Надежда Мирошниченко. Стихотворения

 

Надежда Александровна Мирошниченко — поэт, прозаик, педагог и общественный деятель, народный поэт Республики Коми. Творчество Надежды Мирошниченко глубоко связано с русским Севером, его традициями и характером жителей. Её умные, патриотичные, мягкие и лиричные стихи — о родине и Севере, любви и женской судьбе, памяти и истории, о народе, вере и милосердии, о совести, достоинстве и правде, о культуре и преемственности. 

     Читателям

Я не могу так просто умереть.

Я в вас должна взойти — и состояться.

Мне с вами ошибаться и уметь.

Мне с вами плакать, а потом смеяться.

И эта сила страшная в душе,

и эта нежность, жгущая, как пламя, —

все — вам и все — от вас.

И мне уже не разойтись и не расстаться с вами.

Вы родственники мне, моя родня.

Горжусь я вами и за вас краснею.

И если б вы не поняли меня,

я б научилась говорить яснее.

Но если ты, читатель, мой двойник,

настаивать начнешь на предисловье

к стихам и если будут ждать от книг

пустой документальности злословья,

то грош цена любой моей беде,

любому взлету и паденью тоже.

Пускай меня сожгут на высоте

или добьют у самого подножья.

Надежда Александровна родилась 3 июля 1943 года в Москве в семье служащих, родовые корни писательницы уходят на Брянщину. Первые шаги в поэзию сделала благодаря матери, обладавшей литературным талантом и развившей любовь к творчеству в своих детях. В 1949 году семья переехала в Сыктывкар, здесь в 1960 году Надя окончила среднюю школу № 14. С 1959 по 1964 год обучалась на филфаке педагогического института. В 1964 году успешно завершила обучение на филологическом факультете Коми педагогического института по специальности «Русский язык, литература и английский язык». С 1964 по 1967 год преподавала английский язык в средних школах. Позже сменила сферу деятельности и перешла в журналистику: трудилась диктором на телевидении, корреспондентом газеты «Молодежь Севера» и редактором в Институте языка, литературы и истории Коми филиала АН. Была корреспондентом Сыктывкарского телевидения (1967–1969), республиканских газет «Молодежь Севера» (1968–1974) и «Красное знамя» (1974–1975, 1977–1979). С 1975 по 1977 была помощником режиссера в республиканском музыкальном театре. С 1979 по 1981 год — литературный консультант Союза писателей Коми АССР, в дальнейшем на педагогической работе на гуманитарном факультете Ухтинского государственного технического университета в звании доцента.

С 1977 года — член Союза журналистов СССР, с 1981 года — член союза писателей СССР. С 1999 года член Правления Союза писателей России. Многие годы вела литературное объединение под названием «Сыктывкарская мастерская» при республиканской газете «Молодежь севера», из стен которой вышли многие известные писатели-современники республики. Член редколлегии международного журнала «Мир Севера». В 1990 году стала инициатором создания общества «Русский дом», а в 1997 году стала председателем этой республиканской общественной организации. В 1999 году Н. Мирошниченко была избрана членом-корреспондентом Петровской академии наук, тогда же вошла в состав правления Союза писателей России. Является ответственным секретарем Коми отделения Всемирного Русского Народного Собора. Восьмой год ведет творческий семинар в УГТУ (г. Ухта). Доцент кафедры «Связь с общественностью» гуманитарного факультета Ухтинского государственного технического университета.

Первые ее стихи посвящены детству, опубликованы в 1961 году в газете «Красное знамя». Мирошниченко пришла в литературу в 1970-е годы, хотя ее своеобразный поэтический голос проявился уже в коллективном сборнике «Перекличка» (1966). В 1966 году поэтические произведения Мирошниченко были опубликованы в газете «Молодёжь Севера», а в 1975 году вышел первый литературный сборник её стихов «Назовите меня по имени». Первая книга сразу привлекла к себе пристальное внимание читателей и литературной общественности, Надежда Александровна вошла в литературу как яркий талантливый автор. Стихи были проникнуты свежим восприятием мира, яркой образностью. Корни ее поэзии уходят в коми и русский Север, в национальные традиции и характер северян — прямой, открытый, добрый, нередко резкий. Лирическая героиня в первых сборниках открыто и эмоционально вступает на путь поиска и обретения собственного поэтического и женского «я» как единого целого в мире жизненного круговорота, ее желание обрести свое поэтическое имя направлено на осознание своей миссии, обретение смысла своего поэтического дара. Начиная с первого сборника, лейтмотивами становятся женская судьба и соперничество с мужчинами за право быть равной, за публичность «женского голоса». Постепенно от сборника к сборнику усиливается публицистичность и философичность поэтических текстов, начинает звучать тема памяти и воспоминаний. Перед читателем предстает самобытный, размышляющий поэт, публицист, который без страха и внутренней скованности ведет постоянный диалог с собой, с мужскими стереотипами, с внешним миром. Поэт не боится своих мыслей, она заявляет о своих чувствах, высказывает свое мнение, дает оценки. Читатель ощущает внутреннюю силу, самобытность, притягательность ее лирической героини.

Стихотворения Надежды Мирошниченко — умные, патриотичные, но в то же время мягкие и лиричные. Поиск ответов на вечные вопросы о жизни и смерти приобретают от сборника к сборнику все более философичные черты. Одна из особенностей стихов связана с отсутствием лирических пейзажных зарисовок, но поэт живо воспринимает все оттенки календарных сезонов, отступая от традиционных пейзажных штампов вводит флористические детали (черемуха, флоксы, яблоневый сад, клюква) или признак состояния природы, передающий тонкую психологическую характеристику внутреннего состояния лирической героини, ее эмоции. Стихи Надежды Мирошниченко отличаются глубоким лиризмом, искренней любовью к родному краю и философским осмыслением человеческих судеб.

Произведения Мирошниченко публиковались в таких журналах как: «Литературная газета», «Наш современник», «Молодая гвардия», «Дон», «Север», «Юность», «Подъём». Вышли её поэтические и литературные сборники: «Все кончается добром» (1984), «Сыктывкарский вариант» (1986), «Зачем не сберегли» (1989), «Русское сердце» (1996), «Трудная книга» (2002), «Белая сотня» (2006; в 2007 году за эту книгу Мирошниченко была удостоена Большой литературной премии России), «О любви» (2008). В 2013 году вышло собрание поэтических сочинений в трёх томах. В 2018 году вышел сборник стихов «Полёт невозвратимый», за который она была удостоена Литературной премии имени Альберта Ванеева. Вышло двенадцать сборников стихотворений. В 2019 году стихи Н. А. Мирошниченко были включены в российский «День поэзии», а на пленуме Союза писателей России она была названа среди десяти выдающихся русских поэтов конца XX века. На её стихи написаны песни и романсы.

На каждом этапе поэтического творчества все сильнее ощущается ее кровная сопричастность к судьбе Родины. С приобщением к русским святыням, с осознанным пониманием роли русского православия связаны все события ее личной и публичной общественной жизни. Для Мирошниченко прошлое и будущее Родины — это и ее настоящее. Свои чувства и саму жизнь она пропускает через себя и «выливает» их на белые бумажные страницы. Ее стихи заставляют думать и сопереживать и никого не оставляют равнодушным. Больше всего, по ее признанию, она любит свой край, свою тихую республику, хотя побывала во многих странах мира и многое повидала. В. Лютый: «Стоит специально оговорить три главные темы в ее творчестве: Родина — любовь — беда. При этом в тематическое русло отчего края непротиворечиво укладываются две другие позиции: любовь и беда.» Надежда Мирошниченко склонна обращаться к Родине или к Руси напрямую, не рисуя их или определяя исподволь, а обращаясь как к собеседнику. Для ее поэзии собеседник — это возлюбленный, Русь, история русская, русский человек, конкретное место (город, роща, поле, небо), встреченный на пути прохожий... Даже в уединении она не абсолютно одинока («Я с одиночеством наговорилась...») — такой ассоциативный, провиденциальный собеседник у нее есть всегда.»

Многие строки её стихов посвящены близким и родным людям, маме, сестре, мужу, детям. Сестра Наташа стала переводчицей. В 19 лет Надежда встретилась с будущим мужем, донским казаком Анатолием Алексеевичем Федуловым, ему тогда было чуть больше 23-х. Через год поженились. 

Надежда Александровна вспоминает: «Жить в браке надо долго, чтоб научиться прощать и надеяться. Самое трудное первые годы. Главное верить друг в друга. Мы оба дети войны. Когда мы поженились, Толя только что окончил военное училище ракетчиков, но т.к. тогда прошла большая хрущёвская демобилизация, он как техник, имевший красный диплом, был направлен в наше Управление Гражданской авиации. Я училась в те годы на третьем курсе КГПИ. В Сыктывкаре я живу с шести лет, с 1949 года. И мы знаем, что имели ввиду наши мамы, говоря: Только б не было войны!» Надежда была счастлива в течение всей своей семейной жизни. Счастлива детьми, сыном Сергеем и дочерью Мариной, и внуками. По ее словам, все в её семье — с любовью и совестью. Любимого мужа, авиаинженера и охотника, не стало 20 июня 2013 года, за 14 дней до 70-летия Надежды и за полтора месяца до золотой свадьбы.

Обаятельная женщина, человек открытый, добрый, прямой, проводит много встреч с читателями, увлекательно рассказывает о своей жизни, творчестве, общественной деятельности. Вдохновение само находит Надежду Александровну в любое время дня и ночи. У нее замечательные, умные, талантливые друзья, писатели и поэты, которых она очень ценит и любит. Одни живут рядом, другие далеко, поэтому встречи и переписка с друзьями всегда радуют и вдохновляют. В одном из интервью Надежду Александровну спросили: «У Вас плотный график. Где берёте силы?». И она ответила: «От любви». Действительно, наверное, поэтому душа поэта прекрасна и наполнена смыслом, а искренность и открытость чувствуются в каждой фразе. «Если мне надо, я не устану никогда, и на отдых хватает 15 минут», — сказала поэт. На вопрос о том, знакомство с какими людьми повлияло на ее жизнь, Надежда Александровна среди других назвала писателя Валентина Распутина, любимым поэтом — А.С. Пушкина, потому что «совпадает с ним по многим позициям», близко поэту и творчество Сергея Есенина. «Мой любимый поэт Пушкин. Выше этого поэта у нас никого нет. Конечно, Федор Тютчев, Евгений Баратынский, Николай Заболоцкий. Люблю поэтов-философов и всё хорошее. Я слежу за поэзией. Из наших поэтов, люблю творчество Андрея Попова». Пожелания читателям: «Любите поэзию и друг друга! Любовь — это труд, богатство и щедрость души. Полюбите друг друга, полюбите и поэзию».

Талантливый человек заслуживает большого уважения и множества наград:

Член Союза журналистов СССР. Заслуженный работник Республики Коми, Заслуженный работник Республики Коми (1995). Народный поэт Республики Коми (2009). Заслуженный работник культуры Российской Федерации (2010 — «За заслуги в области культуры и многолетнюю плодотворную работу»)

Медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени (2004 — «За многолетнюю плодотворную деятельность в области культуры и искусства»)

Медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» I степени (2021 — «За многолетнюю плодотворную деятельность в области культуры и искусства»)

Государственная премия Республики Коми имени И. А. Куратова в области литературы (1996 — За книгу «Русское сердце»)

Премия Союза писателей России и Республики Саха (Якутия) «Северная звезда» (1997)

Большая литературная премия России (2007 — за книгу стихов «Белая сотня»)

Международная премия Славянской Академии литературы и живописи «Серебряное перо» (2012)

Литературная премия имени Володина (2012 — за цикл стихотворений «Русские сердца»)

Премия Правительства Республики Коми в области литературы имени И. А. Куратова (2015)

Премия «Российский писатель — 2018» в номинации «поэзия» — за поэтические произведения «Здравица», «Об этом-то и речь» и «Грань за гранью…»

Литературная премия имени Альберта Ванеева за (2018 — «за книгу стихов «Полёт невозвратимый»)

Премия журнала «Наш современник» (1996)

Премия еженедельника «Литературная Россия» (1996 — «за статьи по русскому вопросу»)

Лауреат сайта «Российский писатель» (2017, 2019, 2020) и многих других.

Её слова: «В свой народ я верю и буду ему служить сколько смогу…», поэт добавила: «Верю, служу, радуюсь, живу, люблю, Бог в помощь нам всем».

В одном из интервью Надежда размышляет она о своей жизни, о предназначении поэта, о месте русского человека на Земле: «...И нельзя же нас только потреблять и использовать лишь для того, чтобы мы помогли всем выстоять в очередной беде, спасли армию, были главной рабочей силой... Давайте и мы, русские, будем думать о том, что от нас зависит многое. С годами я пришла к выводу, что мы во многом виноваты сами, потому что полюбили страдать и разлюбили делать. Нам надо только проснуться, объединиться, обратить внимание всех народов российских на государствообразующий народ, поверить в свою силу…

...У меня было около трёх тысяч выступлений по всей России от лагерных зон до академгородков. Аудитории разные, а русские люди везде одинаковые, задают один и тот же вопрос: что нам делать? Я им говорю: прежде всего, иметь в себе совесть. Спросить у себя: почему я не хожу в церковь? Не поддерживаю людей, которые занимаются возрождением Отечества? Что происходит с моим ребёнком? Как на него действует телевизор? Найди ключик к его сердцу — и ты первый поможешь ему. Очень многого мы не делаем сами. Сегодня действительно времена конца Света — идут два разрушения. Первое: активное сопротивление возрождению русской православной церкви, насаждение сотен сект. И в результате — тотальное разрушение русского Божьего языка, перевод его на язык нечистых сил. Матом говорят и пишут на языке, на котором должны говорить о Боге и о самом Главном в жизни. Славянская азбука была разработана для перевода Божьих книг, Божьего высокого знания, она несла свет Христовой истины, поэтому русский язык — язык народа, принявшего и создавшего высшие духовные ценности. Второе: идёт осквернение образа Отца — не только Небесного, но отца в семье. Сейчас в обществе женщина — лидер, а это неправильно. Мальчик с детства не воспитывается мужчиной, ему внушают, что у всех равные права. Ты же можешь этому всему противостоять в своей семье. Кроме того, русский, сделай что-нибудь хорошее для русского. Но что странно: какими бы мы ни были плохими, а все — чеченцы, азербайджанцы, грузины, армяне, таджики, узбеки, киргизы — едут именно к нам…Да мало ли кто?! Теперь уже и китайцы. Значит, что-то же есть в этой моей великой стране, в этой Родине моей восхитительной?

...Поэзия — это способ жить, она рождается из всего. Во-первых, из генетической одарённости. Моя мама писала папе письма в стихах, она могла стать блестящим писателем, и если бы не была дочерью врага народа, наверное, вовремя получила бы литературное образование. Она посылала свои произведения в журнал «Работница», откуда поступил ответ: нужно учиться, потому что есть большой талант. Но мама размышляла: куда учиться? Уже сорок лет. Это сейчас сорок лет — возраст самый работоспособный и талантливый, а тогда… Значит, жизнь наша всё-таки улучшилась, несмотря ни на что. Во-вторых, мне очень повезло с учителями. Я стала ездить в Москву, знакомиться с живыми поэтами, слушать их, читать им свои стихи. Позже в республике Коми я создала литературное объединение для молодых. Сейчас многие наши 45-50-летние поэты — члены моего литобъединения. Я живу служением людям через слово, я наш народ люблю, потому что у меня есть примеры подвижников, ситуаций, противостояний, побед... Моя мама воевала медсестрой на Хасане, отец мужа прошёл всю Великую Отечественную, награждён двумя орденами Ленина… Всё это есть во мне. В бытовом плане мы живём по-среднему, как весь мой народ, и я рада этому, потому что, если бы я жила богато, может быть, такой не была. Я нормальный русский человек: знаю, что такое, когда нет денег до зарплаты, как сварить борщ из топора, как быть стильной и красивой, когда в кармане 350 рублей. Мне приятно быть женщиной, которая несёт образ Женщины.

...Надо уметь любить. Я всем людям, которых люблю, признаюсь в любви и троекратно их целую. Неизвестно, куда нас отправят в той жизни, а в этой я хочу успеть поцеловать всех, кого люблю и кто мне дорог. Я НАС ЛЮБЛЮ. Люблю Бога, Родину, свою семью, свой народ, поэзию, я люблю сибиряков от чистого сердца. Дорогие мои, не потеряйте отношения к себе как к бессмертной нашей ценности. Вы — один из символов русского народа, его непобедимости, святости, трудолюбия, упорства, победоносности!»

 

Фирменный рецепт от Надежды Александровны «Папины лепёшки»: «Тесто готовится на воде, немного соли, на семью берется 2 стакана муки. Замешиваем крутое тесто, раскатываем до тонкого пласта, как для пельменей. Растопить ложку сливочного масла и смазать всю поверхность пласта. Скатать в рулон и разрезать на части 7-8 см. Теперь кусочки теста скатать в тугие шарики и тонко раскатать их, тоньше, чем на пельмени. Всё, каждая штучка — это одна лепешка! В сковороду наливаем много масла, раскаляем и быстро жарим, почти сразу переворачивая лепешку на другую сторону. Сразу подаем к столу и едим горячими. У холодных уже нет того аромата и вкуса. Поэтому, если тесто осталось, надо обмакнуть шарики в муку, положить пакет и оставить про запас в холодильнике.

Еще люблю готовить вареники с творогом, с вишней. Мои любимые вареники из жаренной на подсолнечном масле кислой капусты. Как сварите, растопите сливочное масло и полейте. Люблю разные салаты. Самый вкусный и простой салат с вареной свеклой, когда все смешивается с орехами и майонезом «Провансаль»».

 

Источники:

https://журнальныймир.рф/sites/zhurmir/files/pdf/podiem-2023-7-69.pdf

https://nebrk.ru/biografii/id/80

http://www.rusvera.mrezha.ru/545/7.htm

https://vk.com/id175849770

 

Предлагаем читателям познакомиться с ее творчеством поближе.

 

О, русская литература!

А где рождается печаль?

Не та, которая бессмертна,

А та, что радуга в ночах,

Но только лишь другого цвета.

 

Но та, которая из ВНЕ

И будничного, и простого.

Которая сама во мне

Цветёт, как отблеск, вересково.

 

О, вереск! О, Маршак! О, Бернс!

О, Женщина! (но баба — дура).

Как много в сердце злачных мест!

О, Русская литература!

 

* * *

«Выразить чувство,

Значит овладеть им»

Евг. Боратынский

 

Чтоб написать хорошие стихи,

Вы на любви тогда поставьте точку.

И дальше можно плакаться в платочки

Над страстным вдохновением строки.

 

И Боратынский — он жесток, но прав.

И потому особенно печально:

Когда из чувства исчезает тайна,

То на любовь не остаётся прав.

 

Пушкин пропущен…

Пушкин пропущен, и Пущин не вычитан.

Время безвременья, Ярмарка времени.

И соловей за ненадобность выщелкан.

И пустотою идеи беременны.

Блекнет Вселенная, с таинством схожая:

В ней и разгадка и суть мироздания.

Время безвременьем обезнадёжено.

Что будет дальше, не скажешь заранее.

 

Взгляд, как подгляд, по субъекту, по теме ли.

Падают звёзды во рвы рукопашные.

Колокол бьёт грозным гулом по темени,

Да измельчали молитвы домашние.

Всё нам казалось: отсталая Классика.

Русское Слово, пою тебе Здравицу!

Время настало кончать беЗобразие.

Здравствуйте, Пушкин! И Пущин проявится.

