не лапушки —

высоки уже, далеки…

Наши девушки стали бабушки,

да и мы уж не рысаки…

 

Что ж, давай, мой друг, по стаканчику

в память буйной весны своей!..

Одуванчики, одуванчики…

Огоньки невозвратных дней…

 

На переломе

Памяти Николая Кузина

 

Мое уходит поколенье,

друзья уходят навсегда —

надежд познавшие крушенье

в несносно подлые года.

 

Ожгло предательское время

огнем коварства их сердца,

оно несовместимо с теми,

кто верен правде до конца.

 

Друзей высокая дорога

откроет времени печаль

другим годам… Еще немного —

мы все уйдем в глухую даль,

 

последние, кто в поколенье

хранит отцов великий дух

и в ком Победы отраженье

таят глаза, душа и слух,

 

кто чуда ждал в растленном Доме,

жить не желая без борьбы,

служа любви на переломе

России, мира и судьбы.

 

* * *

Гражданственность исходит из любви.

Когда я пел о ясном поднебесье,

о море, звездах и о русском лесе, —

в моей груди звенели соловьи.

 

Гражданственность исходит из любви.

Сибирь и Север я познал в работе,

душа сливалась со страной на взлете,

кипели жизнь и страсть в моей крови.

 

Гражданственность исходит из любви.

И я стоял на русских баррикадах,

когда народ ввергали в бездну ада

и телесвора выла: «Бей, дави!»

 

Гражданственность исходит из любви.

Нет, мы в борьбе своей не проиграли,

хоть отступали и друзей теряли, —

грядет победа в праведной нови.

 

Гражданственность исходит из любви.

Да, без любви любое дело — тщетно,

слова — мертвы, молитва — безответна,

каких святых на помощь ни зови.

Гражданственность исходит из любви.

 

* * *

Желтые бабочки в сером окне

трепетно кружатся, будто во сне.

 

Кто они? Что они? Отблески чьи?

Может, сгоревшие годы мои.

 

Может, мелькнувший из снов золотых

пепел угасших надежд молодых.

 

Может, забытые в сумраке дней

лица любимые жизни моей...

 

Не так-то просто…

Синий свет ушедших вёсен…

Память чудной новизны…

Пережив печально осень,

я всю зиму ждал весны.

 

Дни тянулись бесприветно,

словно был я всем чужим.

В полумраке предрассветном

мир казался неживым.

 

Не сулила мне прозренья

дней слепая полумгла…

Словно дочери рожденья,

ждал я света и тепла.

 

И не умер, и дождался!

Мир светлей, приветней стал!

Потому и жив остался,

что надеялся и ждал.

 

Грусть отпала, как короста, —

не приходит даже в сны.

И душе не так-то просто

пережить конец весны…

 

* * *

Вновь на глаза набросала мне тени

необъяснимая сердца кручина

от расставанья с цветеньем сирени

до созерцанья цветенья жасмина.

 

Сколько б ни знал я души озарений, —

с грустью смешались они воедино

от расставанья с цветеньем сирени

до созерцанья цветенья жасмина.

 

Вся моя жизнь — это к небу ступени.

Близится, брезжится жизни вершина.

После прощанья с цветеньем сирени

до созерцанья цветенья жасмина...

 

* * *

Снова звёзд холодных россыпи

плавит красный окоём…

Мы всё ближе, ближе к осени

с каждым августовским днём.

 

Снова блеск вечерней лунности

всё беззвучней и грустней.

И всё дальше мы от юности,

от большой весны своей.

 

Зыбкий миг туманной алости,

след закатной ворожбы…

Мы всё ближе, ближе к старости

с каждым окликом судьбы.

 

Да, в сердцах померкнут вскорости

ласки, слёзы, соловьи…

И всё дальше мы от горечи

невозвратности любви…

 

* * *

Дождевые тучи над Москвой.

Сквер усыпан чёрною листвой.

Сбросил этот год свою листву.

И почти прошёл. Но я живу.

 

Серый цвет и слякоть на дворе.

И в моем бесцветном ноябре

я еще дышу, еще хожу

и волненьем сердце тормошу.

 

И звоню знакомой, говоря:

«Доживем давай до января,

до морозных дней голубизны.

Ну а там недолго до весны.

 

И, глядишь, увидим я и ты

в нашем сквере первые цветы…»

 

* * *

Всё не так, как хотелось бы нам на земле.

То дожди, то мороз, то жара…

Завтра будем жалеть об ушедшем тепле,

о зарницах, погасших вчера.

 

Наша бренная жизнь коротка и хрупка.

Оглянёшься — и всё позади.

К седине на висках прикоснешься слегка —

и тоска шевельнется в груди.

 

Ярко месячный рог золотится в окне,

одиноко сияет звезда…

Все печали истлеют в сердечном огне,

и мечту успокоят года.

 

Перед небом ночным встрепенется душа,

тишины мировой посреди,

оглянется на жизнь, никуда не спеша,

и увидит, что всё впереди…

 

* * *

После поздней весны вышла ранняя осень.

Затяжные дожди, холода.

Ветер листья в бесцветное небо уносит.

Я не сгину, друзья, никогда.

 

Стану тихо смотреть, как метели заносят

даль безмерную, грустную близь…

После ранней весны будет поздняя осень

и влекущая синяя высь…

 

Нас, как листья, рассыплет, развеет, рассеет

смертных лет роковая беда.

В бескорыстной душе и в отзывчивом сердце

я останусь, друзья, навсегда.

 

* * *

Некуда деться мне в городе зверском,

спрятаться негде от воплей скотов.

В неутихающем грохоте мерзком

глохнет поэзии трепетный зов.

 

Нервы и вены — гудящие струны,

перенатянуты, как на разрыв.

Дни беспросветны и ночи безлунны.

Зреет на сердце убийственный взрыв.

 

Пройдено прошлое — путь испытанья.

Худшего жду, на судьбу опершись.

Думал я, жизнь — это мера страданья.

Мера терпения — вся моя жизнь.

 

* * *

Судьба, судьба, как странно ты сложилась!..

Была необъяснима жизнь моя.

Но шла за мною Божеская милость

и следом — беспощадность бытия.

 

Каким-то чудом выжил я на свете,

нисколько не озлобившись душой.

Смотрю с улыбкой, как играют дети,

как сквер сияет молодой листвой.

 

Была мне тайна высшая открыта

и о любви шептал мне каждый куст…

Я все же выжил. Но страна — разбита,

и дом унылый — холоден и пуст.

 

* * *

Пока еще на улице светло,

короткий день пока не сдался ночи,

я буду сквозь оконное стекло

глазами ввысь стремиться что есть мочи.

 

Пробив густую плотность облаков,

мой взгляд прорвется к вышнему пределу,

я вновь увижу лучший из миров,

и стихнет всё, что в сердце наболело.

 

Я разглядеть сумею в мире том

живой, на миг блеснувший луч надежды,

его огнем таинственным влеком,

в его мгновенном свете неземном

я почерпну духовных сил, как прежде.

 

И будет день февральский стыть в окне,

и скоро серый воздух взгляд заполнит,

и грусть моя воротится ко мне,

и тяжесть в сердце о себе напомнит…

 

* * *

Пасмурный вечер, тяжелые тучи,

трепет листвы на кустах…

Нет, мне уже никогда не наскучит

серая муть в небесах.

 

Ветер и дождь в среднерусской природе

грустному сердцу нужней,

в этой холодной ненастной погоде

легче ему и вольней.

 

Взгляд мой оживший спокоен и светел.

Сладостно дышится мне.

Скоро и сам я как дождь и как ветер

буду в родной стороне…

 

* * *

Мой месяц ноябрь и дождливая осень

согреют мне грудь одиноким теплом,

и в тягостном небе минутная просинь

глаза затуманит, как сладким вином.

 

Мне горше и трепетней не было этих

для многих никчемных, неясных щедрот.

Чем были они мне на призрачном свете —

возможно, какой-то безумец поймет.

 

Я всё потерял, все растратил беспечно,

что зыбко и смертно в людской беготне,

но то, что владеет душой бесконечно,

на вечные веки пребудет во мне.

 

* * *

Уже на всё махнул рукою вроде я,

одной идее до конца служа.

Но каждый раз на грустную мелодию

зачем-то откликается душа.

 

Ну что ее еще влечет к поэзии,

когда кругом предательство и ложь,

когда ищу я слово, точно лезвие,

когда цена словам — дырявый грош?

 

Но тихая послышится мне музыка —

и теплым светом обогреет грудь,

как будто доченька ладошкой узкою

слезу с моей щеки смогла смахнуть...

 

* * *

Не грусти, ты был поэтом.

Это что-то в мире значит.

Жизнь твоя надежды светом

для отверженных маячит.

 

Что с того, что небо хмуро

и деревья клонит ветер…

Не гляди на мир понуро,

всё познав на белом свете.

 

Было трудно. Было горько.

Одиноко. Ну так что же?

Ведь в окне — сияла зорька,

и тебя — любили тоже…

 

И в любимом, влажном взоре

ярких звезд играли блики…

Видел ты закат над морем,

журавлей ты слышал клики.

 

Все равно настанет лето.

Всадник ветра прочь ускачет.

Оглянись: ты был поэтом.

Это в мире что-то значит…

 

* * *

Я не умолк в стихах, и все же

на безоглядном вираже

к чему твердить одно и то же?

Всё мною сказано уже.

 

Я столько слов из сердца выжал!

И столько словом лжи рассёк!

Кто мог услышать — тот услышал,

кто мог понять — тот понял всё.

 

Путь

То, что было, то, что стало, —

смутно светится в стихах…

Кто-то вновь начнёт сначала

этот путь судьбе на страх.

 

Да, пройдет его иначе.

Что ж, у каждого он свой.

И в слезах — не раз поплачет

над судьбой и над собой.

 

Жизнь над ним лишь посмеётся,

вспять заставит повернуть…

От поэта остаётся

грустный свет и горький путь.

 

А стихи — почти как птицы —

просвистят и улетят…

Книг беззвучные страницы

в мир людской с тоской глядят.

 

Но они — всех благ превыше

и милей всех книг иных,

я от них дыханье слышу,

близкий взгляд я вижу в них,

 

чую голос осторожный

возле самого лица…

Это значит, путь острожный

пройден мной не до конца.

 

Мне еще на белом свете

дорога душа одна,

и еще в окно мне светит

полноясная луна…

 

* * *

Под окном больничным — красная рябина.

За окном казённым сеет дождь грибной…

Сношенное сердце — нудная кручина.

Тихие деревья. Сумрачный покой.

 

А ведь как гулялось, пелось, пировалось!

И казалось сердцу — воле нет конца.

Отразит, быть может, нервную усталость

заостренный профиль бледного лица…

 

Жизнь была — крутые горные дороги.

Города и лица. Столько рук и глаз!..

Жизнь — река шальная: камни да пороги.

Помню, как взглянула мать в последний раз…

 

За окном палаты скрылось всё живое.

Дождь шуршит чуть слышно, уплотняя хмарь.

Тихие деревья — в сумрачном покое.

Спелую рябину золотит фонарь…

 

Сердце

Уставшее, двужильное,

склонилось до земли…

Мой долгий путь, вся жизнь моя

через него прошли.

 

Рассыпанное крошево

надежд, измен, потерь…

Испытанное прошлое

всё явственней теперь.

 

Бездушная удушливость,

врагов злорадный смех —

всё на него обрушилось

за чей-то смертный грех.

 

Ночей бессонных россыпи

лились мне на чело…

И как всё это, Господи,

оно пережило?

 

Оно и этой полночью,

как прежде, не молчит…

Лишь только с Божьей помощью

оно еще стучит.

 

В день Ангела-хранителя

Мороз пришёл и снег

в день Ангела-хранителя.

Холодный падал свет

с небес родной обители.

 

Мне было в нём тепло,

как под ладонью матери.

А время истекло

вином по белой скатерти…

 

Иссякли, пролились

деньки мои бедовые…

Душа взирает ввысь,

предвидя сны суровые.

 

И вот — холодный свет,

как шёпот Утешителя,

и этот поздний снег

в день Ангела-хранителя…

 

Два ревизора

Кого ты впустишь в дом в свой судный час?

К кому прильнёшь, томим душевной жаждою?..

Два главных испытания у нас,

два вечных ревизора в жизни каждого.

 

Они придут к тебе как странный зов

в тот час, мечтой сердечной озарившийся:

один — как юркий, лживый Хлестаков,

другой — как грозный суд в судьбе свершившейся.

 

И Дух Святой, и некий «третий глаз»

почуешь ты с надеждой искусительной:

один — как сладкий дьявольский соблазн,

ну а другой — как млечный путь спасительный.

 

Ты перед главным выбором стоишь —

кому душой открыться и довериться.

Что в этих испытаньях разглядишь,

тем жизнь твоя пред Богом и отмерится.

 

* * *

Каждый вечер яркая звезда

беспокойно светит мне в окно…

Лет моих минувших череда

предо мной промчалась, как в кино.

 

Я увидел всё, что позабыл,

не мечтая больше ни о чём.

Безвозвратно парус мой уплыл

за вечерний смутный окоём.

 

Вслед за ним уплыть я не смогу.

Здесь мой взгляд остался навсегда.

И на тёмном этом берегу

ярко светит мне в окно звезда…

 

* * *

То, что искал я везде безнадёжно

с горечью наедине,

мне оказалось найти невозможно

в этой людской беготне.