 

* * *

Мне не хватало в Пушкине меня.

И мама меня умная корила.

Она мне с огорченьем говорила:

Подумай, кто, мол, ОН! И кто, мол, я.

 

А я была румяна и бела,

Как лёгкая пуховая подушка.

И верила: меня бы понял Пушкин,

А мама моя вот не поняла!

 

Но тайну мне открыла западня,

Которая на волю не пускала,

Что не хватало мне во мне меня.

А Пушкину всего в себе хватало.

 

* * *

О, юный Пушкин, в мире есть Дантес.

И он дождется рокового часа.

Но это после, а пока ты здесь,

Ты ни на миг от нас не отлучайся.

 

О, юный Пушкин, в мире кавардак.

А после будет тяжелей и хуже.

Придет Есенин. Жаль, но это так:

Все повторится, яростней, к тому же.

 

О, юный Пушкин для меня одно

Успокоенье и для всей Отчизны,

Что нам твое бессмертие дано.

Но это меньше, чем денечек жизни.

 

Но это после. А пока ты здесь,

Ты ни на миг от нас не отлучайся.

Но, юный Пушкин, в мире есть Дантес.

И он дождется рокового часа.

 

* * *

Спасибо, Пушкин, что у нас вы есть.

Что третий век нам славой ваша честь.

Что за бессмертье прятаться не стали.

Что неуютно вам на пьедестале.

 

Спасибо, Пушкин, за былые лета,

Когда не троне слушали поэта

И в назиданье нынешним векам

Приравнивали стих его к полкам.

 

Спасибо, Пушкин, что любить умели,

Что за НЕЁ погибли на дуэли.

Неважно нынче, кто там виноват:

Ему — забвенье! Пушкину — виват!

 

И кто на чём сегодня ни летает,

Мне вашего полёта не хватает.

И сколько их по вашу душу было,

А вот про них Отечество забыло.

 

* * *

Да здравствует НАШЕ ВСЁ!

 

Я так опустилась,

что даже с врагами беседую.

От счастья не слепну. Последний пятак берегу.

Но это пока исповедую жизнь я оседлую.

А кончится лето, и больше я так не смогу.

 

А мне говорили, что Пушкин — язычник.

Мне верится.

Конечно, язычник: он понял и женщин, и птиц.

Ему до сих пор улыбается каждое деревце

И каждая девица светится из-под ресниц.

 

На донышке осени щедрого солнца величество.

Шуршат листопады, как тысячи будущих книг.

Да здравствует Слово! Его волшебство и язычество.

Язычество Пушкина в том, что он создал язык.

 

Постскриптум

Туда — не надо: там Дантес!

Туда не надо!

Я вижу: новый Пушкин здесь.

Он с нами рядом.

 

И рядом золотая цепь

И кот учёный.

И рядом — роковая цель

У речки Чёрной.

 

И тридцать три богатыря

Вошли на берег.

Напрасно, честно говоря:

Он им не верит.

 

И наши все слова — не впрок:

Он их не слышит.

И Он готов взвести курок.

И смерть всё ближе.

 

Мгновение, остановись!

Прошло мгновенье,

И через миг простятся Жизнь

И Вдохновенье!

 

И не случается чудес:

Бессмертье рядом…

Я зря печалюсь: там — Дантес!

Туда — не надо.

 

* * *

Когда мы с Пушкиным вдвоём молчим о счастье,

Он думает о Натали, а я — о Толе,

Не говорите, что к Нему я не причастна.

Вы не поймёте всё равно. А он бы понял.

 

Когда мы с Пушкиным вдвоём молчим о жизни,

Он — о России, и о ней я тоже,

Так лучезарны мысли об Отчизне,

Что — кровь по жилам. А мороз — по коже.

 

Когда мы с Пушкиным вдвоём молчим о смерти,

Он не боится помолчать об этом.

А я боюсь. Она, как ложь в конверте.

Как лето, исчезающее в Лету.

 

И потому я возвращаюсь часто

К молчаньям нашим, как к причастью, что ли.

Когда мы с Пушкиным молчим о счастье,

Он думает о Натали. А я — о Толе.

 

* * *

А к Пушкину снова я осенью этой не выбралась.

К Есенину — тоже. А всё-таки общим был путь...

Куда б я ни шла, то ли в солнечный день, то ли в изморозь,

Они где-то рядом шагали, поодаль чуть-чуть.

 

Они то смеялись, то спорили громко и весело.

Я даже слыхала — о чём, и сияла душа.

И были мы трое как будто друг другу ровесники,

И верили в Русь. И казалась нам жизнь хороша.

 

Я это потом утешала себя: это выдумка.

И всё понарошку. И, девка, кончай-ка дурить.

Такого пока, мол, на белом-то свете не видано.

Но так, как они, кто ещё-то умел говорить?!

 

* * *

Давай поедем на метро,

Втроём, к тому же.

Всё после Пушкина старо,

Но всё не хуже.

Ну вот и встретились вы вновь.

Какая мука!

Всё после Пушкина — любовь.

И всё — разлука.

 

И хоть ты шутишь тяжело,

А смотришь нежно,

Всё после Пушкина светло,

И всё — мятежно.

Всё громче музыка во мне.

Печаль всё тише.

Всё после Пушкина вдвойне

Родней и ближе.

 

Стучит московское метро

Стальной подковой.

Всё после Пушкина старо,

Да век-то новый.

 

Площадь Пушкина

Тогда ещё мне враг казался страшен.

И знала я, з а ч е м не сберегли.

Тогда не представлялось, что Наташей

ОН называет дома Натали.

 

Дворцовая казалась Образцовой.

Нева — проспектом, сплетницей — Москва.

И вот стою на площади Творцовой

В присутствии сиротства и родства.

 

И понимаю: это — не задача —

И Царь, и сплетни, и Карамзина…

ОН выбрал сам. ОН сам себе назначил

И Петербург, и казнь, и времена.

 

Уничтожая адрес на конверте,

ОН понимал, что слишком вознесён

В своём, уже случившемся бессмертье.

И п о т о м у не может быть спасён.

 

* * *

А природа — она создаёт на века.

И не мучайся зря, белый свет:

Значит, Пушкина миру хватает пока,

Если нового Пушкина нет.

 

* * *

«Мы никогда не осмелимся написать: «Я вас любил…»

Всё будем думать, что о нас скажут те или эти».

(Из разговора с другом-поэтом)

 

Ты, дружок, конечно, прав.

Кто из нас посмел

Написать о бунте трав

И амурных стрел.

Кто из нас, влюбляясь вдруг,

Вслух об этом спел?

Да, ты прав, конечно, друг.

Кто из нас посмел?

 

Усложняя до поэм

Простенький сюжет,

Убиваем, между тем,

Простодушный свет

Восхищенья своего,

Истину губя.

Не оставив ничего

Даже для себя.

 

Айседора

Ах, съешьте яблоко раздора,

Формально — яблоко любви.

Зачем ты плачешь, Айседора?

Ты ж понимаешь: се ля ви.

Да, русский мальчик твой несносен.

Он только мальчик. Но опять

Ты, словно птица, бьёшься оземь,

Чтоб красной девицею стать.

 

И ты становишься. Но всё же

Твоя победа до утра.

Да и зовут его Серёжей.

Да и Рязань ему сестра.

Ах, Айседора, Айседора:

Закон кулис — для дураков.

Умрёшь не раньше ты, но скоро.

Как только кончится любовь…

 

Зачем крылатый ветер этот

Земной раскручивает шар.

— Любите, женщины, поэтов! —

Бессмертно выплеснется шарф.

 

* * *

А белый город спал в своём снегу,

Как дитятко в пелёнках.

А белый храм стоял на берегу

Застенчиво и звонко.

 

И не было ни горечи, ни зла.

И было тихо.

И северная ночь в ночи спала,

Как олениха.

 

И сам Декабрь вышел на крыльцо

И огляделся.

Спросил у нас: «Где Николай Рубцов?!

Куда он делся»?!

 

Мы встрепенулись слишком горячо.

Не веря в чудо:

«Где Николай Рубцов? Он жив ещё.

Он жив…покуда».

 

* * *

Памяти Николая Рубцова

 

Какая светлая печаль —

Его пронзительное имя.

Вздыхают звёзды по ночам,

Что он не выбрал их своими.

Ему одна была нужна

И высоко и одиноко.

Звезда полей. Она взошла,

Где подорожник и осока.

 

Звезда полей. Теперь и мы

Её другой не называем.

Где только реки и холмы,

Где всадник скачет, узнаваем.

Где наша вечная тоска

В морошке прячется от взгляда.

Она сияет свысока

Звезда полей, его отрада...

 

Таганрог

I.

Василию Воронову

 

Вот и случилось. Я к вам и приехала.

Жизнь докатилась до родины Чехова —

Шаг за шажком или годик за годиком.

Перелистаем страницы синодика.

 

Всех остальных мы помянем по вечеру,

Утром же — с Вами. И делать нам нечего —

Только идти по дорожке классической,

Смысл прикрывая вуалью лирической.

 

Странно смотреть — не в дворце, а в избёночке

Вы родились, и в тугие пелёночки

Кутали Вас, чтобы крепкими ножками

Вы всей России прошли бы дорожками.

 

Кофе в саду мы Вишневом откушали.

С Дядею Ваней эпоху послушали.

Чайка нам встретилась. Дама с собачкою.

Даже Мисюсь мнилась за водокачкою.

 

Мебель светилась светло и орехово

В русской провинции города Чехова.

А на изысканной Греческой улице

Где-то по-бабьи кудахтали курицы.

 

От пианино до бубликов маковых

Диапазон потрясал одинаково.

По Таганрогу гуляли мы досыта.

Со света до свету. Со света до свету.

 

Не было разницы — века прошедшего

С нынешним веком, до нас снизошедшего.

Город с писателем так породнились:

Жители классикой оборотились.

 

По сохранившейся русской провинции

Целые сутки гуляли с провидцем мы.

И разглядели потом на угоре:

Дон здесь, и правда, становится Морем.

 

II У родительского дома А. П. Чехова

Я в этом городе была однажды,

Но я своей не утолила жажды—

Узнать поглубже, что же здесь мерило?

Моей любви я к вам не утолила.

 

Но поняла, что надо к колыбели

Идти, уж если правды захотели.

Той, скромной неуступчивой сермяжной.

И как всё это оказалось важно.

 

И как во мне душа заговорила,

Когда я снова Чехова открыла,

В который раз, а, словно бы впервые.

И встали рядом Чехов и Россия.

 

У портрета Петра Первого

Мы взвешиваем «против» все и «за»

В словах: «Здесь будет город заложён…»

Но глянешь в эти властные глаза

И верою в Державу поражён.

И прихотью: «Я этого хочу!»

И гордостью: «Просторы велики!»

И дерзостью: «Задача по плечу!»

И слабостью: «Россия, помоги!»

 

Ты входишь в современный Ленинград,

Где Петербурга облик обнажён

И в думах возвращаешься назад,

К его: «Здесь будет город заложён!..»

Тот город как знамение возник.

И крест в его ладонях, и звезда.

Смотри, народ, как смел ты и велик!

Какие ты построил города!

 

Медный всадник

Он скачет и скачет в безумную серую даль.

Один написал уже: «Утро туманное…».

Значит,

Бывало, что небо клубится, как пухлая шаль.

А сердце томится. А совесть проснулась и плачет.

 

А топот всё громче, и он разрушает предел.

А всадник остался. Он, словно одуматься, вышел

И что-то бормочет: «Я, видимо, не доглядел.

Что будет? Что будет?!» И дальше: «Не слышу».

 

Но, может быть, Всадник, уже не осталось идей,

Поэтому конь и умчался в неведомый сумрак.

Зачем ты печалишься средь непролазных людей?

Один написал уже после «Былое и думы».

 

И что ни пиши, и куда не скачи сквозь туман,

Но вслед за тобою проносятся лунные тени.

И кто-то бормочет: «Прости меня, мой Тамерлан»!

А кто-то пред Господом снова упал на колени.

 

Финский залив

Ледяное пространство меня обуяло тоскою.

Этот Финский залив пробирается за горизонт.

Ледяное пространство! Да что это, право, такое:

То ли жизнь, то ли смерть, то ли явь, то ли бред, то ли сон?

 

Никогда не видала я дали безбрежней и строже.

На моря не ступала зимою в поре января.

Ледяное пространство, как зверь с голубиною кожей,

И пугает, и дразнит, серебряным глазом горя.

 

А ступи на порог, так уже никогда не вернешься.

Как в капканах, застынешь в колючих его гребешках.

Ледяное пространство, о, как ты хрустально смеешься!

Мне бы молнии в руки да огненный жар в сапожках.

 

Я пошла бы тогда по зеркальным твоим коридорам,

По сверкающим бальным опальным твоим сквознякам.

Этот Финский залив, я мечтала всегда о котором,

Он приблизил меня к уходящим за время векам.

 

* * *

На Севере белые ночи.

На юге таких не бывает.

Я слышу, как филин хохочет.

Как зёрна в ростки убывают.

 

И кажется: это навеки —

Молочное марево цвета.

Я слышу, как движутся реки.

Как робко родятся рассветы.

 

Я слышу, как кто-то далёкий

В любви признаётся кому-то.

Как острый характер осоки

Становится мягче под утро.

 

Как белые ветви черёмух

Качают поблекшие звёзды.

И медленней крутится омут.

И скоро взовьются стрекозы.

 

Ну вот и закончились белые ночи

Ну вот и закончились белые ночи,

А я их так сильно люблю,

Как русское поле, как синий платочек,

Как берег, вдогон кораблю.

 

И Север, давно разучившийся плакать,

Давно научившийся ждать,

Помашет вдогонку сосновою лапой:

Мол, помню, вернётесь опять.

 

Ах, Север мой, Север, ромашки и клевер,

И колкие искорки звёзд!

Да будь не таким ты, мы б разве сумели

С тобой подружиться всерьёз?!

 

Разливы черёмух, истерики лета,

И осень — рубины и ржа.

И белые ночи — вместилища Света.

И зимушки — Тьмы сторожа.

 

Характер — не сахар, но свой, между прочим.

И небо — размером с зарю.

Но только закончились Белые Ночи.

а я их так сильно люблю.

 

Провинции

Провинция любит потом.

Сначала глядит и не видит.

Ей кажется: в люди не выйдет

Из провинциалов никто.

 

Ей кажется: мир не дорос

До чеховских этих историй,

Где Волга — в Каспийское море.

Где кушает лошадь овес.

 

Неправда, что мир равнолик

По сумме и разности знаков.

Неправда, что грязен родник.

Но грязен бывает, однако.

 

Неправда, что легче в селе.

Ну, разве что, навеселе.

Провинция любит потом,

Когда — на щите золотом.

 

Город

Город, где не бывает солнца,

Город, где вперемежку сосны,

Город — в клеточку и в страницу,

Город зверя и город птицы.

 

Что же я к тебе прикипела —

Как тельняшка пристала к телу,

Как моряк, но уже без моря.

Город счастья и город горя.

 

Город низких высот. И город

Не заморских красот, но Ворох

Самых детских чудес и речек.

Город вечных разлук и встречи.

 

Город, где не бывает солнца.

Где высотки, но есть колодцы.

Город — в клеточку и — в страницу.

Город ворона и жар-птицы.

Город, где — вперемежку сосны.

Город, самого сердца возле.

 

* * *

Не хочу писать сегодня писем.

Надоело разбирать судьбу.

Погляди, какие нынче выси

Со Звездой Полярною во лбу.

 

Погляди, какие нынче ночи,

Светят сквозь сугробов купола.

А Луна, чтоб кто не обесточил,

В облако на время отошла.

 

Говори-шепчи, моё сердечко,

Кто ещё мне счастье напоёт,

Потому что рядом лес и речка.

Потому что скоро Новый год.

 

Потому что всё, что исправимо,

Пусть таким останется всегда.

Потому что Севером любима,

Больше всех Полярная звезда.

 

* * *

Тяжёлый снег пошёл под Новый год.

Мороза нет, а влажности излишек.

Конечно, он — на радость всех мальчишек,

А взрослым, так совсем наоборот.

И давит небо, словно переплёт

Тиснённых, никому не нужных книжек.

 

За сутки до Нового года

Зацепились стрелочки часов

То ли за разлуку, то ль за встречу.

Заплутали между полюсов,

Судьбы человечества калеча.

 

Ты скажи-скажи-ка мне, Земля,

Что тебя сегодня беспокоит,

Кто стоит у твоего руля,

Почему у нас так сердце ноет?!

 

Через день начнётся Новый год,

Мне и Старый показался юным.

Месяцы шагали, как вразброд,

По дорогам беспросветно лунным.

 

Путали талант и ремесло,

Путали бессовестное с чистым.

Ты скажи, Земля, кому назло

Выжили мы, словно три танкиста.

 

Ты скажи, Земля, в который раз

Ждать над миром голубого неба,

Сколько надо сказок про запас,

Сколько снега или сколько хлеба?!

 

Вот и наступает Новый год.

Я не верю, Господи, что снова

Так же бестолково он пройдёт,

Выбивая из-под ног основу.

 

Новогоднее

В каждом сердце детство в Новый год

Светится глазёнками своими.

Может быть, не взрослый мы народ.

Может быть, живём мы их во имя.

 

Потому так счастье на Руси

Связано с колосьями и светом.

Хоть кого об этом ни спроси,

Вспомнит поле, с радугой при этом.

 

И никак не кончится народ,

Что зовётся изначально русским.

Потому что солнце лишь взойдет,

Как опять готов он к перегрузкам.

 

Но не просто, а во имя чтоб,

Чтоб по чесноку Любовь и Вера.

И тогда хоть Крым, хоть Перекоп…

И тогда — ни доллар, ни карьера,

 

А чтоб дети крепли сквозь года,

Вопреки и синякам, и шишкам.

И чтоб в маме с папой никогда

Не погасли девочка с мальчишкой.

 

В сочельник

А я к тебе по памяти приду.

Спрошу: «Метель, наверно, заблудилась,

И я никак ответа не найду.

Скажи, что означает Божья милость»?!

 

Ты улыбнёшься: «Снова за своё.

Какая же ты всё-таки другая.

Метель не заблудилась, а поёт,

Чего-то про себя переживая».

 

Опять ты мне не хочешь отвечать.

Я без тебя ответа не узнаю:

«Ну посмотри, тропинки не видать.

А Божья Благодать, она какая»?

 

Меняя белый свет на белый цвет

Метёт метель, скрывая недостатки.

Но всё-таки ответа так и нет.

Хотя я знаю, что-то не в порядке.

 

Ты ж словно не боишься ничего,

Как будто ничего не приключилось,

И ты не слышал слова моего.

И не сказал, что значит Божья милость.

 

* * *

В алмазах окна и в алмазах небо.

Снега в алмазах, в изумрудах лёд.

В такой стране и притулиться негде

Народу, что по-скромному живёт.

 

И только в праздник Рождества Господня

Чуть приподняв алмазный свой венец,

Едино входят к нам, предновогодне,

Бог-Дух, Бог-Сын и с ними — Бог-Отец.

 

Старый год

Ты понимаешь, мой народ,

Что были мы всегда и будем.

И Новый год опять придёт

И принесёт надежды людям.

Ты понимаешь, мой народ,

Что нету жизни без основы.

Но он младенец — Новый год

И Старый год уступит снова!

 

Он Старый год. И потому

Ждёт Рождества он, не рожденья.

Он жил по сердцу и уму.

Ему не надо снисхожденья.

Он ждёт, что Новый подрастёт.