 

Где-то бесстрастно, беззвучно осталось,

с кем-то сошлось и срослось

то, что мне снилось, о чём так мечталось,

то, что, увы, не сбылось.

 

Верен своей нерастраченной лире,

смертью печать разомкну.

То, что всю жизнь я искал в этом мире,

там ли найду?.. Тишину.

 

* * *

Когда уходят ласковые дни,

ты знаешь — это жизнь уходит с ними.

И ты по ним без ропота вздохни.

Тоска смертельной немощи сродни.

Гони ее минутами слепыми.

Когда уходят ласковые дни…

 

Что ж, может быть, последнее тепло

тебя хранит последним этим летом.

Оно пока еще не истекло,

и солнце лишь на краткий миг зашло,

чтоб растопить тоску твою с рассветом.

Да, может быть, последнее тепло…

 

В твоей душевной памяти оно

тебя не раз утешит и согреет.

Нам всё, что было, встретить суждено…

Хоть и уснёшь навеки, все равно

не раз тоску смертельную развеет

в твоей душевной памяти оно.

 

Смакует август ласковые дни.

В зелёном сквере — щебет воробьиный.

Цветы на клумбе — яркие огни.

Не верят в скорый листопад они.

Как ты тоске не веришь беспричинной…

Считает август солнечные дни…

 

* * *

Своей привычки старой не нарушу,

уйду от грусти в тихий листопад.

Мне лишь природа успокоит душу,

и незаметно посветлеет взгляд.

 

Один в прохладном опустевшем парке

присяду над озерною водой.

Закат осенний в облаках неярких

заронит в сердце временный покой.

 

И словно скажут мне для утешенья

трава, деревья, темная вода:

«Смотри на эту жизнь без сожаленья,

ее не будет больше никогда».

 

Вослед за тихим голосом природы

я повторю себе и не себе:

за все под солнцем прожитые годы

будь благодарен Богу и судьбе.

 

И сколько б слез ни пролил ты на свете,

какой бы горький ни проделал путь, —

ты жил на этой сказочной планете,

ты видел мир, который не вернуть.

 

Твоя печаль восполнится с лихвою

иною платой и теплом другим...

И если мир жестоким был с тобою,

то этим миром будешь ты любим.

 

* * *

Солнца диск на закате — краснее,

ближе к устью — спокойней река.

Ближе к старости рифмы точнее,

ближе к мудрости проще строка.

 

На вечерней остывшей аллее

птиц уже не слышны голоса…

Ближе к вечности сердце светлее,

ближе к небу яснее глаза.

 

Но никто не подскажет, откуда

мы в земную приходим юдоль

(всех чудес невозможное чудо)

через муку любви, через боль…

 

Сколь ни радостно жизни начало, —

ждёт печаль в завершенье пути…

И зачем-то из родины малой

непременно должны мы уйти…

 

И бежим от родного порога,

беспокойно куда-то спеша…

Ближе к дому — прямее дорога.

Ближе к Богу — живее душа.

 

* * *

Вместо стихов мне осталась молитва.

Рифмы не жаждет душа.

Сердце щемит — нарушение ритма.

Молча живу. Не греша.

 

И не хочу ни свободы, ни воли:

это в судьбе — позади.

Нет, я уже не избавлюсь от боли —

долгой и нудной — в груди.

 

Бога прошу, как великой награды,

чистой, навек, тишины,

как невозможной, последней пощады,

той, что мы здесь лишены.

 

Пусть ничьего не услышу ответа

в бренных пределах земли,

только бы вымолить ясного света,

тихого света вдали…

 

* * *

Вдохновенные ночки

мне рассеяли тьму…

Эти грустные строчки

не нужны никому.

 

Знает Бог об отсрочке

чудаку одному…

Даже светлые строчки

не нужны никому.

 

И дошедший до точки,

усмехнувшись, — пойму,

что нужны эти строчки

только мне одному…

 

Вдохновенные ночки…

Знает Бог об отсрочке…

И дошедший до точки…

 

...На просторе страны

эти звёздные строчки

хоть кому-то нужны…

 

* * *

В другой стране, в другом тысячелетье…

Что это было? Сказка иль мечта?

Тоской души сумел переболеть я,

и вот — страна не та и жизнь не та.

 

В другой стране, в другом тысячелетье

мы оказались под пятой беды,

под игом тьмы, опутанные сетью

цинизма, лжи, насилья и вражды.

 

В другой стране, в другом тысячелетье

остались детство, юность и любовь…

Когда-то мир хотел душой согреть я…

Теракты, хохот, секс, разбой и кровь…

 

В другой стране, в другом тысячелетье…

Как дни, века над миром пролетят…

И может быть, в столетье двадцать третьем

стихи мои согреют чей-то взгляд…

 

* * *

Уходит этот день.

Мне очень жаль его.

Еще один итог

подводит он устало.

Беззвучно за окном.

Нет рядом никого.

И только горизонт

еще пылает ало…

 

Вот-вот остынет он…

Уже почти погас.

А там, глядишь, и жизнь,

как этот день, погаснет.

Скажу: «Прощай мой день!»

в его полночный час,

он будет за спиной

чем дальше, тем прекрасней.

 

Запомнится он мне

печальной высотой

под холодом небес

земного дня рождения,

который так совпал

с высокой немотой

последнего в мой день,

не спорьте,

воскресенья…

 

* * *

На день рожденья снегу навалило!

Метель с утра затмила небосвод.

Прошедшее едва ли будет мило.

А мне пошел шестидесятый год.

 

И называться это будет «старость» —

та, что грядет за холодом зимы.

Уже в глазах заметнее усталость,

тоскливей свет от снежной кутерьмы.

 

Лес и поля уныло забелели,

застыв в осенней стуже ноября.

Кленовый лист в объятиях метели

еще трепещет, золотом горя…

 

* * *

Новый снег ляжет на землю,

Из-за туч вырвется просинь…

Словно дар Божий, приемлю

шестьдесят пятую осень.

 

Что-то в ней было такое,

отчего верится очень,

что вернёт время былое

шестьдесят пятая осень,

 

где меня жизнь не состарит,

где с висков ссыплется проседь…

Блеском глаз щедро одарит

шестьдесят пятая осень.

 

Но зима всё ж не минует.

Мокрый лист шмякнулся оземь.

Первый снег в щеки целует

шестьдесят пятую осень…

 

* * *

Последний летний день

осьмнадцатого года

уходит навсегда,

как тысячи других,

еще чуть-чуть — и он

сгорит во мгле исхода,

как семьдесят живых

печальных лет моих.

 

Но что-то от него

останется…

Хоть что-то…

Не в памяти, не в снах,

но в сердце и в душе…

Вот этот тихий вздох

и взгляд вполоборота

прохожей,

меж других

не видимой уже…

 

* * *

Семьдесят вёсен, затерянных где то,

грустно вздыхают о новой весне…

С кем, Боже праведный, было всё это?