Ошибки новые исправит.

Он потому и Старый год,

Что всё разрушенное правит.

 

Прости меня, Святая Русь,

Что ока не прошу за око.

Нет, я не Запада боюсь,

А бездны, что придёт с Востока.

А Старый год на то и стар,

Чтоб по пути напомнить, что ли,

Зелёный флаг родных татар

На Куликовом русском поле.

 

* * *

А что утрачено? А то, что схвачено,

Считай, по глупости да невсерьез.

А что утрачено, душой оплачено.

Гляди, на улице какой мороз.

А святки катятся в холщовом платьице,

В шубенке ношеной да привороженной.

И до Крещения — пора смущения

И обольщения — до чистых слез.

 

На горках саночки, в избе — бараночки,

Чаек дымящийся и сахарок.

А на оладушки клади сметаночки.

А на сметаночку присыпь творог.

А святки катятся — не перекатятся.

А гости водятся — не переводятся.

А люди тратятся да не растратятся.

Но Коляде уже выходит срок.

 

Пора Крещения — пора взращения

Души расслабленной за эти дни.

И покаяния и очищения.

Прости нас, Господи, и сохрани.

 

Русская зима

А синюю Вычегду снова закрыло снегами.

Просторы, как пастбища ветра, корить не спеши,

Уж лучше подумаем, что это делают с нами

Тугие пространства зимы и пространства души.

 

Да если б лишь лету мы отдали наши метанья

И злую тоску, и весёлую заморочь чувств,

То сколько раздора и лишнего сколько страданья

Пришлось бы на каждого: так беспощаден искус.

 

А медленный ритм декабря и январские вспышки

Сплошных покаяний и чистый огонь Рождества,

Сочельников радость и детские Святок излишки

На сердце как исповедь праведного Торжества.

 

Крещенье — не зря же оно выпадает на зиму

В России! Когда-то всё Небом просчитано впрок.

И сколько любви возвращается снова любимым!

И сколько надежды на лето дарует нам Бог!

 

Крестьянин спокоен: зима для него передышка.

Томит горожан неуютный набег февраля.

И только, как прежде, на санках бессмертный мальчишка

Слетает с горы, как при Пушкине, счастьем горя.

 

* * *

Вот опять пошли снега.

Стали легче облака.

Им ведь тоже тяжело: полетай-ка.

Дождалась пуховика

Крутобокая река.

Ты лежи себе, река. Засыпай-ка

 

В этой северной стране,

Что пришлась по сердцу мне,

Что то Родиной зову, то Отчизной,

Так прекрасен белый снег,

Что идет из века в век,

Примиряя торжество с укоризной.

 

Ночь была черным-черна.

А теперь — белым-бела,

Как боярыня в мехах серебристых.

И зима явилась вновь

Вся в румянце холодов,

В хрусталях зеркальных льдов

Да в монистах.

 

Успокоятся снега.

Да исчезнут облака.

Солнце на небе взойдет, как корона.

И вздохнет спокойно Русь:

До заката приберусь.

Все богатства сохраню без урона.

 

* * *

Мы в зиму влетели с распутицы, словно с разбега.

И остолбенели. И оторопь прямо взяла

От щедрости этой атласного белого снега.

От мудрости жизни, что в наши вмешалась дела.

 

Попробуй запачкать такое святое пространство.

Да есть в твоем сердце и счастье, и радость, и свет.

И мы возвратимся из наших бессмысленных странствий

По нашим же тропам пока незаметных побед.

 

* * *

Он к нам пришёл, хотя не собирался,

Хороший день и тапочки надел.

И тихо к телевизору пробрался,

Лёг на диван и всё пересмотрел.

 

И стал лицом не то чтобы темнее,

Но как-то ближе к нашему столу.

И вслух сказал, что жить мы не умеем,

Хотя ему пришлись мы ко двору.

 

Он распахнул застёгнутые окна,

Зажёг звезду и матовый фонарь.

И сразу грусть скукожилась и смолкла.

И разрешил он: «Заходи, февраль»!

 

А сам растаял за окошком зимним.

И только напоследок, сгоряча,

Нам шлейф снежинок на дорогу скинул.

Как горностаев с царского плеча.

 

И снова февраль…

«Пальцы затоскуют по траве.

Выбегу на улицу — февраль...»

 

И всё понимаешь, но это уже ни к чему.

И снова февраль, как бессмысленный спутник потери.

И ты не поймёшь, а, быть может, и я не пойму,

Зачем мы так быстро захлопнули старые двери.

 

Тебе не войти, а я выйти уже не смогу.

Но эта печаль нами прожита раньше исхода.

И снова февраль и, как пчёлы на белом лугу,

Его круговерти, такое уж времечко года.

 

И снова февраль. Он ещё повторится ужель?!

Ну хватит об этом. И так нам досталось сегодня.

Но я иногда приоткрою закрытую дверь.

А там до сих пор этот праздничный снег новогодний.

 

Снега-снега…

Снега-снега. Мне жить здесь целый век

Среди снегов и пасмурной тайги.

В змеиных кольцах онемевших рек

И под присмотром бархатной пурги.

 

Теплить огонь, поддерживать сердца,

Любить мороз, баюкая словцо.

И небо цвета темного свинца

Держать над полем, словно озерцо.

 

Зато потом, когда вернется сам

Веселый май с кругами на пруду,

Сказать себе: «Не вам судить. Не вам».

И почему-то думать про судьбу.

 

* * *

Отдыхает зимой река.

Одевает в снега бока.

И не знаешь: она течёт?

Да зимою это — не в счёт.

Под стеклом льда — вода.

Над водой — лёд — плен вод.

Надо льдом — в круг города

И деревни. И небосвод.

И молчит природа сама,

Потому что пришла зима.

 

А весною из-подо льда

Вновь вернётся к людям вода.

И так длится уже века:

Отдыхает зимой река.

Ты зимой весны не проси,

Потому что мы на Руси.

Ты дождись, пока ледоход

Нам вернёт движение вод.

 

* * *

Пой, серенькая птичка соловей!

Уже кусты топорщатся листвой.

Пей воду в ручейках хрустальных, пей!

И песни свои радостные пой!

 

Ты так же сам бесхитростен, как мы.

И так же первозданен и открыт.

Мы — дети Вдохновенья и Зимы.

И серенькие мы, как ты, на вид.

 

А в нашем сердце — Высь и Красота!

А на земле свечою — белый Храм!

И наши заповедные места

Вам не отнять, поскольку: «Аз воздам!»

 

А в нашем сердце — пастбища пространств,

Сияние и звёзд, и куполов!

А в нашем сердце, не понятном вам,

Скрещенье ликов и бессмертье слов.

 

И никогда Россию вам не взять!

Отец и сын стоят, рука в руке,

Во всех веках, где Родина и Мать—

Одно и то же в русском языке.

 

И мы не знаем памяти другой.

И Заповедей лучше иже с Ней.

Уже кусты топорщатся листвой.

Пой, серенькая птичка соловей!

 

* * *

Сегодня я с природой наравне.

Она бушует, но и я — не тише.

И столько молний бешеных в окне.

И столько в сердце жесткого: «Не слышу»!

 

А думала, что я уже не та.

Что улеглось все и перегорело.

Что пропасть ни к чему. И высота.

Не обернусь: я всем переболела.

 

Предательства и сполохи обид

Забыты: мне самой не видеть рая.

Тоской зеленой стержень перевит

Характера. А я не умираю.

 

А я смотрю в зеленое окно,

Где елки бьются ветками о бурю.

И на душе всё так же зеленО.

И яростно. А я глаза не жмурю.

 

* * *

Я говорила, ты недоговаривал.

Вот и запутался текст.

Ты экономил и не разбазаривал

Нового времени квест.

А на лугу и черёмухи около

Щёлкал-свистал соловей.

И подлетало к черёмухе облако

И наклонялось над ней.

 

Что же мне делать с душой непутёвою?

Ей ли поставлю в вину

Страсть очаровывать и околдовывать,

Что не под силу уму.

Эту прозрачную и говорящую,

Что исподволь на Руси

Столько родного с тобою творящую,

Словно ты на небеси.

 

А соловей всё свистал и подсвистывал.

Что доказать он хотел

Этой мелодией, помыслом чистую?

Но, отсвистав, улетел.

 

* * *

Я видела: проснулись тополя

И скидывали с почек оболочку.

И шорохом наполнилась земля.

И показались мордочки листочков.

 

Осваивая шёпота азы

И шелестеть пока что не умея,

Глазами лягушат и стрекозы

Они дивились миру, зеленея.

 

И глядя на пришествие детей,

Деревья, торжества дождавшись мига,

Взволнованно глядели на людей.

А Бог подумал: вот вам и интрига.

 

И шорохом наполнилась земля,

Без напряжения и без отсрочки.

И показались мордочки листочков.

А это лишь проснулись тополя.

 

* * *

Серебро — это ландыши в майском лесу.

Это всхлипы наточенных кос.

Не хочу ни про память и не про слезу.

То — от сердца, а это — от звёзд.

 

И от музыки неба, где меж облаков,

Задевая неловко Луну,

Лишь на цыпочках Музы плутает Любовь,

Оставаясь одна на одну.

 

Я устала от боли за каждую пядь,

И за каждую драму веков.

И от горя Земли, где всё молится мать

За своих дочерей и сынков.

 

Потому и любуюсь поддержкой икон,

Где в святых обозначен народ.

Потому и на небо гляжу, испокон

От него ожидая щедрот.

 

Серебро — это ландыши в майском лесу.

Это звёздочек крик жестяных.

Потому только к Господу просьбы несу,

Свято веря, что слышит он их.

 

Ландыш

Опять попался ландыш на пути.

Ну дай ты мне, пожалуйста, пройти.

Ты столько лет мне путаешь дорогу.

Такой хрустальной нету чистоты.

Так где её, скажи, набрался ты,

И снова мне выходишь на подмогу.

 

Меня ведет по жизни этот знак.

Я сразу понимаю, что не так,

Как только ландыш появился рядом.

Я быть такой хрустальной не могу,

А то б давно разбилась на бегу

От пошлости, что пострашнее ада.

 

Но вдруг из темноты сияет свет,

Которого почти на свете нет.

И понимаю я, что жизни стоит

Цветок, что так зеркально одинок,

А всё же притулился средь дорог

И понуждает нашу жизнь собою.

 

Черёмуха

А я помню, меня залила

своим светом черёмуха.

Потому что метель.

Потому что снега и снега.

Потому что давно

я когда-то бродила у омута

И печалила жизнь,

а вокруг обступала тайга.

 

Я печалила жизнь.

А она улыбалась насмешливо.

И шептала: «Ты что?

Погляди-ка, как Я хороша»!

И шептала: «Ты что?

Я такая же всё-таки женщина.

Всё проходит. Терпи.

Это полнится силой душа».

 

А она говорила:

«Молись! Только пО-настоЯщему…»

Но не знала сама она

по-настоящему — КАК.

И года проходили быстрее,

чем всё проходящее.

И черёмухи хлопья,

как снег, заполняли овраг.

 

Но дороги запутали

белые пастбища снежные.

И иголки сосны

всё метели топорщились встречь.

И была я тогда как-то вся

по-безгрешному нежная.

И я знала, что нежность свою

не смогу уберечь.

 

Но душа распогодилась

от бесполезного ропота.

И седели виски,

а весной расцветали луга.

И меня заливали

черёмухи белые омуты,

Своей нежностью юной

мои затопив берега.

 

* * *

А я черемухи коснусь, и вспыхнет радость.

А я от морока очнусь — чего страдала?

Какое счастье понимать, что счастье рядом.

Цветет черемуха. Опять похолодало.

 

Зачем ты думал обо мне светло, туманно?

На чужедальней стороне мечтать опасно.

Как первобытна чистота. Как первозданна.

И как черемуха густа. А жизнь прекрасна.

 

Похолодало на земле. А я жалела,

Что даже грусть наедине преодолима.

За белым сполохом ракит, за ночью белой

Опять черемуха горит неопалимо.

 

Вишня

Когда бы знать, что вишня отцветает?

Когда бы знать, что кончится любовь?

Но кто об этом в молодости знает?

Кто не мечтает: всё вернётся вновь.

 

А на веранде вкусный чай с вареньем

Мы пьём с тобою уж который год.

Но пишет мальчик вновь стихотворенье,

Что вишня никогда не отцветёт.

 

Пахло сиренью

Пахло сиренью юное лето.

Для настроенья было всё это.

Для вдохновенья людям и росам.

Для откровенья: жить надо просто.

 

Было забыто, что напрягало.

В окнах открытых жизнь ликовала.

А к занавескам ластилось утро,

Словно подвеска из перламутра.

Солнце сияло. Ёжились тени.

Пахло сиренью: пахли сирени.

 

Сирень

В архиве пошлых лет отыщется и эта

Цветущая сирень посередине дня.

Запомню я тебя, безжалостное лето.

Зато цвела сирень, как пламени родня.

 

И было не понять, как может это благо

Помочь найти душе какой-то тайный шифр.

Когда другой мотив шептала мне бумага.

А в небе стаи туч сшибались на разрыв.

 

Везде сирень цвела, как вдохновенье, зыбко.

Казалось, навсегда взошли ее цветы.

В архиве пошлых лет она прошла с улыбкой,

Как женская любовь. Как тайна красоты.

 

Первый дождь июня

Томилась без воды листва,

Без луж скучали дети.

И стали жёсткими слова,

Почти, как междометья.

 

А где-то колосилась рожь.

А где-то мрак клубился.

И всё-таки сорвался дождь.

И всё-таки явился.

 

И разом вспыхнула листва

Своим зелёным цветом

И закатала рукава

До плечиков при этом.

 

Она была ещё мала

И очень вдохновенна.

И закружилась голова

От мира перемены.

 

И смыло ливнем, как рукой,

Ненужные страданья.

Такой вот ливень был—

Какой в начале мирозданья.

 

Знать, смилостивился Господь

И чуть ослабил кару.

И напоил он твердь и плоть

В пределах Сыктывкара.

 

* * *

Лепестки лета, лепестки счастья.

Лето, скинь в Лету лепестки страсти.

Лето, стань тенью спелого сада.

Стихотвореньем лоз винограда.

 

Смуглым загаром солнышко красит.

Лепет базаров волны погасят.

Вечер романсов или интриги.

Веер Прованса — строчкой из книги.

 

Всё перепутав, лето проходит.

Тихое утро в комнату входит

И на подносе вносит участье —

Раннюю осень с отблеском счастья.

 

Июль

Июль-июль, кончаешься, качаешься

И соловьём по-своему поёшь.

О чём жалеешь и за что ручаешься,

И почему покоя не даёшь?

Уже трава на всех угодьях скошена.

Клубнику съели, ждут теперь дождя.

Уже в стручке зелёная горошина

Желтеет споро, дух переведя.

 

А эти ночи — чистые и грешные!

А эти дни — соблазн и Рубикон!

И омуты под старыми скворечнями!

И золотая выдержка икон!

А это счастье — быть со всем повязанной!

А эти слёзы — росы поутру!

Всё позади. Всё пройдено и сказано.

Уже не жалко даже, что умру.

 

А ты, июль, качаешься-качаешься,

Как мир в дому, как пристань на плаву.

Бессмертен ты, а всё — таки кончаешься.

И без тебя я всё-таки живу.

 

* * *

От лета задыхаюсь, как от счастья.

Волну и ветер за руки держу.

И ты мне хоть сегодня не встречайся.

Я, видишь, даже дом твой обхожу.

 

Конечно, просто женщину земную

Сбивать с пути, где кухня и торги.

Но я тебя опять перезимую.

А ты мне лето встретить помоги.

 

Гроза

Люблю грозу. Навыворот душа.

Да больно страсть природы хороша.

Да этот гром и молния. И ливень.

И чистый до прозрачности перрон.

Да можно ли на свете быть счастливей,

Чем в этот миг, что светом оперен.

 

Люблю грозу и книги Гончарова.

Обрыв. Обломов, понятый едва.

Сегодня ночью, ровно в полвторого

Я повторяла русские слова.

 

Обрыв, Обломов. Как все это рядом.

И хорошо, что их не извели.

Не поняли, списали на досаду,

На русскую бесхитростность земли.

 

А ливень лил, а молнии сверкали.

А бес бесился, а клубился мрак.

Но ангелы бесшумные слетали.

И гром под их бесшумностью иссяк.

 

* * *

Загремело, засверкало,

Пролилось.

Ах, какая это жалость:

Сорвалось!

Не поймала ни громушки,

Ни стрелы.

То-то молнии-вострушки

Так смелы.

 

С исступленьем бьют по цели,

По верхам.

Стал белее, в самом деле,

Белый храм.

А берёзка в юных слёзках

Замерла.

Да зато сияют в блёстках

Купола.

 

Разутешь меня, гроза,

Разбереди.

За рубеж своей границы

Заведи.

Погляжу, на что сердилась?

Кто твой князь?

Почему, скажи на милость,

Сорвалась?!

 

* * *

Начинается осень, которая осень подряд.

А потом снегопад заметет наши думы и скверы.

И начнется зима, где о лете грустить невпопад.

Ни к чему. И зачем эти голуби и гондольеры?!

А когда-то давно разве мог нам привидеться Рим

Да на пару с Венецией. Экая блажь посещает.

И зачем мы об этом с тобою сейчас говорим,

Если русское поле все та же звезда освещает?!

 

А давай напрямки, обязательно глядя в глаза,

Мы с тобой повторим арифметику русской печали.

И пускай упрекают, что мы оглянулись назад.

Потому и назад, что опять журавли замолчали.

Потому и назад, что давно там осталось «вперед».

А забыть это «там», так и сердце, считай, разорвется.

Только осень опять свою дань с наших душ соберет

Да их римской волчицы дыханье до нас доберется.

 

* * *

Провинция оделась в красоту.

На Севере Сентябрь — как жених.

Но в этот день я от тебя уйду:

Нам не хватило счастья на двоих.

 

Пройдя сквозь дым и пагубу разлук,

Пойму: ты тоже для меня — как Русь.

И не стесняясь слёз, возникших вдруг,

Я в этот трудный день к тебе вернусь.

 

* * *

Я сказала осени, что приду попозже:

Мы ещё успеем с ней наговориться.

Потому что осенью обо мне тревожатся

Золотые яблони и ещё жар-птицы.

 

Я бы их не слушала — им какое дело!

Да такая общая, знать, у них порода.

Я опять им песенку до конца не спела.

Вот они и кинулись помогать мне сходу.

 

Золото по золоту, солнце — по рассвету.

Чем-то захотелось мне им ответить тоже.

И тогда я кликнула наше бабье лето

И сказала осени, что приду попозже.

 

Первое октября

«Октябрь уж наступил»!

Какая нега

в его словах! Какой горячий пыл

в любой строке. За полчаса до снега

о к т я б р ь у ж н а с т у п и л.

И канет в Лету тысячное лето.

И мы опять подумаем: О н был

Таким ребёнком и т а к и м Поэтом,

Что каждый год нас озаряет это:

«Октябрь уж наступил»!

 

* * *

Хрустальные звуки зависли

В своей высоте безымянной.

Оранжево падали листья

На хрупкие плечи поляны.

Не озеро — пруд, что зимою

Катком называют мальчишки,

В тиши любовался собою,

Как будто картинкой из книжки.

 

О, эта воздушная осень,

Летящая пухом лебяжьим,

И первая чистая озимь

За городом многоэтажным.

И чувства раненье сквозное,

Которое вылечит время.

Неужто так было со мною,

Как это бывает со всеми?

 

Ни дождика, ни бездорожья.

Но звон колокольный и дальний.

И старая чья-то сторожка.

И долгая чья-то дорожка.

И ты, дорогой и печальный.

 

* * *

А осень за окном оборвалась,

Лишь на меня взглянув вполоборота.

И выпал снег. Уже в который раз.

И словно успокоилась природа.

 

Она устала от своих красот

И от излишка солнечного цвета.

От перелётных птиц и голосов

Осеннего простуженного ветра.

 

Ну что поделать. Тут уж ничего,

Раз так случилось, больше не поделать.

Мы тоже ждать не станем никого,

Пойдём под вечер на такую смелость.

 

Мы тоже станем жить да поживать,

Как надо поживать хорошим людям.

И потихоньку станем забывать,

Что думали вовеки не забудем.

 

Вот выпал снег. Уже в который раз.

Теперь он здесь надолго поселился.

И надо жить без сказок и прикрас,

В душе порядок чтоб возобновился.

 

Какая нынче красная заря,

Как будто рассердилась на кого-то.

А эта осень напоследок зря

Взглянула на меня вполоборота.

 

На Покрова

На Покрова опять не выпал снег.

И осень нас дождями закидала.

Ей не хватило солнышка на всех.

Она его себе приберегала.

 

А я всегда грущу на Покрова.

Как будто землю пробивают корни.

Как будто я бывала неправа

На Покрова. И осень это помнит.

 

И что мне делать, если меркнет свет

Там, где недавно жизнь торжествовала.

На Покрова опять не выпал снег.

Его, наверно, тоже было мало.

 

* * *

Человек метался, словно в клетке.

Каялся: мне б не простили предки.

Утицы по улице сновали.

Человеку плакать не давали.

 

А берёзы звонкие стояли.

Золотые листья оброняли.

Небо голубое ворошили.

Как хотели, так они и жили.

 

Берёза

«Я и сама знаю, что краснопевцу — вечная плачь».

Из разговора с усть-цилёмкой

 

Знаю: они, эти символы наши, — не зря.

Ой ты, берёза, моя белокрылая плачь!

Пусть про тебя мне с три короба наговорят,

Но через травы одна ты пускаешься вплавь.

 

Чёрное с белым — в душе моей поровну их.

Ой ты, берёза, как жить мне на свете, скорбя?

Кто-то великий собрал материал на двоих,

Да передумал и вылепил только тебя.

 

Ой ты, берёза, за то упрекают строку,

Что от повторов твой образ навяз и зачах.

Родина! Родина! Белая тень на лугу.

Белое платье да чёрный пиджак на плечах.

 

Сваха моя, бесшабашна твоя голова!

Плаха моя, от верёвки на шее узор!

Что ты бормочешь, слова подбирая едва,

Правда моя, это исповедь, а не укор.

 

Родина! Родина! Сердце моё утоли.

В памяти плещутся белых берёз голоса.

Дай наглядеться мне в синие очи твои

Да в бирюзово- берёзовые небеса.

 

Песня о веточке

Ветка стучится в окно.

Что тебе, веточка?

Мы с тобой вместе давно.

Каждая клеточка

Листиком кажется мне,

Доброю силою.

Ты, как котёнок во сне,

Ластишься, милая.

 

Жду я прихода весны.

Платьице сменишь ты.

С женскою жаждой мечты

Переоденешься.

Осенью в пору войдешь,

В платину возраста.

Но и зимой не умрешь,

Взрослая досыта.

 

Ты мне за миг соткала

Нежности золото.

Если б ты вечно жила

Зелено-молодо!

 

Человек — дерево

Молодо-зелено. Вырасти велено.

Вырасти? Только в кого?!

Выросла в дерево. Но не поверила:

Я ли хотела того?

 

Прежде не ветви качались, а веточки.

Корни рвались из земли.

Но родились-народилися деточки.

Корни под землю ушли.

 

Крона короной всё тянется к облаку,

Чтоб прогуляться вдвоём.

Чтобы пройтись, словно солнышко, по небу,

Листьями слиться с дождём.

 

А на земле со мной дерево около

Зорко меня сторожит.

То в поднебесье запустит вдруг сокола.

То под землёй задрожит.

 

Там, глубоко под землёю, сплетаются

Корни, зачем — промолчу.

И оторваться мне не получается.

Да и сама не хочу.

 

Ритмы жизни

Талая вода студит города.

Звёзды с высоты перебрались под ноги.

Было так всегда. Будет так всегда:

По весне забиты звёздами дороги.

 

Было так всегда. Будет так всегда:

Юность по весне опять часы сверяет.

Как неловок он! Как она горда!

Жизнь свои шедевры повторяет.

 

Мокрые от слёз малыши берёз

За листвой бегут: проспали накануне.

Вылепит земля с отпечатков звёзд

Новые цветы. Они взойдут в июне.

 

Думала: беда — талая вода.

А ведь это небо переодевалось.

Было так всегда. Будет так всегда:

Дождики прошли. Солнце рассмеялось

 

Ломка гармонии

В этот день случилось что-то на планете.

И палило солнце, и бесились дети.

И казалось: сумасшедшие поэты

Были самыми нормальными на свете.

 

Так бывает, если в центре мирозданья

Кто-то шалый тронет кнопочку какую.

Может, нам готовит смуты и восстанья.

Может, просто по гармонии тоскует.

 

Я смородине сказала: «Что ты прячешь

В листьях слёзы чёрные своих горошин?

Хочешь плакать, так и плачь, чего не плачешь?

А не то на разведённую похожа».

 

И сказала подберёзовику: «Ишь ты,

Хоть хоронишься, а всё равно отыщут».

А в садах на юге переспели вишни.

А на Севере по тундре мыши рыщут.

 

С сосен падали на землю капли света.

В небеса летели гомоны и стрелы.

В этот день случилось что-то.

Но планета,

Как невеста, платье белое надела.

 

* * *

Вот и думаю я, за какое добро

Одарил меня свет волшебством:

То палит бирюзой, то студит серебром,

То приманивает торжеством.

 

А в грузинском саду засветилась хурма.

А на Севере май — без дорог.

А в Сибири резные взошли терема.

А в Карпатах поэт занемог.

 

Вот и думаю я, за какие грехи

Меня нежностью мучат, шутя.

Ты, земля моя: сосны, болота и мхи,

Что ты ластишься, словно дитя?

 

А в степной стороне, а в лесной стороне,

А по тундре — везде тишина.

Вот и думаю я: хватит сердца ли мне

И на судьбы, и на Времена?

 

Ветер

Вот почему, когда приходит Ветер,

Я открываю окна в терему:

Он так устал скитаться по планете,

Что привязался к дому моему.

 

Ему всегда здесь рады. И понятно:

Он этому не может быть не рад.

Кому бы не понравился пригляд,

Раз так уже случалось многократно?!

 

Я окна затворяю. Двери тоже.

Я Ветру говорю: не уходи.

Побудь со мною. Дух переведи.

Нашляешься ещё по бездорожью.

 

А терем дышит радостью и лаской.

И половицы чистые блестят.

Но Ветер озирается с опаской:

А ну как отпустить не захотят?

 

И с места он срывается внезапно.

И пробурчав знакомое: «Пока»!

Лишь хлопнет ставней

и умчит до завтра,

Тихонько подгоняя облака.

 

Море

«И всё-таки море останется морем…»

Из песни

 

И всё-таки море, и всё-таки море… И всё-таки — Море.

Ни речка, ни озеро, ни водопад, ни ручей —

И всё-таки Море, что с небом и сушею спорит:

Солёные волны не ведают пресных речей.

Я встану, взволнована этою синью и небом,

Обнявшимся накрепко там, где земли не видать.

И словно ни смерти, ни бед, ни отчаянья нету —

Одна только радость да солнечная благодать.

 

Девятые валы, шторма и пираты, и войны —

Побудьте вдали. Я сегодня любовью крепка.

И всё-таки Море, пока мы надежды достойны,

Нам дарит себя на мгновение и на века.

Ты плещешься резво, ты так же, как я, безмятежно,

Бездонное Черное, ясное до глубины…

Конечно, лишь миг состояние это. Конечно,

Я скоро очнусь. Но пока я касаюсь волны.

 

И всё-таки — Море, хотя мы расстанемся вскоре:

Ни речка, ни озеро, ни водопад, ни ручей.

Я не расскажу им о нашем с Тобой разговоре

В краю куропаток и белых-пребелых ночей.

 

Сыктывкару

Город, в котором дыханье моих детей живо.

Речка, в которой детство моё бродит.

Жители, сплошь и рядом — все старожилы

В городе с речкой, родные уже мне вроде.

 

Время за каждый камушек зацепилось.

На каланче — пожарника моментальность.

Только бы не исчезла, не прекратилась

В провинциальном слоге — провинциальность.

 

Влево пойдёшь, там школа, портфель, банты.

Вправо пойдёшь, там в будущее калитки.

Прямо пойдёшь — ждут новые варианты.

Криво пойдёшь — лгут старые пережитки.

 

А по дороге тополь и шёпот. Шёпот.

А по судьбе — проталины и зарницы.

Стоило беззащитность менять на опыт,

Чтоб над колодцем памяти наклониться.

 

* * *

В нашем городе дворы со старушками.

А дороги вперемешку с заплатами.

Да зато у нас есть улица Пушкина.

И есть улица Ивана Куратова.

 

И хотя по интернету шатается

Наша юность разбитная и гордая,

Каждый день она душой прикасается

К нашим классикам на улицах города.

 

Я Онегина встречала над Вычегдой.

Он по пляжу проходил с хохотушками

И спросил: «А вы Татьяну не видели»?

Я сказала: «Она с мужем на Пушкина».

 

Я ему, конечно, резко ответила,

Не меня хотя в романе обидели.

А Куратова ни разу не встретила.

А другие говорили, что видели.

 

* * *

А у вас на юге что?

Только солнца золото.

А у нас зато никто

Не боится холода.

 

А у вас — не как у нас.

А у нас — надежнее.

Только надо про запас

Запастись одежами.

 

А у нас из клюквы вот

Кислое варение.

А у вас который год

Там землетрясения.

 

А у вас растут стихи,

На деревьях груш уже.

А у нас дела плохи.

Но бывает хуже же.

 

Воркута

По этой дороге кресты и кресты.

И не было вовсе имён.

И мог ты доехать аж до Воркуты

В рыданьях родов и племён.

А люди хотели влюбляться и жить.

И выжили смерти назло.

А тех, кому выпало кости сложить,

Беспамятством не занесло.

 

И в каждой семье, обездоленной тут,

Родились, светлы и чисты,

Потомки, прошедших смертельный маршрут

Во имя креста и звезды.

Так землю, как здесь, не любили нигде.

По косточке — каждая пядь.

Другая цена здесь шахтёрской звезде.

И звёзд здесь не пересчитать.

 

Стоит Воркута, не желая стареть,

С сияющей раной в груди.

Бессмертной судьбою впечатана в твердь

На крестном бессмертном пути.

 

* * *

А что ты хочешь: жизнь берёт своё.

Но только ей зачем так много надо?

И звездопад, по прихоти её,

Опять пропал в аллее тихой сада.

 

И по дороге между «да» и «нет»

О чём-то соловьи переругались.

И задержался солнечный рассвет,

Мне говорили: где-то на Ямале.

 

А если впрямь — с обрыва и в провал…

Лети себе, покуда не устанешь.

А на Ямале…Отвяжись, Ямал.

Ты, жизнь, права, что рисковать не станешь.

 

И я войти в аллею не смогу:

Там столько звёзд, что можно уколоться.

Но вот зачем я сердце берегу,

Ведь всё равно однажды разобьётся.

 

* * *

Ты не имеешь права на тоску.

Возьми поплачь: они помогут — слёзы.

Да ну её, красавицу Москву.

Пускай не верит. Это не всерьёз же.

Она потом потушит фонари

И в темноте откроет в сердце дверцу:

Мол, много вас. И, что ни говори,

А я одна. На всех не хватит сердца.

 

Да ну её. Но, что ни говори,

Она одна. Другой такой не будет.

И та тоска, которая внутри,

Гляди, к утру с Москвой тебя рассудит.

И мудренее утром «бытиё»,

Чем вечером. На то оно и утро.

И, улыбнувшись, ты простишь её.

И это будет правильно и мудро.

 

Столица

Все болит золотая твоя голова.

Все болит и болит.

Ты печаль мне и радость, и гордость, Москва.

То рубин, то гранит.

Сколько раз, безъязыкая, плакала ты

В Храмах, стертых с земли.

И снимала с небес золотые кресты,

Слыша хохот вдали.

 

Белокаменною ты себя назвала.

Белый камень раним.

Беспощадны убитые колокола,

Что звонят по живым.

И не верил никто, что взойдут времена

В полной темени лет.

Сквозь асфальт и бетон проросли имена,

Как лазоревый цвет.

Потому мне наряды твои хороши:

От заплат до корон.

Потому я приду к тебе, только скажи,

С четырех из сторон.

 

А другие, которым Москва — не Москва,

А тугой кошелёк,

Подождут, пока нас не покинет тоска.

Не пойдут поперёк.

И, смиряя гордыню, придут на поклон

И дары принесут.

Ибо так поступали они испокон,

Слыша праведный суд.

 

Потому мне встречаются бард и княжна,

И дурак городской.

И сама Натали, но давно не жена.

И Дмитрий, пока не Донской.

 

* * *

А Москва-река Москвою пробегала,

Торопилась, чтоб успеть до Покрова

Поглядеть на небеса и на кварталы.

И уснуть. А я искала ей слова.

 

А не то она бурлила и сердилась.

И волною билась о берег она.

Я боялась, чтоб чего с ней ни случилось.

Слишком смутные стояли времена.

 

В небесах копились тучи. А снежинки,

Словно мушки, зависали над водой.

А Москва — река, живая, не с картинки,

Всё бедою мне казалась разлитой

 

Вечные столицы не меняют

Вечные столицы не меняют.

Их хранят в столетьях имена.

Родина, и ты моя — такая.

И Москва на веки нам дана.

 

Рим и Лондон. Токио с Парижем.

Окружают нас со всех сторон.

А Пекин становится нам ближе,

Чем, к примеру, тот же Вашингтон.

 

В дороге

По всей земле — янтарные озёра.

По всей душе — зеленая тоска.

Вот до чего меня довёл ты, город.

Но, глядя на тебя издалека,

Я вижу вновь распаханное поле

И плат тайги, упёршийся в закат,

И вековое русское раздолье,

Где звёзды — в высь, а солнца сноп — до пят.

 

Я еду

Я еду по отчей стране.

Чего же так пасмурно мне.

Пошли по грибы грибники.

На станции каждой — базар.

Безоблачна лента реки.

На улице осени жар.

 

От яблок до вяленых рыб,

Чего ни послал только Бог:

Посуда, игрушки, ковры.

Как лапоть — с картошкой пирог.

 

А всё-таки пасмурен быт.

Весёлых, считай, никого.

Им попросту не на что жить,

Когда не продашь ничего.

 

От моря до моря тропа.

Как будто скитания след.

И в сопровожденье Креста

Сегодня вошёл Минарет.

 

* * *

Не упрекай, меня. Не упрекай.

Гляди уже подходит поезд скорый.

Давай с тобой поедем на Тракай,

Где водоросли. Замок. И озера.

 

В чужом краю нам будет холодней,

Зато мы станем и нежней, и ближе.

С той стороны о Родине своей

Мы будем тосковать, как о Париже.

 

Хотя при чем Париж? Он ни при чем.

Уже бистро и так мы там открыли.

Французам, в общем, это нипочём:

Историю, как холст, перекроили.

 

Поэтому доедем до Литвы.

Тракай, Тракай, как сердце в мышеловке.

Хотя подумать, вспомним я и ты:

Там тоже много нашего в кладовке.

 

* * *

Никакой тебе экзотики.

Только ровные поля

Да дороги поворотики,

Да родимая земля.

Всё в ней любо, что посеяно

И куда ни выпал путь:

И овраги, и расщелины.

И ещё чего-нибудь.

 

Только тот, кто знает Родину,

Знает, что она таит:

И курганы, и смородину,

И пшеницу, и гранит.

В параллельном этом таинстве

Горизонта полоса.

И ликуешь тут, и маешься.

Плюс и минус полюса.

 

Что ты, русское и резкое.

Режешь душу между тем

Облаками. Перелесками.

И ещё — не знаю чем.

Что ничем не покупаешься.

Не сдаешься ничему.

Только мучишься да каешься,

Неизвестно почему.

 

* * *

Не заплетай меня, ива, своими ветвями.

Дай наглядеться

в глаза твои синие, Русь.

Дай мне забрать с собой

эти минуты на память.

Кто его знает,

когда я сюда соберусь.

 

В городе буду ходить

по камням и конторам,

В стриженых парках

смотреть на прокуренных дев.

Как я люблю

замарашкины эти просторы:

Полуболота и полусиянье дерев.

 

С гнездами аистов,

с барских усадеб садами,

Напрочь запущенных,

в розанах и лебеде.

Дай мне забрать с собой

эти минуты на память,

С русским укладом

и с русскою печкой в избе.

 

Русская Русь! Как меня

сквозь столетия тянет

Пыльный большак и ямщик,

затевающий петь.

Не заплетай меня, Русь,

золотыми ветвями.

Дай мне запомнить

тебя хоть такую успеть.

 

* * *

Ну и что теперь мне делать,

Голубые небеса,

Если вновь я загляделась

На родные паруса?

 

Если ветер им попутный,

А маяк им — друг и брат,

Если семь под килем футов,

А дорога — наугад?

 

Парус он на то и парус,

Чтоб валиться и взлетать.

А потом, как отлеталось,

Крылья белые латать.

 

И дразнить морями сушу.

И лелеять глубину,

Чтобы нам опять послушать

Про морскую сторону.

 

Как белеет одинокий

Парус в дальней далине.

Как на лист ложатся строки.

О родимой стороне.

 

* * *

«Горьким словом моим посмеюся»

С гневом-болью.

Сердцем яростным разобьюся

О бездолье.

Что ты делаешь, Русь горемычная?

Кем ты стала?

Мне и смеха на время двуличное

Не достало.

 

Чтоб сквозь хохот — «страдаю-рыдаю» —

Никто не понял:

Я судьбу, как паяц, разминаю

В ладонях.

Раскрошу, разбросаю в осоку,

По буеракам.

Чтоб не видел никто, что и сокол

Однажды плакал.

 

Ты становишься не родная,

А всё ж похожа.

Ты наладилась жалиться: мол, одна я.

А я на что же?

Ты лишаешь меня своей слабости —

Женской силы,

Потому мужиков-то почти не осталось

В России.

 

Сказки Земли

«Да вы не очень-то верьте.

Что не при нас было,

того, может, и вовсе не было».

(Из сказки)

 

Я набралась у Василис

Не красоты, а мыслей-лис.

Мне говорили: сказки скажутся бедой.

А мне слабо: я не могу,

когда мой братец на лугу.

Пьёт из козлиного копытца братец мой.

 

И гуси-лебеди летят.

И гадких много ребетят.

А тот утёнок — он единственный, один.

Не страшно мне, что гол король.

А страшно мне, что кровь — с корон.

Ну ничего, зато бессмертен Насреддин.

 

Как бесконечно одинок

хрустальной туфельки следок.

Уже двенадцать! Но всё кончится добром.

Народ — он знает, что творит,

когда о главном говорит

На языке своём бессмертном и родном.

 

Считалочка

А сказочник не может жить без вымысла,

Как без земли — телеги колесо.

А самолёт, лишь только в небо вырвется,

Уже опять, как птица, невесом.