В чьём неразгаданном призрачном сне?..

 

Было ль всё это на свете со мною —

точно сказать я уже не могу.

Прошлые вёсны рождённой весною

ищут меня в тополином снегу.

 

Помню лишь свет из распахнутых ставней…

Дом возле речки — наш низенький сруб…

Помню лишь запах черёмухи давней…

Помню лишь сладость некрашеных губ…

 

Было ли это иль только приснилось?

Иль промелькнуло в далёком кино?

То ль — возвратилось, как Божия милость,

юным волненьем, забытым давно.

 

Семьдесят вёсен, оставленных где то,

сердцем услышанных этой весной,

в лунном сиянье вечернего света

знают о скором свиданье со мной…

 

* * *

Что через годы эти строки скажут?

Какую грусть в сердцах разбередят?..

Семидесятой осени всё так же

сухие листья под ноги летят…

 

Всё так же красный клён в ограде храма

горит огнём холодным на Покров...

Всех лет моих причудливая драма —

лишь редкий отблеск стихотворных слов.

 

Пусть жизнь моя останется как тайна

в живом потоке бесконечных дней.

Я в этом мире промелькну случайно,

как дальний поезд в сумраке полей.

 

И сохранит душа не дни лихие,

а этот миг застывшей красоты —

семидесятой осени сухие

кленовых листьев красные цветы…

 

* * *

Дождь разгулялся по белому свету,

спящую грусть вороша…

К тёплой зиме и холодному лету

как-то привыкла душа.

 

Друг мой, от нас улетевшие годы

нам помахали рукой.

Мне, поседевшему от непогоды,

даже не снится покой.

 

Друг мой, состарились мы незаметно,

мудрыми став неспроста:

поняли мы, что любовь безответна,

что эфемерна мечта…

 

Семьдесят два — это много, наверно.

Вспомню ль о том в ноябре?..

Только одно вижу я достоверно —

то, что исполнится не суеверно,

то, что останется не эфемерно:

осень, трава в серебре…

 

* * *

Видимо, сердце откажет первым…

Новая зелень, скворцы, апрель…

Грозы полночные бьют по нервам.

Сердце попало уже на мель.

 

Сонно истают весна и лето,

осень свою подведет черту.

Семьдесят третий в осколках света

молча мою заберёт мечту…

 

Будут шуметь поезда и ливни,

солнце согреет синичью трель,

светом овеются рек разливы,

первая зелень, скворцы, апрель…

 

И незаметно, как вьюги замять,

жизнь отболит, завершив свой круг.

…Может, кому-то придет на память

этого сердца последний звук…

 

* * *

Семьдесят пять — это холод в крови,

дальние зори без краю…

Кто-то незримый дышал визави,

кто-то чуть слышно шепнул о любви…

Что это было? Не знаю.

 

Семьдесят пять — это свет из-за туч,

всплески притихшей надежды,

может, тот самый, спасительный луч,

но не в глаза, а на вежды.

 

Август иссяк и сентябрь, и октябрь…

Близится время итога.

Где-то маячит морозный декабрь —

долгая к свету дорога.

 

Семьдесят пять — это звёздная пыль,

вечность, блеснувшая в миге.

Жизнь — как застывшая давняя быль

в кем-то оставленной книге…

 

* * *

То ли годы, то ли даты…

Всё смешалось и ушло…

Помню, я любил когда-то

непокорное тепло

глаз печальных, глаз глубоких

(их не в силах скрыть лета),

одиноких, чернооких —

в днях далеких, как мечта…

 

Всё смешалось — годы, даты:

тридцать, сорок, пятьдесят…

Эти вехи, как солдаты,

на своем посту стоят.

И мою волнуют память,

знают всё, что я забыл…

Мы легко теряли сами,

тех, кто слишком нас любил…

 

То ли зрелость, то ли старость…

Всплески счастья, слёз, обид…

Что-то важное, хоть малость,

сердце всё же сохранит.

Годы, даты — всё смешалось…

Ясных дней душа не ждет…

Но осталось в ней, осталось

то, что в вечность с ней уйдет…

 

* * *

Как пережил я на свете

то, что нельзя пережить,

смог бесконечные эти

камни в душе — искрошить?

 

Нет и не будет ответа.

Каждому доля своя —

тьмы испытанье и света,

радость и яд бытия…

 

Я не скулил и не правил

мне перепавшую роль,

выжив, себе лишь оставил

сердца унылую боль.

 

И, ни к кому не привязан,

сам для себя — приговор,

Ангелу только обязан

тем, что я жив до сих пор…

 

* * *

В словах, в стихах — мечтаем преуспеть,

с надеждой нервной ждём пустой награды…

И нет нам сил за правду претерпеть —

и, значит, мы еще не знаем правды.

 

Скучна словес ничтожность для Небес.

Из всех наград спасёт одна — пощада.

Тем, кто взойдёт за Истину на Крест,

ни жалких слов, ни слёз не будет надо.

 

Пусть мы к Нему придём иным путём,

сумев ничем не отвечать злословью…

И, может быть, — не сгинем, не умрём,

уйдя из мира этого с любовью.

 

* * *

Что впереди? Печаль и старость.

Что позади? Мечта и жизнь.

В душе полней всего осталось

к себе сплетенье укоризн.

 

В своей молитве покаянной

с неё пытаюсь соскрести

всю накипь жизни богоданной,

чтоб тихий свет в ней обрести.

 

Но сколько б свет ни лился свыше,

покоя в ней не нахожу,

звезда мечты не стала ближе,

и вновь молитвенно прошу,

 

чтоб голос мой исповедальный

среди других услышан был,

чтоб в этой старости печальной,

как поздней осенью прощальной,

я ждал, и верил, и любил…

 

* * *

Я позволенье вымолил у Бога

на эту жизнь и, может быть, на ту…

И вот уже осталось мне немного

взирать на мир и неба красоту.

 

Но вслед за жизнью будет ли прощенье?..

Чем обернётся мне ее цена?..

Земных чудес и мира лицезренье

толкает нас идти путём зерна…

 

Но без прощенья нет души движенья

туда, где Бог, где Истина, где свет.

Непобедимо жизнью искушенье,

хоть в ней ни счастья, ни спасенья нет.

 

* * *

Ещё зелёная листва

трепещет в парке темнокрылом,

и, поседевшие едва,

духмянят липы в дне остылом.

 

Ещё в вечерней синеве

небесный свод отрадно-светел,

и по разросшейся траве

ещё гуляет тёплый ветер.

 

Ещё больших деревьев шум

лелеет сердце этим летом…

…Ещё живу, еще дышу,

ещё любуюсь белым светом…

 

* * *

Месяц июль. Все кусты отцвели.

Летние дни, как и жизнь, все короче.

Что-то с годами вращенье Земли

стал я сильней ощущать, между прочим.