 

А человек не старится от возраста,

Он старится от гнева и молвы.

А песня задыхается без воздуха,

А чувство умирает без любви.

 

А столько Света на земле для радости,

Что с детством ей родниться — про запас.

А это слово доброе «пожалуйста»,

Сегодня выручалочка для нас.

 

А если оглянуться, сколько пройдено,

То можно и запутаться в судьбе.

Но только тихо скажешь сердцем: Р о д и н а, —

То сразу возвращаешься к себе.

 

А этих рассказов о лесе

А этих рассказов о лесе,

О тихом народе в лесу,

О низком таком поднебесье

И о неводах на весу.

А этих рассказов о травах

В стогах и ещё на лугу,

О просеках и переправах

Наслушаться я не могу.

 

Когда б не ходили по следу

За рыжей лисой мужики

И не приносили к обеду

Тугих окуньков огоньки...

И не умирали деревья,

И не кочевряжились пни,

И нас не пугали издревле,

Что леший живёт меж людьми.

 

Когда бы не под небесами

Была наша жизнь коротка,

Когда б не рождались мы сами

С глазами звезды и цветка,

Когда б не бывала природа

Безжалостна и хороша,

Была бы тогда у народа

Народная эта душа?!

 

Русское счастье

Плещется-плещется русское счастье,

Пробует в окна и двери пробиться.

Крестится бабушка: «Экие страсти!

Ишь ты, такому здесь, где разместиться»?!

 

Внучку шпыняет: «Чего загляделась?!

Мать-то уже отгляделась, подишь ты…»

Русая девочка в платьице белом,

Красным по белому — спелые вишни.

 

Русая девочка, русое поле.

Русая радость и чистое сердце.

Русское-русское в мире раздолье,

В мире, в сюртук упакованный серый.

 

Крестится бабушка: «Экие страсти!»

Швы сюртука разошлись в середине.

Плещется-плещется русское счастье

В девичьем сердце на Русской равнине.

 

Русский исход

Всё снизошло до главной простоты:

Народа нет. Он полностью изношен.

Изношены любимые мечты.

И Вера в Бога. И асфальт подошв.

 

Изношены и нежность, и печаль.

И государства карточного домик

Рассыплется, чихни вдруг, невзначай,

Какой-нибудь заокеанский гномик.

 

И только Бог не верит, что конец

Народу, выжившему на безлюдье.

И «Отче наш» вручает как венец.

Как голову Крестителя на блюде.

 

Цена бессмертья

Нам не дают есть — переживём.

Нас обрекли пить — не спились.

Лисами сплошь наш заселён дом.

Где коготок — там целиком лис.

 

Мы на своей земле, как в плену.

Столько хороших слов — не про нас.

Нам объявил враг третью войну.

Русский, уже пора. Это ль не час?!

 

Час роковой Икс — флюгер идей.

Дрожью на миг, гляди, изошёл.

Нас не считают уже — за людей.

Это, по-моему, нехорошо.

 

Горестей выше крыш, в крышах — мышь.

Нас научили лгать и терпеть.

Нам не дают петь — это уж — ШИШ!

Русским без песен жизнь — это смерть!

 

И потому вам говорю,

Чтоб спохватились на рубеже,

Я не тону, и я не горю.

Русский давно бессмертен уже.

 

Как крушатся империи

Как крушАтся Империи! Как истончается дух!

Неужели и ты не захочешь вернуться к вершинам

Золотым, где держала ты, РОсия, праведный слух,

Обретая на равных достоинство всех исполинов.

Заболтали, замучили, прахом утрат замело.

Только слёзы взошли золотыми колосьями герба.

А теперь и они опадают с него как зерно

Переспевших исканий в твои терпеливые недра.

 

Но про недра напрасно. Мы с них и подняли опять

Наших душ усомнившихся веру в уставшую Славу.

Только жилу теперь нам не в недрах России искать,

А в душе, что нечистому бросили мы на потраву.

В это зыбкое время падения и грабежа

Как крошАтся Империи! Как погибают Эпохи!

Как звереют от зол ЗОЛотого Тельца сторожа,

Вызывая из бездны надежд своих чертополохи.

 

Золотым где держала ты, РОсия, праведный слух,

Где звала золотым только солнышка цвет и пшеницы,

Где ты р у с с к и м платила сполна за с о в е т с к и й тот дух,

За такой золотой и сейчас я готова молиться.

Только веру в добро ты от ложного шага очисть,

Только дай Золотому Тельцу задохнуться от жажды,

Только снова за РОсию честно хоть раз помолись,

Византию припомнив: она отреклась лишь однажды.

 

* * *

Если б я знала Библию, как отец Иоанн.

Или «Новый завет» я знала бы, хоть, как Андрей Попов,

Я бы сказала: «Родина, бесом мир обуян.

Будь осторожней, Родина: мы же в Конце веков.

 

Ты же в примеры выбрана Истине и Молве.

Будь прозорливей, Родина: в сердце войди своё.

Там у тебя всё правильно, там, где Начало где.

А остальное — сумерки Денег и Дураков.

 

Есть тут Один, кто вызвался с Русью идти на Крест,

Зная, что точно выверен к нашей Победе путь.

Только вокруг всё волчищи, много болот окрест.

Много друзей-предателей. В этом и драмы суть.

 

Я бы сказала: «Родина, Бесом Мир обуян.

Правду осилят зрячие. Вывод отнюдь не нов.

Если б я знала Библию, как отец Иоанн.

Или «Новый завет» я знала бы, хоть, как Андрей Попов.

 

* * *

Ты, видать, Испания, знавала,

В чём таится правда карнавала.

Маски стали сутью человека.

Нас готовят к Карнавалу века.

 

Исполать вам, женщины ислама:

Эта вас не задевает драма.

В том же и твоя, Россия, сила:

Масок никогда ты не носила.

 

Время открытого чувства

Время открытого чувства,

Ты возвратишься ли снова?

Ты повторишься стоусто,

Время надёжного слова?

Подвига время и Славы,

Время Мечты и Порыва,

Как ты текло величаво,

Без перерыва.

 

* * *

Что нам новый Вавилон?

Нынче старый в моде.

То-то правит тризну он

По России, вроде.

То-то выпустил блудниц

Да напился крови.

Да своих горбатых птиц

Держит наготове.

 

Только мёртвые чисты,

Коль не имут срама.

Ой, кресты мои, кресты

И кладбищ, и храмов.

Ой, земля моя, земля,

Не было такого.

Ой, поля мои, поля.

Поле Куликово.

 

* * *

Что-то мне начали сниться китайцы.

Их замечательно тонкие пальцы.

Их восхитительно гибкие тропы,

Что не похожи на тропы Европы.

 

Что-то мне начали сниться индусы.

Их удивительно яркие бусы.

Их перламутрово-чёрная кожа,

На африканскую всё ж не похожа.

 

В снах и туземцы являются тоже.

Те, что уж с русскими вовсе не схожи.

А почему-то упрямо мне снятся.

Я этих снов начинаю бояться.

 

Давеча вот мне привиделся Сорос.

Вырос, как маг из бумажного сора

И говорит: «Как мне Азия люба.

Это тебе не Нью-Йорк и не Куба».

 

Разных народов я видела лица.

Только Обама, по счастью, не снится.

И африканцы пока мне не снятся.

Но не пора ли их тоже бояться?!

 

Чувствую

Они все есть! И скоро встанут рядом,

Душою, кровью, мыслью осознав

Своё единство. Вы моя отрада.

Моя награда за мой дерзкий нрав.

 

Моя Надежда и Мечта, и Вера.

И все Богатыри вернулись к нам.

А игры Цифры в паре с Полимером

Вам по зубам, а им не по зубам.

 

Я сегодня была расколдована до свету

Я сегодня Историей правозащитная.

Я сегодня дарящая и откровенная.

Я сегодня несущая слово завидное,

И полно оно звезд, как родная Вселенная.

 

Я сегодня врагу уже не подневольная.

Нашей волей вольна, нашим разумом светлая,

Как столица Москва моя первопрестольная,

Белокаменная и почти кругосветная.

 

Да, над нею уж поиздевались вы досыта.

Но ослабло заморских интриг трепыхание.

Я сегодня была расколдована до свету

То ли первым лучом, то ли Божьим дыханием.

 

Вы изгадили запах черёмух и ландыша,

Торопясь в цифровое войти человечество.

Подавитесь, я злато простила б вам, ладно уж,

Так вы Бога хотите украсть у Отечества.

 

А вы в дьявольских кознях погрязли — не вылезти.

А теперь и других в эти козни торопите.

Я сегодня хочу ваши замыслы вымести

Из своих земляков, коих ложью европите.

 

И уже разговаривать более не о чем.

Я сегодня как наша Россия раздольная,

Нашей волей вольна, нашим разумом светлая.

Я сегодня врагу уже не подневольная.

 

* * *

Как я б узнала, что так мы близки —

На расстоянье руки,

Если б не тонкой тоски колоски

Да золотые пески

Русского чувства, что вровень с бедой,

Так же, как вровень с водой

Вешних разливов, чей свет золотой

Равен божнице святой.

 

Вот и привиделась Древняя Русь,

Так же беспечно, как грусть.

Как невесомо-единственный груз

И можжевеловый куст.

Вот и ушли светлых грёз виражи

На обновленье души.

Ну, а полнее о тайнах души

Сам ты теперь расскажи.

 

* * *

Если б не эта горячая речь

Да свежевымытый пол,

Да в пол-избы раскаленная печь,

Да все, что в доме — на стол.

 

Если б не синяя струнка реки,

Что зазвучит в тишине,

Или не прикосновенье руки,

Не отогреться бы мне.

 

Вот как случается, что невзначай

Можно на клад набрести.

И вместо легкого слова «прощай»

Трудное скажешь «прости».

 

* * *

Народу надо разлюбить молчать.

А то он слишком полюбил уют

Ни оскорбления не замечать,

Не замечать призыва: «Наших бьют»!

 

Народу надо полюбить молчать,

Когда не видит истинных причин.

И если не поймёт, зачем кричат,

Не присоединяться к «иже с ним».

 

Народу надо поутру вставать

Не для того, чтоб в ярости восстать,

А для того, чтоб Родине в глаза

Взглянуть и разобраться, кто с ней —ЗА!

 

* * *

Только уеду, как сразу весна начинается.

Только приеду, на голову валится снег.

Как надо мною мой Север светло издевается,

Словно пытает характер на «есть» или «нет».

 

Только застыну, как доктор в предчувствии вызова,

Сразу отбой: «Извините…» — и дальше — молчок.

Только прикину: судьба начинается сызнова.

Память таращится — личико на кулачок.

 

Только приду, говорят: уходить уже подано!

Жизнь моя, веточка, весточка, величина,

Ты не жалеешь, что мне на хранение отдана?

Ты не жалей: у тебя ведь я тоже одна.

 

Не верю

Ужель доразвивались до пустот?

До пустоты Души, Любви и Веры?

До пустоты Примеров и Красот?

Но были же всегда нужны примеры.

 

Неужто зря Господь, прости, Господь,

Неужто Ты и вправду видел силу

В нас, в ком идею побеждает плоть.

А вечное бессмертие — могила?

 

Ужель всему развитию — тоска

Награда и спасение, и выход?

Не верю. Верю в правду простака

И в свет звезды. И в ритм — на вдох и выдох.

 

А верю в полный искренности взгляд.

И в теплый хлеб, и в золотые ставни

Рассвета, что, как много лет назад,

Всё золотыми быть не перестали.

 

А верю в друга, даже если он

И дрогнул в чём-то: он же не из стали.

Не верю, что живём в Конце времён.

А верю, что в самом Времён начале.

 

* * *

Всё остаётся навсегда.

И даже то, что разрушают.

Века проходят иль года,

Но Время правду воскрешает.

 

И содрогнутся подлецы,

Почуяв Истины мгновенье.

И улыбнутся Праотцы.

И кончится столпотворенье.

 

Вернутся Храмы и Дворцы,

Взойдёт немеркнущая Слава

Над тем, кто связывал концы.

Когда посыпалась Держава.

 

Над тем, кто сердцем не иссяк

Во имя Родины и Веры.

И будет там помянут всяк,

Кто против восставал Химеры.

 

* * *

Ты мне сказок своих не рассказывай.

Ну, а я расскажу, — не перечь…

Я такая была синеглазая.

Да ведь как синеву уберечь?!

 

Расплескалась она по проталинам,

Разошлась по обрывкам веков.

А зимой из трубы, как из валенка,

Дым белит синеву облаков.

 

А зимой синева заметелена.

А у нас тут навеки зима.

Потому синева и потеряна,

Что уж я отыскалась сама

 

А теперь только чудь белоглазая

По утрам попадается встречь.

Ты мне сказок теперь не рассказывай.

Ну, а я расскажу, — не перечь.

 

* * *

Как тебе, сердце, сегодня легко поется.

Это со мной бывает теперь нечасто.

То ли живою водою душа напьется,

То ль локотком и меня подзадорит счастье.

 

И в незнакомом городе, и в нездешнем

Все переменится сходу. Так было как-то.

Мне из знакомого здесь — лишь одни скворечни,

Только скворечни знакомы мне здесь де-факто.

 

А все равно так теплы и слова, и лица.

А все равно я своя здесь, хотя чужая.

Как тебе, сердце, сегодня легко летится,

Ты же не птица. Гляди, упадешь, снижаясь.

 

О, пастухи человечьей прекрасной речи!

Где вас берут и зачем посылают к людям?

Что же так бьешься опять ты, мое сердечко?

Любят — не любят? Любят — не любят? Любят.

 

Баллада об облаке

Я облаку сказала: не реви.

Да, слёзы начинаются с земли.

И это я наплакалась сегодня.

Что делать — это слёзоньки мои.

 

Я собирала их почти что век.

Где шли дожди и где подтаял снег.

Где собрались серебряные росы

В такой хрустальный Времени ковчег.

 

Я о других пока что не гу-гу:

О материнских, вдовьих и девичьих.

Боюсь, страданью нету в них различья.

Но я о них сегодня не могу.

 

Я о других, нежданных, как оплошность.

Как в рамках жизни рамки ремесла,

Где оказалось: грань я перешла,

Как и границу будущего с прошлым.

 

Вы говорите: Музыка небес.

Вы говорите: Стоны перезвонов.

Но что мне та Сикстинская Мадонна,

И что мне этот польский Полонез,

 

Когда душа увяла, как трава,

Лишь потому, что облако просило:

«Поплачь. Во мне уже не стало силы».

И слёзы пролились на рукава.

 

* * *

Всё проходит. Жизнь не оборвётся.

Лишь не пей из чужого колодца.

Не воруй из соседнего сада:

Красть не надо.

Не пила я и не воровала.

Сладкой ягоды не обрывала.

Но мечтала: мне всё было мало.

Я мечтала.

 

Говорил он: «Зачем ты мечтаешь?

Сладкой ягоды не обрываешь?

Оборви, ведь она ядовита

Только с виду».

Но меня поманило очнуться

Не виденье разбитого блюдца,

А другое. Что за облаками.

Что над нами.

 

Вот и думаю, умная с виду,

Что там за облаками сокрыто,

Что сильнее колодца и сада?

Что мне надо?

 

* * *

Зачем искать уставшую забаву,

Куда уже не ходят поезда?

И ты не знаешь, по какому праву

В апреле наступили холода.

 

И ты глядишь торопко и тревожно

В тугую высь, где тает самолет.

И знаешь, что вмешаться невозможно

В его непредсказуемый полёт.

 

Когда придёт пора расцвета лилий,

Шекспир опять сведёт мечту на нет.

Да вы уже неужто позабыли

О лилиях, вмешавшихся в сюжет.

 

Не называя не имён, ни фактов.

Неужто вы и вправду сгоряча

Замрёте в ожидании антракта,

Как верный рыцарь шпаги и плаща.

 

И только слева, где мечта и сердце

Вам кто-то скажет вдруг: «Не уходи.

Хоть жизнь — театр, но нет надёжней средства,

Чтоб выболеть всю эту боль в груди».

 

И поглядев в распахнутые выси,

Где навсегда растаял самолёт,

Ты снова обратишься к смыслу жизни.

От смысла смерти сделав разворот.

 

* * *

Как вы мне нравились — строгая готика,

Книжного Лондона джин и туманы!

Я разучилась ходить в библиОтеки,

Не научившись ходить в рестораны.

 

И словари полюбила толковые,

Бестолочь буден приняв за основу.

Я разлюбила тоску вересковую

И полюбила спокойное слово.

 

Будете вечером, вам я обрадуюсь.

А не придёте — забуду мгновенно.

Я разучилась молиться на радугу,

Не научившись щадить за измену.

 

Лондон упал с своей башни бигбеновой,

Злато проржАвела жадная Лира.

Только Гордыня живёт неизменною,

В жирных руках подковерного мира.

 

Выучив азбуку вдоха и выдоха

В закономерности вижу случайность.

Не говорю: положенье безвыходно.

Но говорю, что оно чрезвычайно.

 

* * *

И сразу всё вспомнят, но этого будет не надо:

И дети, и взрослые. И слобода, и столица.

Как нищему — корка и как безутешному — правда.

Но только зачем? Жизнь земная уже не продлится.

 

И будут поэты тягаться, кто — дальше, кто — ближе.

И будут писатели прозы выскабливать сени.

И просверком с неба, как будто виднее им свыше,

Сквозь нас пролетят то ли Пушкин — строкой, то ль Есенин.

 

А общая жизнь продолжается, как ни бывало.

А общая смерть распадется на тысячи судеб.

И поутру небо откинет своё покрывало,

И Бог упрекнёт, что ж опять опоздали вы, люди?

 

В этом доме все окна потушены…

В нашем доме все окна потушены:

Мы ушли за пропавшими душами.

Чем мы, душеньки, так вас обидели?

Неужели вы хуже не видели?

 

Что ж вы с нами навеки прощаетесь?!

Что к хозяевам не возвращаетесь?

Где сейчас вы, родные и грешные?

Чем так плохи мы вам, безутешные?

Как нам встретиться с нашими душами?!

В нашем доме все окна потушены.

 

* * *

Больше нет ни сил, ни денег.

Ни к чему мне ваш совет.

Ничего не буду делать.

Наплевать, что денег нет.

Все куют сегодня злато.

Наковальни горячи.

Хорошо, что есть отрада

Поваляться на печи.

 

Хорошо, что есть забава —

За ворота не ходить.

Ни налево, ни направо

Разговор не заводить.

Были б ушки на макушке.

Был бы май. А не сентябрь.

Был бы жив сегодня Пушкин!

Или Лермонтов, хотя б.

 

* * *

Спутала родство я душ со временем,

Часовые сдвинув пояса.

Словно стукнув циферблат по темени,

Сдвинула на время полюса.

 

Словно плюс на минус перемножила.

Словно… Да кончай, чего темнить.

Я нашла в душе, чего положено,

Чтобы бы эту ниточку не вить.

 

В лабиринтах памяти и совести

Много есть забытого чего.

Тут должно тебе, и правда, повезти,

Чтоб с дороги совесть не свело.

 

Но она и видит всё пронзительно.

И велит — за гребень не ходи.

То-то так на сердце упоительно:

Мостик Перекрёстка позади.

 

Просьба

Останься белым, белый свет!

Зелёным — поезд

(Хотя переменил он цвет)!

Останься, совесть!

Останься верным, верный друг!

Подлец — подонком!

Останься, солнца вечный круг,

Над ребятёнком!

 

Останься синею, река

И жёлтым поле!

Сияй, звезда! Крепчай, рука!

Гуляй, раздолье!

А смерти — искренний привет!

Не ждите, то есть.

Останься белым, белый свет!

Зелёным поезд.

 

* * *

Такие виденья уселись на наше крылечко,

Такие волненья прошлись по сердцам и умам,

Что я потеряла свое золотое колечко.

Вы не находили? Зачем оно, медное, вам?

 

Такие туманы запутались в мыслях и травах,

И память такие к ногам принесла паруса,

Что я позабыла: мечты — это та же отрава.

И стала, как в зеркало, вглядываться в небеса.

 

А там, в небесах, улыбаясь спокойно и кратко,

Друзья мои вместе сошлись в невесомом кругу.

И только кукушка слезу утирала украдкой,

Все вымолвить силясь хотя бы разочек: «Ку-ку».

 

Ночь

Опять приходила ночь.

Опять говорила: «Спи!»

Но может ли кто помочь,

Сгорающему изнутри.

 

Придумавшему рассвет,

Где полночь и лебеда,

Простившему слово «Нет»,

Забывшему слово «Да»

 

И всё-таки, хоть на миг,

Ослепшему от любви.

Такой уж случился мир

На патоке и крови.

 

На шёлковой колее,

Утопленной в чернозём.

А ночь говорит: «Але!

Уж выспалась ты... Подъём!»

 

А ночь захотела спать,

Сказала мне, вся темна:

«Я завтра приду опять,

А то ты сойдешь с ума».

 

На крылечке сердца

Сядь, душа, на крылечке сердца передохни:

Выбирай любую из лучших его ступенек.

Что-то мне не нравятся эти короткие дни,

Тёмные, как северные олени.

Те, хотя б — узорною строчкою на снегу.

Эти — без узора и без просвета.

Только и радости, что, как олени, стадом бегут.

Не пробежали б только мимо бабьего лета.

 

Что-то мне не нравится этот год.

Раньше-то високосные были тоже, вроде.

Лишь хорошо, что скоро и он пройдёт.

Сказано Мудрым навеки,

что в с ё п р о х о д и т.

 

Что-то, душа, мне не нравится:

мы с тобою одни:

Мало ли что там окажется за перевалом,

Сядь, на крылечке сердца передохни.

Ты же всегда обходиться умела малым.

 

* * *

Из цикла «Русские сказки»

 

Я ходила в белые берёзы.

Я искала там девичьи слёзы.

Я хотела в молодость вернуться,

Да назад посмела оглянуться.

Оглянувшись — не окаменела,

Да зато Хозяйку разглядела

Той горы, что называют Медной.

И была она смертельно бледной.

 

— Не ищи Данилу, — мне сказала, —

Красотою я его связала.

И к тебе он больше не вернётся.

Если только камнем обернётся…

И опять давала самоцветы.

Я спросила: «А зачем мне это?!

Забери себе каменьев груды.

Не нужны твои мне изумруды».

 

И пропало всё. И растворилось.

Ящеркой хозяйка обратилась

И исчезла в ярких самоцветах.

И забыла я, где было это.

 

* * *

Да идите вы, куда хотите.

Только в мою душу не ходите.

Да на сердце даром не пеняйте.

Да Жар-птиц-то не перестреляйте.

И на землю лучше поглядите

Да глаза на небо наведите.

А на небе тайны угадайте

И одну хотя бы разгадайте.

 

Что нам счастье — выдумка в горошек.

И зачем цепляемся за гроши?!

Хоть живём ни шатко и ни валко.

А любовь — шалаш да раздевалка.

А была — поляна и былина.

И судьба народа — исполина.

 

Где ты, юность — платьице из ситца,

Что судьба сносила — баловница?!

 

* * *

И только лёд отныне мне товарищ.

И только скряги мне друзья теперь.

Я всё сожгла. И хватит тех пожарищ

На целый век. И хватит тех потерь.

 

В озера я глядеться перестану

И осенью. И летом. Но зимой

Я посмотрю в стекло их, как в стаканы,

Наполненные серою золой.

 

Я всё сожгла. И, значит, что за дело

Мне до чужого жаркого тепла.

О, знали б вы: так ярко я горела

Лишь потому, что знала, что я жгла.

 

Пойду по свету, как по полю

Пойду по свету, как по полю.

Найду потерянную волю.

Возьму и выпущу её стрелой калёной.

Пусть обернётся вдруг синицей,

Чтоб к морю синему пробиться.

 

Пусть подожжёт она его.

А я позволю.

А, коль она сумеет это,

То, значит, мне не быть поэтом,

Поскольку я не верю сказке про синицу.

Мне жалко свет. Мне жалко поле.

Прости, возлюбленное море,

Мне жалко гордую и маленькую птицу.

 

А я пошла по небу…

А я пошла по небу, как по лугу,

Надеясь встретить что-нибудь ещё:

То ли звезду какую, то ли вьюгу

Времён и лет. Мой скромен был расчет.

 

Но я встречала бриллианты мыслей

И водопады миллионов сфер.

И будущих планет седые искры.

И огненные схватки атмосфер.

 

И не было цветов в лугах тех дальних.

И не было ни снега, ни росы.

И только одиноко и печально

Цвела Свеча Нейтральной полосы.

 

И я вернулась на родную землю,

Как Блудный сын вернулся в Отчий Дом,

И тихо повторяла: всё объемлю

И всё люблю, что нынче, что потом.

 

Я стою, как сосна...

Я стою, как сосна, на своей Среднерусской равнине,

Вся в иголках и шишках от тысячи бед и побед,

И смотрю, как Гора преломилась в своей середине

И сползает к Подножью, поскольку Вершин уже нет.

 

Это явь или сон? Перепутаны даты и лики.

Лишь Равнина всё та же, да только чудят Полюса:

То ли Север на Юг смотрит жёстко, как равновеликий.

То ли Юг от него свои чёрные прячет глаза.

 

Я стою, как сосна, а во мне и века, и пространства,

И волна за волной — настороженный шёпот берёз,

И понять не могу: то предчувствие иль окаянство?

Это Бога дыхание или восстание Звёзд?!

 

Всё уже по-другому: Масштабы и Противоречья.

Дважды два — по-другому. Так что же, как встарь, пятью пять?

Ничего не осталось и от человеческой речи,

Только русский язык так и не удалось доломать.

 

И зачем-то Гора преломилась в своей середине

И сползает к Подножью, поскольку Вершин уже нет.

И ликует Сосна на моей Среднерусской равнине.

И колотится сердце, уже понимая ответ.

 

Калитка

А знаешь, я скоро, наверное, стану другою,

Свободней и жёстче во времени не золотом.

И ты меня сможешь опять, как всегда успокоить.

И я успокоюсь, но тихо заплачу при том.

 

А знаешь, вчера я отправилась просто за хлебом.

И в городе стыла уж предновогодняя тишь.

Но не было крыльев подняться хотя бы в полнеба.

И не было неба чуть выше заснеженных крыш.

 

А знаешь, я думала, если закончится «чёрный»,

То больше к стихам своим я никогда не вернусь.

И вдруг, словно в сердце, победно ударили горны.

А с неба спросил меня ласково кто-то: «А Русь?!»

 

Калитка какая-то мне повстречалась навстречу.

И ветер, как парус поникший, мотал её всласть.

И знаешь, он спас меня тот белокаменный вечер:

Калитка захлопнулась. И не дала мне пропасть.

 

Сидит тоска

Сидит тоска, худые ножки свесив

Передо мной. И с ней браниться лень.

Во всей Вселенной щёлка света — месяц.

Неужто завтра снова будет день?

Неужто солнце распахнёт оконце

И выстрелит лучами свысока?

И снова в мире будет день и солнце.

Куда тогда ты денешься, тоска?

 

Выход

Я в быту валяю дурака,

Потому что ноша нелегка.

И бывает хуже и трудней,

А под шутку всё же веселей.

 

Потому что сами дураки

Переводят всё на кулаки.

А счастливый выход есть всегда,

Потому что горе — не беда.

Ну а вот, уже когда беда,

То тогда и деться некуда.

 

Посмотри, смеются малыши.

Нет в них ни сомнения, ни лжи.

Есть воображенье и полёт.

Им любая выдумка — на взлёт.

 

И куда уходит этот мир?

И зачем тогда взрослеем мы?

И зачем серьёзны дураки?

И зачем на свете кулаки?

И зачем, коль ноша нелегка,

Я в быту валяю дурака?

 

Жизнь должна быть солнечно сильна,

Потому хотя бы, что одна.

Но она — трагедия и фарс.

Сколок счастья и обрывки фраз.

И она — подарок, но предмет

Покаяния на много лет.

 

* * *

Сколько умных людей через сердце прошло.

А душа поумнеть не спешила.

Все решала, чего б не усвоить во зло.

Все запасы добра ворошила.

 

Нежность

Как пушистый котёнок,

как вербы распаренный куст,

Моя нежность не знает

ни гордости и ни предела.

Вы представьте, что я даже сердцем

представить боюсь,

Что растрачу её,

как бы горько потом ни жалела.

 

А вокруг города,

беспилотники и малыши,

Что взирают на всё их,

готовыми к счастью, глазами.

И душа растерялась:

как с нежностью быть мне, скажи?

И боюсь я не сдать этот простенький,

в общем, экзамен.

 

И колеблется чаша весов,

и топорщится жизнь,

Защищаясь от смерти

любовью своей и надеждой.

И колеблется всё.

И нет выхода лучше, кажись,

Чем уйти в глубину,

где всё было спокойнее прежде.

 

Но готовится верба

на Масленицу расцвести.

Но стесняется нежность,

которой пугаются люди.

И опять понимаю я,

Господи-Боже, прости,

Если я ослабею,

и нежности тоже не будет.

 

* * *

Свобода от совести —

это и есть Западня.

Да здравствует Солнце,

свободно парящее в небе!

И, Совесть, спасибо,

что не отстаешь от меня:

Подковкою медной

легла на странице и хлебе.

 

Спасибо, Любовь,

что пошла бездорожьем на Спас,

И всё-таки вышла к себе

в связке Времени — «Альфа-Омега».

И дети, спасибо,

что выбрали, щедрые, нас:

Вам, видно, с седьмого

пронзительней видится — с Неба.

 

И низкий поклон тебе до полу,

Матушка Русь!

Как ясно мне жить теперь,

хоть, как вовеки, опасно.

Ты знаешь, с Тобой

я уже ничего не боюсь!

И в сердце навеки уже

покаянно и ясно.

 

Свобода — это что?!

Свобода — это что? То ль белый лист,

Ещё стихов и текстов не видавший,

А, может, это ветер-скандалист,

Назло и штилю, и грозе примчавший?

 

А, может, это вызов, что любви

Чуть-чуть уставшей, как дразнилка, брошен?

Но всё-таки вдруг, что ни говори,

Бумажные сгорают корабли,

Когда ты этим словом огорошен.

 

Ты, что привыкла думать и летать

В своих пространствах по своим порталам

И понимаешь слово Благодать,

Но вдруг в твоих дверях Свобода встала.

 

Прищурившись, уставилась в глаза,

И ждёт твоих ответов на вопросы.

И что ей, провокаторше, сказать?

Нельзя же наземь странницу сверзать

В объятиях поэзии и прозы?!

 

* * *

Я солнечный зайчик сегодня случайно поймала.

А он говорит: «Неужели вам солнышка мало?

А он говорит: «Отпусти. Я свободы хочу.

Отпустишь, тогда я свободе тебя научу».

Какой он ребёнок! Поэта свободе не учат:

Он сам себе воля и сам всех тюремщиков круче.

Лети себе, зайчик. От солнышка не отрывайся.

Счастливого ветра! И больше мне не попадайся.

 

* * *

Гордыня самый страшный грех. Гордыня.

Она поработила всех, кто с нами ныне.

Она сильнее всех грехов.

Поспоришь нИшто?

Пусть будешь ты хоть Царь, хоть Лох,

Хоть ангел трижды.

 

Она сведёт любой успех

На жаркий минус.

Гордыня, ты сильнее всех,

Как яд и мины.

Ты матерь с сыном разведёшь.

Сестрицу с братом.

Гордыня, зависть вся и ложь

Тобой чреваты.

 

Я справиться с тобой хочу,

Но сможешь разве?

Ты бьёшь по правому плечу

В своём экстазе.

Подмигиваешь: побожись,

Что одолела?

Но ведь ещё ты длишься, Жизнь.

И в этом дело.

 

* * *

Меня преследовала зависть,

Как обнищавшая любовь.

Я говорила ей: до завтра.

И завтра мы встречались вновь.

 

Меня преследовала сплетня,

Как разорившаяся грусть.

Я говорила ей: помедли.

Я завтра тоже пригожусь.

 

Я позже научилась слуху,

Почти скрипичному уже.

Не надо понимать разруху:

Ей не поможете уже.

 

* * *

Скучно, когда начинается ложь:

Начистоту ж говорим.

Скучно, когда, кто казался хорош,

Больше не кажется им.

 

Скучно о прежнем веселье тужить.

Скучно о будущем лгать.

Скучно надеждой пустой дорожить.

Было бы что потерять.

 

Скучно цепляться за ломаный грош,

Не накопив ничего.

Скучно, когда начинается ложь.

Может, скучнее всего.

 

* * *

Всё летают птицы мыслей до границы

Совести. А дальше ни-ни-ни.

Совесть — это что же? Тоже клетка, может.

Младшая сестрица западни.

Или это бездна, где давно известна

Избранная заданность земли?

Или это море, с берегом в раздоре,

Если нету паруса вдали?

 

* * *

Чистый будет всегда обманут:

Грязь пугается чистоты.

Хоть в другие отправься страны,

То же самое встретишь ты.

 

Чистый будет всегда опасен,

Светом истины освещён.

Потому он всегда прекрасен.

Я хочу быть такой, как он.

 

* * *

Конечно, сегодня я б с вами шампанского выпила.

Неважно за что, мне сгодился бы повод любой.

Прости меня, память, что самое лучшее выбрала.

А худшее просто само позабылось собой.

 

И перебираясь по лучшему воспоминанию

Из солнца и воздуха (это ли не вспоминать?!),

Конечно, сегодня я выпила б за понимание

Всего, что не поняли мы. А могли бы понять.

 

В моем поведении нет ничего угловатого.

А я ведь сшибалась с углами на каждом углу.

Ну что тебе, зависть, отсвечивать тускло и матово?

Нет повода мучиться. Спрячь золотую иглу.

 

Такое вот равенство. Все по нулям получается.

И жалко до слез: ничего уже больше не жаль.

Налейте шампанского. Не о чем больше печалиться.

И жалко не сердце, а самую эту печаль.

 

В конце концов

В конце концов, расстанемся со Славой:

Она героев выберет сама.

Её любовь как миро и отрава,

Но — не как крошки с барского стола.

 

В конце концов, расстанемся с Удачей:

Нам на неё уже везло не раз.

И пусть она сама о нас поплачет,

Тогда, когда уже не будет нас.

 

В Конце Концов останемся с Любовью

Ко всем и вся. Как Бог — ко всем и вся.

И лишь она пусть будет в изголовье,

Когда уйдём, прощения прося.

 

Прощальный свет

Ошибки главные свершают

В расцвете сил,

Когда душа больней страдает.

Не выноси

Своей обиды расторопной

На внешний суд.

Побудь сама в своих окопах.

Пусть подождут.

Когда, сама с собою в споре,

Найдешь ответ,

В тебе останется от боли

Прощальный свет.

 

* * *

Ну вот и всё. Печалюсь, Музыка.

Молчи в душе. Живи в дому.

Со мной не радуйся, не мучайся.

Сама ты знаешь, почему.

 

Ушёл он, главный и не понятый.

И мне его не отыскать.

И что теперь твои гармонии,

Когда до счастья не достать.

 

Ну вот и всё. За горизонтами

Твои волшебные ключи.

Меж лайками и фармазонами

В дому живи, в душе молчи.

 

Иди к себе, где все созвучия

Родные пестуют края.

Ну вот и всё. Печалюсь, Музыка,

Но я сегодня не твоя.

 

* * *

Басовый ключ. Скрипичный ключ…

Немного.

Но солнце брызнет из-за туч

В подмогу.

Какая струнность тишины

Бесструнной.

От Баркаролы до струны

Сонаты Лунной.

Как будто клавиши судьбы

Распеты.

И к звёздам обратили лбы

Поэты.

Как будто не было войны.

И в мире

Одни лишь ангелы видны

В эфире.

 

Моцарт

Где берут эти точные звуки волшебные флейты?

Где берут эту радость звенящие в них родники?

Как томится душа, словно шёлка воздушного ленты

Обвивают её. А мелодии ноты крепки.

 

Кто-то должен сдержаться, чтоб в памяти нашей остался

Тот пронзительный миг. Нотный стан для того и безлик,

Чтобы гений к нему на мгновение лишь прикасался,

Как поэт к дневнику, словно не замечая дневник.

 

Чтобы струны и клавиши, только дойдя до клавира,

Тут же ожили, и возбуждённо проснулся оркестр.

Это будет потом. И потом отчитается Лира.

И опять в зале зрительном вмиг не окажется мест.

 

Но до этого, где этой флейты волшебные звуки

Он берёт, как Грааль, и потом проверяет на свет.

И смолкает оркестр, задыхаясь от счастья и муки,

Чтоб успех ей достался, бессмертней которого нет.

 

Купите скрипку

Когда друзей невпроворот,

Но каждый друг — наоборот,

Не друг, не враг, а — просто так,

Купите скрипку.

Не экономьте ни гроша.

Ее щемящая душа,

Как искупленье хороша.

Купите скрипку.

 

Когда от муки и любви

Звезда рождается в крови

И вас сжигает изнутри —

Купите скрипку.

Купите скрипку, если бед

Собралось больше, чем монет.

И если равны «да» и «нет» —

Купите скрипку.

 

Но скрипачи такой народ,

Что, кто их, шалых, разберет.

Им все известно наперед,

Когда напьются:

— Купите скрипочку «за так».

Мы наигрались — это факт.

За ваш позор, за наш инфаркт, —

Они смеются.

 

Но скрипачей не продают

И даже в долг не выдают.

И в руки вам смычок дают,

Но счастье зыбко.

А вдруг она не станет петь,

Как узник, выбирая смерть.

Не страшно вам? Живая ведь…

Купите скрипку.

 

Музыка сердца

Музыка сердца, зачем тебе певчие птицы?

Ты уж наслушалась больше, чем можно запомнить.

Кто-то опять в наши хрупкие окна стучится,

То ввечеру, то, как прежде бывало, по полдню.

 

Музыка сердца. В ней собрано столько печали.

Радости тоже…Но столько утрат и сомнений.

С вами такое случалось ли? Не замечали,

Что утомилась душа от своих песнопений?

 

Что разучилась любить и пиано, и форте.

Мир между Хаосом замер и Вечным покоем.

Певчие птицы, вас здесь заменили аккорды

Труб иерихонских и сполохи близкого боя.

 

* * *

Крутят эмоции, мучают образы,

Память таращится. Сердце молчит.

И вдохновения страстные омуты

Просят им замысла бросить ключи.

 

Это лишь пОперву чувство таинственно.

Пушкина переживёшь и Басё.

Но осознаешь, что было единственным,

Так и осталось единственным всё.

 

Вот и откроется дверца в заветное —

В собственном сердце своя же любовь.

И неподсудная, и несусветная,

Только своя, как дорога и кровь.

 

По имени Пегас

Меня привёл в литературу,

Литературе про запас,

Мой верный конь, мой конь каурый

С не нашим именем — Пегас.

 

Сказал: «В анналы запишите.