 

Так же, как травы, деревья, цветы,

чувствую остро земное вращенье…

Даты, прощанья, погостов кресты

слишком свое ускоряют движенье…

 

Нет уж поблизости лиц дорогих.

Скрыло их где-то вращенье земное.

Мир, что меня окружает, без них

жизненно движется вместе со мною.

 

Птицы в лесах, на ромашках шмели

чувствуют, слышат движение это…

Скоро и мне успокоиться где-то

даст круговое вращенье Земли…

 

* * *

Желтый месяц в синем летнем небе,

тишина, застывшая в глазах…

Я сегодня пил, а вроде не пил —

звездный блеск блуждает в небесах.

 

Под вселенским бесконечным светом

просквозила жизнь моя, как миг.

Только все ж успел я стать поэтом,

в этом мире что-то я постиг.

 

Пусть к концу подходят жизни сроки,

нет причины мне жалеть о том,

ведь сияет месяц одинокий

над моим распахнутым окном…

 

* * *

Серебрится листьями белая ветла.

В середине августа жизнь еще светла.

 

Жизнь еще не кончилась перед той чертой…

Ласточки высокие вьются надо мной.

 

Ласточки веселые, сизые крыла…

В середине августа жизнь еще тепла.

 

Звуки воробьиные в зарослях кустов.

А рябина красная — лакомство дроздов.

 

К лепесткам цикория ластится пчела.

Середина августа. Жизнь еще мила.

 

Греет солнце спелое травяной покров.

Никому не хочется скорых холодов.

 

Надо мною кружатся белых два крыла…

Середина августа. Долгой жизнь была…

 

* * *

Снова звезд холодных россыпи

плавит красный окоем…

Мы все ближе, ближе к осени

с каждым августовским днем.

 

Снова блеск вечерней лунности

все беззвучней и грустней.

И все дальше мы от юности,

от большой весны своей.

 

Зыбкий миг туманной алости,

след закатной ворожбы…

Мы все ближе, ближе к старости

с каждым окликом судьбы.

 

Да, в сердцах померкнут вскорости

ласки, слезы, соловьи…

И все дальше мы от горечи

невозвратности любви…

 

* * *

Остывшего лета последняя зелень

застыла безмолвно в последнем тепле.

И мы, будто листья, живём на пределе

сердечного света на грешной земле.

 

Последняя зелень остывшего лета

играет на солнце, блестит как слюда...

Без горнего в сердце, без вышнего света

мы тоже, как листья, сгорим без следа.

 

Сжимается август, сгущаются ночи,

на клумбах седых опадают цветы…

Без света надежды и мы, между прочим,

с тоской опадаем во мрак пустоты.

 

Но в заданной свыше земной круговерти

любовь и молитва завещаны нам

и, смертным, даровано всё же бессмертье,

как зелени вечной и вечным цветам.

 

* * *

Все лесные цветы отцвели,

перелётные птицы отпели…

Как же быстро в пределах земли

жизнь летит к предначертанной цели!

 

В чём она, эта странная цель, —

не дано разгадать человеку.

Если лодка попала на мель,

значит, вброд перейдём через реку.

 

Звуков сладостных — не карауль,

не надейся на вечность с бравадой.

Вот уже истончился июль,

вот уж август чуть веет прохладой…

 

Длится путь наш в пределах земли,

и еще не дошли мы до цели.

Но весенние птицы отпели,

и лесные цветы отцвели…

 

* * *

В свете вечернем тропой багрянистой

выйду, быть может, на истинный свет…

Ждёт не дождётся закатная пристань.

Осень прощальная смотрит вослед.

 

Перед глазами — ушедшие лица,

словно застывшие сны в янтаре…

Жизни людские трепещут, как листья,

и облетают, как сквер в октябре.

 

С детства влеком тем неведомым светом,

нёс я в глазах тот невидимый свет…

Пристань овеет серебряным ветром,

выдав кленовый чуть влажный билет.

 

Но перевозчик билета не спросит,

молча махнёт невесомой рукой…

Жёлтым шуршаньем прощальная осень

тихо покатится следом за мной…

 

* * *

Осенний закат уходящего дня

минутной тоской обнимает меня.

С испугом вослед истончённому дню

я тут же ее торопливо гоню.

 

Лелея осеннюю нежную грусть,

я чувства тоски, как болезни, боюсь.

Всю жизнь, словно жар неземного огня

оно день за днем источало меня.

 

И сердце, всё глуше стуча и больней,

вздыхает: «Зачем ты заигрывал с ней?

И в душу впускал, как любовник шальной,

себя не щадя в этой муке хмельной...»

 

Померкшее сердце, устало горя,

не знает покоя во мгле ноября...

И сам я, тревожным волненьем объят,

шепчу: «Не смотри на осенний закат…»

 

Осенние стансы

Всё прошло и всё пройдёт.

Лет большие числа…

Гулких дней унылый счёт —

много ли в нём смысла?

 

Жжёт сердечная игла

дружб, страстей, предательств…

Жизнь — азартная игра

странных обстоятельств…

 

Будем гнаться, как в кино,

за болотным зовом…

А запомним лишь одно

ласковое слово…

 

Где твой аленький цветок?..

Где огонь метельный?..

Кто печаль расслышать смог

песни колыбельной?..

 

Ствол, приставленный к виску…

Мерный счёт кукушки…

Автор «Слова о полку» —

безграничный Пушкин.

 

* * *

Метет метель на новый год,

моих печалей и невзгод

несметный рой — в былом пути —

стремясь бесследно замести.

 

Я с ними жил, они прошли

сквозь сердце, где снега мели,

сквозь золотой огонь души,

прошли, сколь память ни глуши…

 

И вот их больше нет со мной —

ушли в холодный мир иной.

И где-то бродят без меня

в беззвучных поисках огня.

 

Метет метель… И новый год

в холодный снежный мир уйдет

и унесёт во тьму с собой

всех дум моих печальный рой…

 

* * *

Ну что ж, дожил до января,

и даже, честно говоря,

уже почуял дух весны,

как дуновенье новизны

в сверканье снега поутру,

в плесканье флага на ветру,

в кричащей радости игры

объятой снегом детворы.

 

И вот, дожив до января,

на день короткий несмотря,

дышу надеждой на апрель,

на звон синичий, на капель,

на ранний, теплый луч в окне,

чтоб не угасла жизнь во мне,

и эта долгая зима

чтоб не свела меня с ума…

 

* * *

Темно-серая промозглая зима.

В четырех своих углах схожу с ума.

 

Целый день себе я места не найду,

голова больна и маюсь, как в бреду.

 

То мне кажется, что где-то плачет дочь

и зовет, а я бессилен ей помочь.

 

То почувствую, что мать совсем плоха,

и гоню тоску подальше от греха…

 

Я на воздух из квартиры выхожу,

по сырому снегу в сумерках брожу.