Неровен час, когда умру,

С ней расставаться не спешите.

Авось, придётся ко двору».

 

Он на меня косился оком

И ржал: «Держись. Наступит час…»

И бросил на горе высокой

С не нашим именем — Парнас.

 

Гордиться этим стыдно, вроде.

Но говорят: то там, то тут

Мои стихи сегодня бродят

И до читателя дойдут.

 

А если так, спасибо, друже:

Ты рисковал собой и мной.

И всё могло случиться хуже

В моей истории земной.

 

Не скурвилась, не исказилась

В своей бессмысленной борьбе.

И «Нобелевской» не случилось.

Спасибо, Господи, Тебе!

 

* * *

Муза, мне не хватает блюза,

Танго или, конечно, вальса.

Муза, пусть наша жизнь обуза,

Но не всегда же я Железнова Васса.

 

Муза, ландышами снежинок с окон

Нынче просится в дом поземка.

Муза, где-то сегодня сокол

Видно, не стал убивать ягненка.

 

Муза, как хорошо, что рядом

Ты народилась с небом и праотцами.

Муза, ты — то откуда родом:

Если дружишь с хижинами и дворцами?

 

Сказками Венского леса закружит память,

Сердце вдруг вспомнит танго печаль и блюза.

Странно, давно ль это было с нами?

С нами ль давно это было, Муза?!

 

Странная птица

Птица летает по этому холоду строчек.

От середины взлетает до самого неба.

И возвращается снова. Чего она хочет?

Нету ни сердца сейчас у меня и ни хлеба.

 

Не говорит, как ни спрашивай, снова таится.

Ну и не надо. И я унижаться не буду.

Я и сама, хоть какая, а всё-таки птица.

Тоже, бывало, летала когда-то повсюду.

 

Мне и ходить никуда за стихами не надо.

Стала душа как бездонная выкладка боли.

Всё-то ей — горе, и всё-то ей всё-таки радость!

Странная птица, поверь мне

хоть на слово, что ли.

 

Зерен тебе наберу золотых и водицы.

Странная птица, ты позже Жар-птицею станешь.

Веришь — не веришь, но я почти стала Жар-птицей.

Знаешь, меня уже так, как тебя, не обманешь.

 

Скоро и ты наберешься ума у пространства и сосен.

Веришь —не веришь, ты только не складывай крылья.

Странная птица, мы вместе поднимемся к солнцу.

Веришь-не веришь, последнее сделай усилье.

 

* * *

Закатились слова под сердечко, как под скамеечку.

Не достать их оттуда. Не выманить. Не достучаться.

Как легли там солдатиками — по линеечке,

Так, видать, и не думают возвращаться.

 

А я их собирала, холила да уваживала.

По сусекам скребла, чтоб хоть на колобок набрать-то.

А к чужим словечкам лишь изредка и захаживала.

Да и то не на чай, а проверить — а вдруг там братья?!

 

И чего обиделись? Я уж к сердечку и так, и эдак…

А сердечко тоже молчит: не хочет в обиду ввязываться.

Закатились слова под скамеечку. Как там без света?!

Но за что-то на свет ни за что не хотят показываться.

 

* * *

А эти розы плакали, как росы.

И с них дождинки падали, как слёзы.

И я смотрела на закат и вечер.

И мне казалось: красота навечно.

 

Но было столько в красоте печали.

Ужели так? А вы не замечали?

Как близко от поэзии до прозы.

«Как хороши, как свежи были розы».

 

* * *

Великая это милость

Умение перепеть

Всё то, что не получилось.

Чего и не должно сметь.

 

Великая это тайна —

Смятение наших душ.

Как всё — так и жизнь бескрайна,

И окраинами, к тому ж.

 

* * *

И откуда ты явилась

Невесомая такая

То ли радость, то ли милость,

То ли что еще, не знаю.

 

И откуда это мне бы?

И зачем случилась возле?

То ли крылышком — о небо,

То ли девицею — оземь?

 

А над озером — не утки,

А на сердце — не сирени.

Что же чисто мне, как будто

Я сама стихотворенье.

 

Что ж водилась я не с теми,

С чем-то утлым, с кем-то дошлым?

А меня качает время

Между будущим и прошлым.

 

А над озером стрекозы

Перламутрово стрекочут.

А у озера березы

Что-то русское лопочут.

 

А меня родное слово

Золотит и хороводит.

Бирюзово, родниково

Что-то в сердце происходит.

 

* * *

Я сегодня сердце надрывала.

Я сегодня слушала, как пела,

Как душа чужая тосковала.

А моя ей вторила несмело.

 

Я не знаю, что со мною было.

Я не знаю, что со мною стало.

Но о чем она ни позабыла,

Я ей обо всем напоминала.

 

* * *

Лишь солнышко по небу скатится,

Как вынесут звёзд посветить.

Ты тут же подумай: сумятица.

Пора небеса запретить.

 

И позже подумай за ужином:

Чего-то неведомо жаль.

Не пепел, а чёрное кружево —

Черёмухи чёрная шаль.

 

Ты впредь обо мне не расспрашивай:

Тебе моя повесть — пустяк.

Но где — ничего тебе страшного,

Мне страшно и боязно так.

 

Пророк — обязательно баловень,

Как ни был бы он одинок.

Земля — обязательно палуба.

Поэт — обязательно бог.

 

Ни слова из песни не выбросить.

Ни дня из судьбы не отдать.

И жизнь, словно дитятко, выносить

И дальше её передать.

 

* * *

Ах, птица — тройка, все тебе зачтется:

На солнце — пятна, на лице — года.

Ни от чего душа не отречется.

Слаба душа, а все-таки горда.

 

Но будут мне любые сроки — скоры.

И будут — все дороги коротки.

Хочу прожить с достоинством Печоры.

И с ветреностью пушкинской строки.

 

* * *

А в этой связке — памяти и слова

Такая открывается печаль,

Что мне не жаль теперь уже былого,

А только сердца искреннего жаль.

 

Зачем оно не знало подозрений

А верило и настежь, и всерьез?

И разменяло годы на мгновенья?

Да что о том — не наберешься слез.

 

Даю тебе руку

Даю тебе руку.

О ней не гадай по ладони.

Она тебе в помощь,

как детская Вера — навек.

Она, как надежда:

в беде не горит и не тонет,

А в той же ладони

хранит свой спасительный свет.

 

И кто-нибудь в жизни

всегда вопреки с нами рядом.

И это не меньше,

чем сказанный вовремя стих.

Ни деньги, ни случай —

родная душа — как награда.

И с ней хоть в разведку,

хоть в память — одну на двоих.

 

Тайна

Я не знаю, как зарождается колос.

Но я знаю, как чувство ждёт урожая.

Но я знаю, как задыхается поле,

Золотые горы зерна провожая.

Я не знаю, как начинается песня,

Но я знаю, как начинаются птицы:

Для чего б высота рвалась в поднебесье,

Если б некому было в него стремиться.

 

Я не знаю, когда я устану от счастья,

Но я знаю, как горе безжалостно глухо.

Но я знаю, зачем разрывает Пикассо

Не гармонию тела — гармонию духа.

Но я знаю, откуда в Моцарте солнце.

И откуда в подснежнике женская нежность.

И что там, где просто, ангелов дО ста.

А где сложно — безвыходно там и грешно.

 

Потому я землю люблю и небо.

Потому мне всегда и светло, и грустно.

И чего бы вы ни твердили мне бы,

Но я знаю, как начинается чувство.

 

* * *

Никто же не знает, что в сердце творится,

Когда опостылел пейзаж,

Когда лишь за то, чтобы выговориться

Ты целое царство отдашь.

 

Просторы — повторы, раздоры-укоры.

Разрушенный ворох систем.

И это неважно, о чём разговоры,

А главное — было бы — с кем.

 

Мы ищем любовь, а находим разлуку,

Но даже и это не в счёт,

Когда в нашей бешеной гонке по кругу

Вдруг руку твой друг подаёт.

 

Ева

Яблоко не срывай:

Точка прицела Ты.

Чтобы вернуться в Рай,

Ева, не подходи.

Вот уже шепчет Змий,

Вот уж смущён Адам.

Здесь притаилась Смерть,

Что была раньше —Там.

 

Здесь соблазняет жизнь,

Толечки не в Раю.

Яблоко, не дрожит

Ева за жизнь свою.

Думает, как ей быть.

Верует, что права.

Кто ей помог решить?!

Всё-таки сорвала.

 

Черта

Понимаете, всё происходит внезапно.

Ты не знаешь, когда это дОлжно случится.

Я тебе говорю: «Может, встретимся завтра»?

Но уже подожгла синий вечер Жар-птица.

 

И уже горизонт распахнул свои двери:

«Проходи на завалинку. Не беспокойся».

Я тебе говорила, что люди и звери

Иногда однозначны. И ты их не бойся.

 

Я тебе говорила, что реки и речи

Иногда однозначны, лишь вслушайся в звуки.

Ну зачем ты опять мне беспечно перечишь?!

Я уже научилась полёту разлуки.

 

В этих волнах серебряных птиц окрыляли.

В этом небе родник в ясных зорях купался.

Я тебе говорила, чтоб мы побывали

В проходной горизонта. А ты побоялся.

 

Я тебе говорю: «Может, встретимся завтра?

Ну сегодня никак мне не освободиться»...

Понимаете, всё происходит внезапно.

Но уже подожгла синий вечер Жар-птица.

 

* * *

Колёса и лопасти наших маршрутов,

Незримые радости бывшей печали.

Как будто и не было жизни. Как будто

Мы только не главное и замечали.

 

И в памяти светят потухшие окна.

И синий ручей пробивает сугробы.

И птица коснётся судьбы ненароком…

И в том, что случилось, повинны мы оба.

 

Но только — не главное сердце морочит.

Какая-то тропка в тайге над рекою.

И белые-белые синие ночи.

И запах черёмухи в запахе хвои.

 

А всё грандиозное — в пропасти сердца,

До самых глубин, словно с горки, скатилось.

И серое небо в душе, как в конверте,

Неловко, застенчивое, уместилось.

 

Как будто и не было жизни. Как будто

Мы только не главное и замечали.

Но если проснёшься внезапно под утро,

То жизнь представляется, словно в начале.

 

Зачем?

Зачем я всех ошибок лопухи

Оформила в стихи, а не в признанья

Тебе. Зачем ты так любил мои стихи,

Почти всегда на грани покаянья?

Зачем я нежность извела на блеск

Оформленного для страницы слова?

На тот зловещий типографский всплеск,

Что так далёк от трепета живого?

 

А рядом всё шептало и рвалось,

И билось в сердце: и гляди, и слушай.

Но, если быть счастливой довелось,

Зачем для жизни я закрыла душу?

Зачем им больше нравились мои

Те чувства, где почти затёрты грани,

Чем эти грозы жизни и бои

Любви на пятачке воспоминаний?

 

Не надо розу в таинствах винить:

Она проста и, в целом, безыскусна,

Когда мы сами можем сотворить

Святую ложь на заблужденье чувства.

 

* * *

А сегодня сердцу стало грустно,

Потому что много серебра

Принесло случившееся чувство,

Хоть и так хватало мне добра.

 

Потому что в зарослях печали

Ландыша пробился локоток.

Что русалке ноги обещали

За ее хрустальный лепеток.

 

А девчонка шла русоволоса,

Синеглаза. Плакала: забыл.

Говорила: брошусь, мол, с откоса,

Чтобы он русалку разлюбил.

 

Я была такая же когда-то.

Ничего. Душа пережила.

А теперь вот и ума палата.

Да уж слишком много серебра.

 

* * *

Вышивала рукава

Золотою ниткой.

Начиналась синева

Прямо за калиткой.

 

Тили-тили, за горой

Новый год рождался.

Хорошо, что, милый мой,

Ты меня дождался.

 

Вышиваю небеса

Ниткою простою.

Погляжу в твои глаза —

Вышью золотою.

 

Тили- тили, не скажу,

Как найти удачу.

И тебя приворожу.

И сама поплачу.

 

* * *

А ты хотел, чтоб это на век!

Да как ты смел назначить свой срок?!

И что тебя любила — не верь.

И что любил ты, мне невдомёк.

 

Я всё отдам ошибке минут.

А время выжжет горечи жесть.

И если я тебя обниму,

Так это просто дружеский жест.

 

А ты хотел, чтоб было — на век!

А век теперь короче, чем жизнь.

И что тебя любила — не верь.

А хочешь — верь, да не ошибись.

 

* * *

Все слова уже давно отысканы.

Перепеты все давно мелодии.

Ясные, блескучие до искуса,

Тихие, как звёзды в новогодие.

 

Я искать не буду невозможного,

Не по силам повторять открытое.

Я уже нашла тебя хорошего.

И зачем мне повторять избитое.

 

Только разве повторишь бессмертное,

Что в душе сокровищем уляжется,

Чувство беспощадно кругосветное,

Что нежданно и к тебе привяжется.

 

И заманит сказками да песнями.

Да задразнит, выдумками сытое.

И пойдёт бахвалиться предместьями,

Что нашло, доселе не открытое.

 

Сажею и миррой перемажется.

Вдруг и впрямь невиданным окажется?

 

* * *

За чашкой кофе разговаривать не станем.

Тут и за тем, чего покрепче, не ответишь.

Зачем мы встретились с тобою, мой Сусанин?

В какие дебри забрели в чужом столетье?

И сквозь болота что нам видится, беспечным?

Какая тропка, что темна, но изумрудна?

Хоть друг от друга нам уже спасаться нечем.

Но мне становится чуть зябко и уютно.

 

Давай не будем говорить на эту тему,

Чтоб не рассыпалась надежды колесница.

И почему я, безголосая, запела,

Как будто нА волю отпущенная птица.

И всё мне по сердцу: и солнечные травы.

И это вешнее, чуть вспаханное поле.

И это чувство, как пропущенные главы,

К чему-то старому, но главному, тем боле.

 

Русский романс

Успокойся, сердце. Что ты плачешь?

Можно жить на свете, не любя.

Для неё ты ничего не значишь.

Что же она значит для тебя?

 

И она понять тебя не может,

Потому и нечего тужить.

И никто тут, сердце, не поможет.

И не пробуй словом ворожить.

 

Плачут ветки ивы одинокой.

Светит месяц, солнцу вопреки.

Освещают заросли осоки

Окон голубые огоньки.

 

Успокойся, сердце, зря так бьёшься.

Впереди ещё далёкий путь.

Будет время: ты ещё вернёшься

В этот двор, чтоб память зачеркнуть.

 

Хрусталь

Как мне пройти по бессмертной дороге любви?

Вы не пытались? И что же? У вас получилось?

Вы не споткнулись о чистые слёзы мольбы?

Не растерялись, сдаваясь надежде на милость?

 

Я вот боюсь даже под ноги счастью смотреть:

Столько дорог и озёра мечты и страданья.

Жизнь или смерть? Вы ответьте мне: Жизнь или Смерть

В каждом мгновенье, пронзившем, как луч, мирозданье.

 

Вы мне скажите, зачем полевые цветы

Всё вперемежку то с лилиями, то с репьями?

Это потом, обручившись с разлукой на «ты»,

Встретишься заново с иволгой и соловьями.

 

Это потом, когда слово замучает смысл

Или когда вы засушите чувство на память,

В небе разлук распахнётся бездонная высь,

И вы поймёте, что вы провалили экзамен.

 

Мы же не первые. В этом, видать, и ответ,

Что никому это слово вовек не даётся.

Как ни дрожи над его хрусталём человек,

Выпадет всё же из рук и опять разобьётся.

 

* * *

А жалеть кого,

Так опять его.

Делать нечего.

Не посетую.

Словно ничего,

Слово за слово

Заведу его.

Забеседую.

 

Он и сам с усам.

Всё он знает сам.

По его глазам

Да — как по свету.

Да — как по лесам

Да — по чудесам

Гнаться голосам,

Словно по следу.

 

Он и сам, поди,

Ждёт, что впереди.

То ль беда в пути,

То ли Китеж-град.

Чёрный конь, пади!

Белый конь, лети!

Что же ты, гляди,

Сам себе не рад.

 

Даже если небо не такое…

Что сегодня небо не такое?

Нету в нём ни солнца, ни покоя.

Нету голубого над рекою.

Над рекой моею голубою?

 

И неладно сердцу. И не знаю —

То ль тревога рядышком какая?

То ль прошло предчувствие по краю,

Горизонтом небо задевая?

 

Но простой звонок в моей квартире

Вдруг навёл порядок в целом мире.

Он принес с собой всего три слова,

Но они — души моей основа.

 

И как будто, рассыпая дрему,

Небо засветилось по иному.

И улыбка на реку вернулась,

И планета к счастью повернулась.

 

Как надежду предавать не стоит,

Даже если небо — не такое.

Как любви распахнутые руки

Всех сильней опасностей разлуки.

 

* * *

Зачем он столько говорит? Так много?

Когда другие лучше говорят.

Вот есть же молчаливая дорога.

И на зиму умолкший тихий сад.

 

Зачем он смотрит так проникновенно,

Пронзая душу глубиной души.

Уже и так отяжелели вены.

О них скажи.

 

О том, что жизнь уходит и проходит.

И мы пройдём.

Зачем же он любовью превосходит

Про нас вдвоём.

 

* * *

Грань за гранью — отблески из прошлого.

Хочешь — вместе. Хочешь — разлюби.

Ничего там не было хорошего,

Где шептали мне: «Переступи!»

Ничего там не было богатого,

Где грозили мне: «Не проиграй»!

И сверкал бесплатный предзакатово

Золотого солнца каравай.

 

* * *

Не обманул. Но правды не сказал.

А почему, никак не разберу.

Как будто сердцу помнить приказал,

Хотя и не пришёлся ко двору.

 

Как трудно жить, когда тропа одна.

А столько встреч, и бесконечна речь.

И бережёшь чужие имена,

Когда родные надо бы беречь.

 

* * *

Вот так, наотмашь, изменить строку.

Мне на тебя уже не наглядеться.

И даже эта птица на лугу

Трепещет и не может отогреться.

 

Придёт июнь. Весь в травах и слезах.

И солнце станет прятаться за тучи.

Вот так, наотмашь: всё родное — в прах.

А не родному — как позволит случай.

 

Вот так, наотмашь. Словно, невзначай.

А всё равно уже не переменишь.

И ты меня, душа, не защищай.

Тут ничего, родная, не изменишь.

 

* * *

Это трудно — обустроить время.

С этими — не те, а те—не с теми.

А потом поймёшь, что те и эти

Вместе быть должны на этом свете.

 

Только здесь, кто этого не знает,

Во время такого не бывает.

 

Ненаписанное письмо

Ну, если хочешь, напиши письмо.

Хотя зачем? И так давно всё ясно.

И ты, и я — мы встретились напрасно.

Но не скажу, что нам не повезло.

 

Но не скажу, что сердца окоём

Не перешёл отпущенной границы.

Быть может, потому, что мы — жар-птицы,

Хоть не летать нам по небу вдвоём.

 

Тогда зачем? Но именно тогда,

Когда земные связи не нарушив,

Роднятся в небесах чужие души,

И хрусталём становится вода.

 

Как колко всё. Зато блистают звёзды.

Зато, с горы срываясь, камнепад

Летит стремглав, чуть задевая сосны.

Но сносит всё, что было невпопад.

 

И на пространстве скошенного луга

Ложбиной новой путает версту.

И вновь душа становится упругой,

И вновь берёт другую высоту.

 

* * *

Если когда-то я стану тачать драмы:

«Вы мне писали? Не отпирайтесь…» Или

«Бэла, Печорин уехал?! Конечно, ну, тот самый…»

Значит, все кончено. Вы про меня забыли.