 

Хлесткий ветер бьет в лицо со всех сторон,

слышу гнущихся деревьев тихий стон.

 

Желтый свет течет из каждого окна,

и душа еще сильней напряжена.

 

Возвращаюсь к четырем своим углам,

а за стенкой у соседей пьяный гам.

 

Чтоб не слышать этот мат и этот крик,

телевизор я включаю — лишь на миг.

 

Там всё те же обезьяны пьют и жрут,

в микрофон похабным голосом орут.

 

Оказался, будто, я в чужой стране…

Боже милостивый, что же делать мне?!

 

Может, надо убежать куда-то прочь,

да, боюсь, убью кого-то в эту ночь.

 

Никуда мне от себя не улизнуть.

Знаю только: до утра уж не уснуть.

 

…За окном деревья голые темны,

все бездомные собаки смотрят сны.

 

И над городом парю я, как во сне,

отражением своим в ночном окне…

 

* * *

Этой ночи луна золотая

и сияющий снег под луной,

неприкаянный взгляд согревая,

мне подарят последний покой.

 

Будет город беззвездный и смрадный

душу в адские муки ввергать,

будет пламя тоски беспощадной

грудь мою день за днем прожигать.

 

В этом городе горьком и страшном

без любви я останусь один,

в этом мире чужом и продажном —

не дожить до последних седин.

 

Но в московском отчаянье грешном

мне приснится земли уголок,

где в просторе полей белоснежном

я от скверны очиститься мог.

 

Где рассеялась нервов усталость,

где сейчас ясной ночью бреду...

Вот и все, что для сердца осталось,

с чем в иную обитель уйду.

 

И в нездешнюю даль увлекая,

мне напомнят о грусти земной

в звездном небе луна золотая

и сияющий снег под луной...

 

* * *

После бури и ливня — покой,

после зноя — лесная прохлада…

Всё, что было на свете со мной,

мне, наверное, помнить не надо.

 

Это кто-то другой, а не я

канул в прошлое бесповоротно,

в безответных кругах бытия

он мелькнул предо мной мимолётно.

 

Он кого-то ласкал и любил,

то ли ненависть знал, то ли жалость…

Я об этом легко позабыл,

чтоб сердечная боль отлежалась.

 

Я не тот, кто ушёл, я другой.

И с собою не вижу разлада.

В снежном парке висит надо мной

после вьюги покой снегопада…

 

* * *

Я знаю: то Бог меня снегом занёс…

А. Блок

 

Всё пройдёт, всё пройдёт, всё прошло…

Ничего, никого не вернуть…

Чёрным снегом навек замело

в мерзлоте проторённый мой путь.

 

От любви до враждебных щедрот,

от мечты, что по жизни вела,

до последних сердечных невзгод —

всё ночная метель занесла.

 

Я смеялся и солнцем дышал,

слабых духом я вёл за собой

и не думал, не верил, не знал,

что метёт и метёт за спиной…

 

Всё былое сгорит без следа,

даже память умрёт в свой черёд,

и свершится мгновенье, когда

вечным снегом нас Бог занесёт…

 

* * *

«А снег идет, а снег идет…» —

пластинка старая поет.

И мой смурной недолгий век

прошел под этот светлый снег.

 

От детских лет до наших бед

ложился снег за мной вослед,

и сколько б лиц ни вспомнил я,

покрыта им вся жизнь моя.

 

А он идет… Под этот снег

никто не скажет мне вовек,

зачем вот так угасшим днем

струится он под фонарем?..

 

Никто не скажет, отчего

в извивах сердца моего

весь вечер тихо, без помех

кружится чистый, светлый снег?..

 

Третий снег

Первый снег — словно юность,

он растает как дым.

Вспомню в зимнюю лунность

то, что был молодым…

Так в отставшем вагоне

свет чуть брезжит во мгле…

Первый снег не догонит

никого на земле.

 

Снег второй, словно годы, —

то пуржит, то парит…

От ненастной погоды

он виски серебрит.

Снег второй, не стихая,

будет долго мести,

день за днем засыпая

все следы и пути.

 

Третий снег безобманно

сыщет нас всё равно,

беспричинно, нежданно

постучится в окно.

К нам напросится в гости:

мол, пришли холода…

…У креста на погосте

ляжет он навсегда.

 

* * *

Январь остался позади,

хоть снег поскрипывает хрустко.

Но странный ток шумит в груди —

и радостно, и тут же грустно.

 

Уйдет метели кутерьма

и ветра зябкое дыханье…

Но все ж — уходит не зима;

уходит жизни колыханье.

 

Холодных дней унылый бег

мы переносим, словно бремя.

…Вернутся в мир мороз и снег.

Но где ты будешь в это время?..

 

* * *

Вот и эта зима прожита,

вот и эта взята высота

на пути к запредельному свету…

Позади проливные снега,

и февральских заносов пурга,

и бредущая горечь по следу.

 

Первый мартовский день растопил

горький снег, что я сердцем испил

до краев за мертвящую зиму.

Жизнь ещё не иссякла в груди.

И нахлынет ещё — подожди —

то, что грезилось невозвратимо…

 

Запах трав и небес бирюза,

птичий гомон, ночная гроза —

всё опять, как и прежде, вернётся…

И в оттаявшем сердце моем,

зимним, долгим объятое сном,

неизбывное чувство проснётся…

 

* * *

Вот видишь — проходит пора звездопада,

и, кажется, время навек разлучаться…

...А я лишь теперь понимаю, как надо

любить, и жалеть, и прощать, и прощаться.

Ольга Берггольц

 

Когда приближается время прощанья,

рождается в сердце желанье прощенья.

И память не спрячется от предвещанья

со всем, что любимо, навек разлученья.

 

И знание главное свыше нисходит,

как надо любить до последнего взгляда,

когда за порой листопада приходит

в холодном безмолвье пора звездопада…

 

* * *

Мой месяц ноябрь и дождливая осень…

1996 г.

 

Березовый лист закружил в вышине,

кленовый — неслышно ударился оземь…

Ну вот и вернулись нежданно ко мне

мой месяц ноябрь и печальная осень.

 

Так рано смеркается день за окном

и свет загорается в окнах напротив!..

Печальная осень унылым крылом

сокрыла недавние красок щедроты.

 

Как листья, осыпались жизни года,

но первая осень всё длится и длится…

Зачем-то ведь это случилось тогда —

печальной порою на свет появиться…

 

И жребий мой свыше, как видно, таков:

с осенней печалью навек обвенчаться.

Единственно, с кем ни в каком из миров

разлучному мне никогда не расстаться…

 

* * *

Неизбежен жизни край,

безнадёжен бег ее —

раздавай, не раздавай

сердце смертное своё.

 

Всех живущих ждет свой час.

Всем рожденным дан свой век.

Мы уйдем, но после нас

не иссякнут дождь и снег.

 

Не исчезнет запах трав,

шелест листьев, песнь скворца…

И бессмертно, мрак поправ,

сохранится свет лица —

 

в снимке на стене твоей,

в долгой памяти людской…

На кругах Вселенной всей

этот свет один такой…

 

Жизнь бушует в лоне дня.

Лес щебечет по весне…

Если вспомните меня,

помолитесь обо мне.

 

Вечерний свет: Поэма

Ее лесов безбрежных колыханье...

М. Ю. Лермонтов

 

I

Люблю осенний дождь

в вечернем полусвете,

когда бредешь один

аллеей золотой,

и кажется тебе —

уже никто на свете

здесь, на сырой тропе,

не встретится с тобой.

 

Бредешь один, шурша

опавшею листвою,

и хочешь, чтоб еще

продлился дивный час

дождливой тишины,

объятой полутьмою,

чтоб этот полусвет

прекрасный не угас.

 

Что вспомнится тебе?

Тоска ли вдруг объемлет?

Иль некая печаль

разбудит боль души?

Но сердце не грустит,

оно покою внемлет,

и сладостный восторг

разлит во всей тиши.

 

Дождь шелестит в листве,

течет по темной хвое,

осенний мелкий дождь,

не знающий конца.

И небо надо мной —

размытое, седое,

но от холодных брызг

не прячу я лица.

 

И грезится, что мне

нет ничего дороже

счастливых тех минут

в вечерней полумгле...

Промокнув и устав,

домой вернусь, и все же —

не в силах усидеть

в уюте и в тепле.

 

И я опять пойду

бродить среди деревьев,

застыну у пруда,

подернутого сном,

и буду вдаль смотреть,

где в сумерках деревня

подмигивает мне

малиновым окном.

 

И в этой тишине

не слышишь, как ни странно,

ни гула поездов,

ни грохота машин.

И думаешь — вот миг

единственно желанный,

и помнишь целый год

лишь этот миг один:

 

дождливый полусвет,

межлиственную просинь,

что тает на глазах,

переходя во тьму...

Я осенью рожден...

Как мне отрадна осень!

Как сладко слиться с ней

и сердцу, и уму!

 

Пусть годы утекут,

пусть я в своем скитанье

за тридевять земель

когда-нибудь умчусь, —

покуда вижу я во мгле

ее мерцанье,

я родины своей

любить не разучусь.

 

Покуда на земле

она в лицо мне дышит

и свежестью своей

мне серебрит виски,

родную песнь лесов

душа моя расслышит

и не захочет знать

ни страха, ни тоски.

 

II

Я помню домик наш

в глуши пристанционной,

одним своим окном

он упирался в лес.

Цветущий и грибной,

и снегом занесенный,

о, сколько мир лесной

мне подарил чудес!

 

Он с первых дней моих

стал самой главной школой,

родительским крылом

и лучшею из книг.

Вникал я в шум его

то грустный, то веселый,

и птиц распознавал

загадочный язык.

 

И с детских лет в меня

навек запасть успели:

дурман лесных болот

и скошенной травы,

крапивы горький дух,

осенний запах прели,

пуховых камышей

и сброшенной листвы...

 

Не потому ль, что я

крестьянского сословья, —

в себя впитал и вновь

я впитывать готов

спокойную красу

родного Подмосковья,

его лесных озер

и луговых цветов...

 

Кончался летний день,

и солнце красным шаром

висело меж берез,

даря холодный блеск;

и, будто изнутри

охваченный пожаром,

сквозь лиственную дрожь

просвечивался лес.

 

И я входил в него —

в примолкший, жутковатый,

повергнутый во мрак

за несколько минут.

И, непонятным мне

предчувствием объятый,

я ждал, когда во тьме

деревья оживут.

 

Я ждал, когда они

потянутся друг к другу,

когда одно из них

ветвями поведет;

листвою шелестя,

оно пойдет по кругу,

ну а за ним и все —

вольются в хоровод.

 

Качаясь широко

и крылья подымая,

они вокруг меня

закружат всё быстрей,

и к звездным небесам

взлетит их песнь лесная,

и яркий синий свет

вдруг брызнет из-под пней...

 

Стою, заворожен,

не ведая испуга,

гляжу, едва дыша,

на танец их ночной...

Но кто-то за рукав

потянет к цепи круга,

лаская мне лицо

холодною листвой.

 

Захватит, увлечет

в неистовом круженье,

играючи, легко

поднимет над собой...

То время утекло...

И только в упоенье

все так же я во сне

летаю над землей.

 

III

Я помню теплый дождь

в сентябрьской полудреме

осин, одетых в медь,

желтеющих берез...

Внезапно сжалась грудь

в неведомой истоме,

когда мелькнула прядь

льняных ее волос...

 

Ровесница моя...

Что было в ней такого?

До пояса коса

да глаз голубизна...

Ей о своей любви

я не сказал ни слова.

Но мне открылась вдруг

иная новизна.

 

Случайно ль вспомнил я

ненужную подробность?

Как знать... Но с той поры

я начал узнавать

в природе — и любовь,

и скрытую способность

сочувствовать, жалеть

и сопереживать.

 

Грустил я — и она

мне тихо отзывалась,

вдыхала в сердце мне

свеченье доброты.

Когда ее душа

с моей душой сливалась,

то проникал я в смысл

нетленной красоты.

 

Как будто предо мной

вставал прекрасный облик,

что мудрость и любовь

земли

в себя вместил...

И чувствам молодым

я находил в ней отклик,

как из людей ни в ком

еще не находил.

 

Природа... Чистый свет

над головой струится...

Нет, друг у друга нас

теперь уж не отнять...

На этой вот земле

я должен был родиться,

чтоб мы всегда могли

друг друга сохранять.

 

Земля моих отцов,

российская равнина,

лесная благодать

и луговой простор! —

Где после гроз любых

приветят, словно сына,

единственное — что

мой не насытит взор.

 

Пусть праздные слова

теперь звучат нередко,

но сознает земля,

кто не изменит ей...

Всей плотью, всем собой

и всею кровью предков

навеки я сращен

с родной землей моей.

 

IV

Вновь накатили вы,

мои воспоминанья.

Не тороплюсь ли я

итоги подводить?

Иль это грустный дождь

и трепет увяданья

смогли во мне на миг

печаль разбередить?..

 

Но сердце не грустит,

оно покою внемлет.

О прожитых годах

в нем сожаленья нет.

Взгляд по небу скользит

и радостно приемлет

дождливой тишины

осенний полусвет.

 

Дождь шелестит в листве,

течет по темной хвое,

и так приятно мне

разглядывать с тропы,

как рассыпает клен

круженье золотое,

как сбрасывают медь

безмолвные дубы.

 

Бреду один, шурша

опавшею листвою,

и у судьбы прошу,

чтоб не кончался час

осенней тишины,

объятой полутьмою,

чтоб этот чистый свет

в душе моей не гас.

 

Мой век: Поэма

Мой истекает натруженный век…

Падает, кружится медленный снег.

Небо январское серо, как дым.

А ведь и я тоже был молодым.

В песенном сердце лелеял мечту,

верил в людей и земли доброту.

Был я улыбчив, и смел, и красив,

звонко насвистывал лёгкий мотив.

Был не однажды влюблен и любим,

дальней звездой для чего-то храним.

 

Падает, кружится медленный снег…

Сбывшийся, мой истончается век.

Лица любимых мерцают вдали…

В добрых ладонях цветущей земли —

мать молодая, веселый отец,

за руку с ними — счастливый малец…

Бабушка, дом возле речки, забор,

крик петуха и за речкой — простор,

синий простор травостойных лугов

с утренним топотом конских подков…

 

Падает, кружится медленный снег…

Каплет сквозь пальцы истаявший век…

Сельская школа, дорога сквозь лес,

первый неясный к стихам интерес…

Первый неведомый трепет в груди…

Взглядов касанье — еще впереди…

Прикосновенье несмелой руки,

холод незрячий сердечной тоски —

это еще впереди… Но уже

странное что-то проснулось в душе…

 

Падает, кружится медленный снег…

Невозвратимо уходит мой век…

В юной душе тот волнительный свет

рано проснётся и тяжестью лет

так и не будет погашен в груди…

Сколько томиться ему впереди!

Сколько ему впереди прожигать

чуткое сердце!.. Но этого знать

сердце не может, и трепетный свет

будет в нём биться в немилости лет.

Падает, кружится медленный снег…

 

Всё, что запомнил остывший мой век,

будет всю жизнь отражаться в глазах,

в ранних и самых последних стихах —

первой любви сумасшедшая новь,

снов полуявных кипящая кровь,

будней солдатских немая тоска,

нежная — девушки в белом рука…

Север, Сибирь, бездорожье тайги,

холод сердечный всё той же тоски…

 

Падает, кружится медленный снег…

Полон и встреч, и свиданий мой век…

Стройки страны, газопровод, КамАЗ —

с грустной улыбкой всё вижу сейчас…

Шумной столицы томительный зов,

окна построенных мною домов…

Гвалт общежитий, бессонных ночей,

бред коммунальных драчливых гостей…

Первая книжка стихов… И потом

жизнь и работа в значенье ином…

 

Падает, кружится медленный снег…

Всё, что впитал мой безудержный век,

не растворилось в распутице дней,

слилось с дорогой упрямой моей.

…То ли судьба нас свела, то ли рок,

то ли настал предначертанный срок, —

встретились мы. И была мне она,

как на безоблачном небе луна,

словно на утренней зорьке звезда,

будто в степи ключевая вода…

 

Падает, кружится медленный снег…

То, что ушло, не утратил мой век…

«Будешь мне другом?» — спросила, и вот

резкий дороги моей поворот

тут же случился… Но дружба её

перерожденье познала своё.

Как и всегда на земле меж людьми:

дружба — бессильный соперник любви.

Вот и сказала метель февралю

это горячее слово: «Люблю»…

 

Падает, кружится медленный снег…

Всё сберегает усталый мой век.

Слово «люблю» никуда не уйдет,

не источится во мгле, не замрёт,

будет сиять, словно месяц в ночи,

сколько ему ни прикажешь: «Молчи!»

Смерти не зная, оно и теперь

после немыслимо страшных потерь

дышит мне в душу и плачет с мольбой:

«Не забывай, кем мы были с тобой…»

 

Падает, кружится медленный снег…

Памятью бережной дышит мой век.

…Нам на просторах ушедшей страны

быстрых пять лет были с нею даны.

Эти пять лет невозможной любви,

как в невозможности ни назови

нашу любовь — со слезами и без…

Годы ушли. С невозвратных небес,

чувствую, смотрит она мне вослед,

может, с укором, а может быть, нет…

 

Падает, кружится медленный снег,

лёгкой слезой оживляя мой век…

Вновь отклонилась дорога моя.

Где вы, былая страна и семья?

Где престарелая мать? где жена?

Всё отняла нежилая страна.

Город, что строил с азартом лихим,

стал мне каким-то несносно-чужим…

Новая жизнь всё жесточе ко мне

в этой всё больше нерусской стране…

 

Падает, кружится медленный снег,

маревом белым туманя мой век…

Бабушка, мать и далёкий отец

скрыты под ним. И на сердце рубец

долго заснуть не дает по ночам.

Стал я привязан ко многим врачам.

Тише, грустней и спокойней стихи.

Прошлые льются сквозь душу грехи…

В церкви молюсь за себя и за дочь,

всем, чем могу, ей пытаясь помочь.

 

Падает, кружится медленный снег…

Был и опасным, и жёстким мой век.

Шел я дорогой своей до конца —

с ложью в борьбе, не теряя лица,

с горькой любовью к России своей,

с мужеством смертным ее сыновей,

с грозной тоской матерей и отцов

тех беспощадных военных годов.

И, безогляден и верен себе,

сердце измучил в любви и борьбе.

 

Падает, кружится медленный снег…

Смотрит в себя постаревший мой век.

Что же увидел он там, в глубине,

там, где с улыбкой грустят обо мне

бабушка, мать, и отец, и родня,

все, кто любил в этом мире меня?..

Век мой уставший, остывший на треть,

главное всё же сумел разглядеть.

То, что на свете зовется судьбой —

неистребимой мечтой золотой…

 

Падает, кружится медленный снег…

Долгой мечтой награжден я за тех

предков моих, кто на отчей земле,

в городе, в хуторе и на селе

строил, пахал, и страдал, и любил,

чтобы мой век наконец-то пробил

толщу времён, и для вечно живых

слово свое я сказал вместо них —

мёртво забытых, потерянных, всех,

в землю ушедших под медленный снег…

 

…Вот и сказала метель февралю

это печальное слово «люблю».

Время пойдёт незаметно к теплу.

Век мой покатится в белую мглу.

Голос оттуда всё бродит за мной:

«Не забывай, кем мы были с тобой…» —

той, что на утренней зорьке — звезда,

той, что в степи — ключевая вода…

Но не желаю сливаться я с ним,

Божьим дыханьем пока что храним.

Слово замолкнет, и бренный мой век

скроется тихо под медленный снег…

 

Эпилог

В грустной душе не угасли стихи —

видно, не все искупил я грехи…

Сколько потерь надо мной пронеслось!

Самое главное в жизни — сбылось.

Самое главное — вот же оно:

слово, что вольному сердцу дано.

Видно, удачливым был я рождён:

духом свободным мой век награжден —

неистребимой мечтой золотой,

той, что ведома далёкой звездой...

30 января — 3 февраля 2022