 

Ну, а пока бесится чувство и рвет жилы,

Ну, а пока море готовит опять парус,

Здравствуйте, как хорошо, что вы просто живы.

Что не придуманы. Или что мы — не пара.

 

Скучно б мне с вами, наверно, Онегин, было.

С вами, Печорин, пустых разговоров ворох.

И никого бы из вас я не полюбила.

А, что касается Пушкина, он мне дорог.

 

Мой же избранник нашелся в ХХ веке.

В тысячелетие третье он переходит.

Как это третье преломится в человеке?

Пушкина только никак не затронет вроде.

 

Странно, что гений сильнее своих героев.

Он не исчерпан. И ты из таких, похоже.

Вот и равняюсь теперь я на вас обоих.

Драм не пишу. Но и писем любовных тоже.

 

Парк

Не надо здесь писать роман:

В нём будет лишь в аллеях парка

Цвести жасмин светло и марко.

И будет им весь воздух пьян.

И будут белки свысока

Лететь на нижние деревья.

И в атмосфере недоверья

К руке приблизится рука.

 

А в озерцо глядит Луна.

А звёзды полумрак включают.

И из двоих никто не знает,

Что он один, она одна.

И столько тайн наедине

Природы и судьбы — злодейки…

И только мудрая скамейка

Таится парка в глубине.

 

Хотя, беседкою влеком,

Амур колчан не открывает,

Поскольку он лишь понимает,

Что все их чувства ни о ком.

Лишь об умчавшихся годах

И о пропущенных мгновеньях.

Здесь только Пушкин, он же гений,

Сюжет бы превозмог в стихах.

 

И то бы это был обман.

И потому в аллеях парка

Один жасмин пылает марко.

И только им весь воздух пьян.

 

* * *

Даже друзья жалеют:

Было прекрасно все же.

По золотой аллее

Мы проходили тоже.

 

По золотому небу,

По золотому краю,

По золотому «нету»

Я тебе погадаю.

 

Я назову причину —

Музыка одиноких.

Я изведу кручину

На золотые строки.

 

Кто-то глядит в стаканы,

Кто-то дрожит от стыни…

Я разлюбила страны

Из золотой пустыни.

 

Я разлюбила горы

В бархате позолоты.

Кончились разговоры

Про золотые ноты.

 

Звезды на дне колодца

Скоро в песке утонут.

Только и остается

Золото — на погонах.

 

Золото не белеет.

Что же — мороз по коже?

По золотой аллее

Мы проходили тоже.

 

* * *

Я смотрю из этого окна.

Из него смотрела и она.

Ревновала. Господи, спаси!

Так, как мы ревнуем на Руси.

 

А в окошке — прошлого следы.

Было нам недолго до беды.

Но хватило милому ума

Ей сказать, как я ему нужна.

 

И какой же ливень пролился,

Молниями-грозами грозя!

А потом настала тишина.

И о нем заплакала она.

 

С той поры и мне покоя нет.

Все-таки остался в сердце след.

С ней зачем он нежно говорил

Так, что сердце девичье разбил.

 

Видно, впрямь недолго до беды,

Коль в окошке — прошлого следы.

 

* * *

Мне от тебя светло на свете.

Ты постарайся мне ответить,

Как этот ключик золотой

Достался нам — тебе со мной.

 

Я наглухо была закрыта,

Как сейфа дверь. И ты закрыт.

Утрат гранит и хмель обид —

Они и есть издержки быта.

 

О, Господи, откуда краски?

И как палитра горяча.

И рыцарь ходит без плаща.

А королева — без опаски.

 

* * *

Из-за тебя слова не лягут в строчки.

Из-за тебя не взмоет птица ввысь.

Из-за тебя на синеньком платочке

Я вышью адрес с адресатом «Жизнь».

 

И обвиню тебя во всех просчетах.

Но за великое благодаря,

Скажу себе, а он, прости, при чем тут?

Когда, по совести, при всем тут я.

 

Но на пространстве таинства и слова

Произойдут такие письмена,

Что к точке я вернусь отсчета снова

И вновь наивна стану и нежна.

 

Я знаю, где рождаются светила

И где сгорают звезды на лету.

Прости меня. Я все тебе простила.

У целого созвездья на виду.

 

Элегия

Роща желтеет, а поле немеет.

В небе осенняя грусть.

Ты не сердись, что я лгать не умею.

Может, еще научусь.

 

Ты не сердись, что не синяя птица

Села к тебе на скамью.

Пусть себе девица наговориться.

Я ее перепою.

 

Но ведь и ты понимать не умеешь

Птичьих сердец голоса.

Только задумаешься, оробеешь,

Долу опустишь глаза.

 

Ну, ничего, даже этого много.

Все-таки чувствуешь ты:

Птиц перелетных прямая дорога

Соткана из высоты.

 

Вот и закончился миг листопада,

Гулкого стука плодов

И перебрался из спелого сада

В скверы больших городов.

 

И по щемящему золоту листьев

Шепотом — холода дрожь.

Все-то мне кажется с Бедною Лизой

Ты по аллее идешь.

 

Стёжки — дорожки

И нас счастливой парою считали.

Она блажна — земная наша жизнь.

Но, может, в облаках мы и летали,

А вот до рая всё ж не добрались.

 

Гармония — она тянулась к раю,

Но нас смущали гладкие края.

Была ты вся заточена по краю

Неровная, но Русская земля.

 

Какие уж бессмертные скрижали,

Когда и Бог пока что вдалеке?!

Но мы вернулись в яростные дали,

Где говорят на русском языке.

 

* * *

То ль на Чёрной Калитве, то ль на Вычегде

Оставались на воде, вы не видели?

Эти странные следы. То ли вечером,

То ли утром от воды

Отсвечивали.

 

То ль на матушке-земле, то ли на небе,

Проступавшие везде, даже в наледи,

Непонятные, как звёздные просверки.

То ли жизни островки,

То ли озерки.

 

Я зову тебя, зову, не откликнешься.

Даже, если зареву, не отыщешься.

Да не вспомню нынче где?

То ль на Чёрной Калитве,

Заплутала память, где?

То ль на Вычегде.

 

* * *

А кто же знает, где живет разлука,

Или когда оно закончится, счастье?

А было жалко выпускать руку.

А стало жалко говорить: «Здрасьте»!

 

А было — сплыло, а теперь стало.

Не говори сейчас, что т а к — больно.

Я всю тоску уже разметала

По закоулкам встреч судьбы колокольной.

 

А если что, так и зачем — снова?

Когда сгорит — не собирай пепел.

Не говори, что ты нашел повод

Мне объяснить нескладный свой лепет.

 

Я не умею повторять росы,

Я понимаю, что сама дура.

Не говори, что на мои слезы

Ты свою душу научил думать.

 

* * *

И кого это в наши края занесло?

То-то снег всю неделю валил.

Странный вечер. Какое сегодня число?

И о чём он со мной говорил?

 

Знаем-знаем, уж пожили вдосталь и мы.

Нагляделись, набрались ума.

Что за прихоть — являться в начале зимы,

Разгребая стихов закрома.

 

То-то станет от жарких речей горячо.

То-то сердце забьётся не в такт.

— Положи мне, хозяюшка, ягод ещё.

Не гляди недоверчиво так.

 

И кого это в наши края занесло?!

А уж весел и ласков, и мил.

Странный вечер. Какое сегодня число?!...

То-то снег всю неделю валил.

 

* * *

Он говорит-говорит-говорит.

Все невпопад-невпопад-невпопад.

Господи! Что он еще натворит?

Он понимает, что сам виноват.

 

Улицы стали как будто светлей.

Это от холода сердца в груди.

Ну, пожалей ты меня, пожалей.

Что теперь сделаешь: все позади.

 

Дайте мне выбраться в солнечный сад.

Падают яблоки прямо в траву.

Не оглянуться бы только назад.

Я тогда просто не переживу.

 

Господи! Что же так сердце болит?!

Воспоминанья теснятся подряд.

Он говорит-говорит-говорит…

Что же поделаешь?! Все говорят.

 

* * *

А он мне говорит: «Я раньше был Вселенной.

А нынче я никто: ни старец, ни дитя».

А он был обручен с Прекрасною Еленой.

С Еленою, точней, Прекрасною хотя.

А травы за окном над миром не восходят.

И только шепот звезд, как летний плеск ручья.

А я его люблю. А он ко мне приходит.

«Ничей я», — говорит. А я сама ничья.

 

Ничьим бывает свет. И время. И пространство.

Да мы еще вдвоем. Да, может, кто другой.

На свете счастья нет. Но нет и постоянства.

И сказано уже: е с т ь в о л я и п о к о й.

Но почему тогда нам плохо друг без друга?

И почему я жду: он вспыхнет — я сгорю.

Неужто никогда не вырваться из круга?

«А знаешь»? — говорит. — Конечно», — говорю.

 

* * *

Я не умею и поздно учиться и не к чему

Рационально расходовать дни и слова.

Если б вы знали, какой он нелегкий да верченый!

Если б вы знали! А, может, вы знаете, а?

 

Только представьте, что вечер, что сумрачно в комнате.

Как он тоскует, безжалостен и одинок!

Медикам проще: диагноз единственный — комплексы.

Только без комплексов разве хоть кто-нибудь смог?

 

Что ему надо? Какая уж тут ему выгода?

Лепит и лепит…Подумаешь: Пигмалион!

Вы не подскажете: нет ли какого-то выхода,

Чтоб победила я, но чтобы выиграл он?!

 

Птица Сирена

Птица Сирена пела

Голосом человечьим.

Только она умела

В наши вплетаться речи.

 

Наши читала судьбы

Сердцем своим певучим.

Птица Сирена пела

Даже свирели лучше.

 

Я говорила: «Только

Песен её не слушай.

Птица Сирена точно

Всяких злодеек хуже.

 

Ты не безумный рыцарь,

Ты богатырь и пахарь.

С ней ли тебе водиться.

Страшная это Птаха».

 

Ты не послушал правду:

Мол, я и сам мужчина.

Птица Сирена камнем

Бросилась вдруг в пучину

Вместе с тобою вместе,

Вместе с своею песней.

 

Море волною било…

Я ж тебе говорила…

Ей не дано разбиться:

Венчана с морем Птица.

 

Элегия

И только море промолчит о тайне.

Оно не проболтается вовек,

Как по сердцу однажды мне случайно

Пришелся незнакомый человек.

 

Не для чего. Наверно, для разгадки

Моей душой, очнувшейся от грёз,

Что было с сердцем что-то не в порядке,

Раз так внезапно понесло вразнос.

 

А он и знать не знал. А он остался

Так и стоять на дальнем берегу.

И лишь закат на море опускался.

И я забыть той встречи не могу.

 

Скажи, душа, зачем тебе всё это,

Раз я воспоминанья не пойму?

Не потому ль, что пролетело лето

И зачерпнуло крылышком волну.

 

* * *

Красивая женщина шла по красивым местам.

Красивую женщину одолевала печаль.

Она вопрошала: «Чего еще надобно нам?

Чего еще надо? Всегда нам чего-нибудь жаль».

 

Красивая женщина все, что хотела, смогла:

Любила, растила и вкалывала за двоих.

Красивая женщина — дурой она не была,

Как принято это считать про красивых таких.

 

И, может, поэтому думала: «Я бы смогла:

«Коня на скаку остановит»,

«В горящую избу войдет...»

Но где же мужчины, не мой, этот сам удила

Закусит, а, если чего, за меня пропадет.

 

Но где же мужчины из той первозданной Руси,

Чтоб вместе на битву и вместе же на небеса?

Чтоб совесть и честь, как и прежде, кого ни спроси,

На первое место. А стыд, чтобы выел глаза».

 

И все ей казалось, когда она шла по Тверской,

Что это неправда: английский,

«Макдональдс» и тюрк.

Что рядышком с нею шагает Дмитрий Донской.

А Петр не родился и не сотворил Петербург.

 

Красивая женщина, все это так и не так.

Живи себе с Богом, хотя бы на самом краю.

Вон видишь: к тебе направляется Ванька-дурак:

«Красивая, хочешь я русскую песню спою?»

 

* * *

Сестре Наташе

 

И вот приходит Женщина. Она

Сильнее, чем свобода и война.

И строгую любовь свою приносит.

И Родина ей шепчет: «Не проси

За всех, кого сгубили на Руси.

Их не вернуть». И Женщина не просит.

 

Но, зажигая вечную свечу,

Она в глаза посмотрит палачу

И ангелу она в глаза заглянет.

И прерванную цепь времен сомкнет.

И слово оскверненное сотрет.

И слово возрожденное достанет.

 

О, Женщина, да не о том ведь речь,

Чего Мужчина не сумел сберечь.

Он поднимался столько раз из праха,

Чтоб ты осталась в мире на века,

Чтоб в бой идя, он знал наверняка:

Сильнее ты отмщения и страха.

 

И потому ей знать среди времен,

Кем предан кто и кем заговорен.

И ч т о спасти в России, ч т о взлелеять.

И потому ее бессонен лик.

И потому ее безмолвен крик.

И потому я так ее жалею.

 

* * *

Ой, какая произошла беда,

А никто не всполошился вокруг.

Вот еще упала одна звезда.

Навсегда покинула звездный круг.

 

Да не с неба падала — между строк,

Чтоб бумагу белую не марать.

Я видала это. Но я не Бог,

Чтобы звезды падшие подбирать.

 

Да еще в ответ-то не промолчит,

Станет трепыхаться да полыхать.

Да еще уколешься о лучи!

Вот я и оставила потухать.

 

Потихоньку сузился звездный круг.

У него, видать, все дела-дела.

Та звезда погасла. Но знаешь, друг,

Никакая новая не взошла.

 

* * *

И зачем я, хмурая волчица,

Падчерица вьюжных рубежей

В южные заглядываю лица,

В полночь глаз, в ошибки падежей.

 

Мне по сердцу кислая брусника,

Стынь дороги, бешенство огня.

А сижу вот смирная. Поди-ка,

Сглазили, строптивую, меня.

 

Гении

Они ни с кем не соревновались:

Уж слишком хрупкой была дорога.

Они одиночками оставались,

Хоть были дети Слова и Бога.

 

Уж слишком Искрил звёздами воздух,

И столько смыслов было на свете.

Им было рАвно — в злате и босым,

Раз их любыми ждали столетья.

 

Нам так легко им вслед устремляться.

Их Гений нам повсюду попутчик.

Но не сказать, ни выдумать, братцы,

Когда давно всё сказано лучше.

 

И что с того, что знаем: непросто

Прожить, чтоб искрил звёздами воздух.

Они уже давно за погостом.

Они давно кометы и звёзды.

 

* * *

Как мало лидеров

В России стало.

И где вы видели

Таких, как Сталин?

Но есть фальшивые,

Как бы мессии,

Свистят, как жигало,

По всей России.

 

Молчит народ её:

Устал от фальши.

Притихло и ворьё:

Чего ждать дальше?!

А дальше разное.

В огне и стали:

То Стенька Разин ли,

А то ли Сталин.

 

Как трудно быть Сталиным

Как трудно быть Сталиным.

Как пересудно.

Как в каждом живёт это имя подспудно.

Как время другое берется судить,

Чего тогда просто б не выжило Быть.

 

Ошибки Титанов, Времён перехлёсты.

Ну вот, дорогая, и стала ты взрослой.

И думай сейчас, что зачем и за что?

Когда б всем — ЗА ЧТО,

то б не выжил никто.

 

А если есть всё-таки это — ЗАЧЕМ?!

Об этом подумать бы стоило всем.

Не через экрана болтливые толки,

Не через колючую проволку Волги,

Не через кровавую чашу Войны,

А через всё то, что растратили Мы.

 

* * *

Хоть всё уже разбито и развалено,

Молчит идея, сколько ни крутись.

Вы не ищите рифму здесь — про Сталина.

Но всё же без него не обойтись.

 

И если вдруг — война или пожарище,

То кто же — на войну и на пожар?

То ль без идеологии состаришься.

То ль снова в иго попадешь татар.

 

И пусть не говорят: татары нонеча —

Другие. Только где они, бог весть!

А тут косится в сторону Воронежа

То ль бывший брат, толь нечисть, что не счесть.

 

Одна надежда нынче лишь на пенсию:

Решатся отобрать, то на редут

Все старики без всякого консенсуса

Пойдут сражаться, а не отдадут.

 

И пусть на ружьях времени окалина.

И пусть напрасен их протест — за жисть!

Но, как бы ни хотелось нам, — без Сталина.

Но без него не обойтись, кажись!

 

Но колокол жив…

Ты видел, как лётчики резали крылья своих самолётов,

Как в лодках подводных зияли реакторов ниши.

Как таяли люди, лишившись жилья и работы.

Как стлался по Родине шёпотом крик: «Ненавижу»!

 

Ты слышал, как разных народов протестные речи

Стекались ручьями в уставшую русскую душу.

Как ветхими стали Руси золотые крылечки,

Вчера ещё бывшие неким подобием кружев.

 

Душою ты вспомнил, что это уже не впервые.

Но всё же не верил, что горе опять повторится.

Что мёртвые встанут и станут они, как живые,

В едином строю, чтоб вглядеться в продажные лица.

 

Мне страшно, земляк, что твой гнев, переполнивший сердце,

Взорвётся однажды под плеск полуголой эстрады.

Что ты на Голгофу пойдёшь, как двойник страстотерпца.

Чтоб только не видеть на Родине торжища Ада.

 

А Бог есть любовь. И любовью спасался ты вечно.

Но Колокол жив. И к победе торопится Сокол.

Но ветхими стали Руси золотые крылечки.

Но чем-то чужим потянуло сегодня с Востока.

 

Голый король

Ох, Андерсен, да как же ты был прав!

И голых королей бессчётны списки.

И мальчик замолчал, уже устав

Кричать о правде тронов олимпийских.

 

Как жалко сказку. И она права:

Сегодня не спастись в житейской смуте.

И стали все кривыми зеркала,

А вместе с ними окривели судьи.

 

И Королеве стал Король не мил,

Померкли имена и пьедесталы,

Но мальчик отдохнул и повторил:

«Король-то гол»! И взрослым стыдно стало.

 

* * *

Люди из-за денег унывают.

Люди из-за денег умирают.

Люди из-за денег убивают.

Люди из-за денег убывают.

 

* * *

Да сколько можно мучить это семя?

Бросать его в сорняк и недород?

Мешать его то с этими, то с теми?

И ненавидеть собственный народ?

 

Да сколько можно ожидать героя,

Когда героев целая страна?

Переколпачивать Россию в Трою,

Выращивать лихие времена?

 

Да сколько можно истязать идею,

Единственно дарующую суть?

Бросать в глаза, мол, сраму не имеют.

И на самую душу посягнуть?

 

И верить, что такое не зачтется,

Глотать в три горла, в три кровати спать.

И забывать, что нами мир спасется

И на чужого бога уповать?

 

* * *

Что, Вавилон, не сложилось с языцами?

Сколько народов ты в пропасть позвал?!

Скольких польстил называться столицами?!

Что ж на свои же каменья упал?!

 

Англия, Англия, ваше величество,

Так ли уж нужен был миру прогресс?!

Что, Альбион, наигрался в владычество,

Инглиш унизив до «ноу» и «йес»?

 

Век недостроенных башен не кончился.

Русский язык, вот и ты посрамлен.

В час то ли Бендера, то ли Япончика,

Мы повторяем твой путь, Вавилон.

 

* * *

Ходим по горам, ползаем по дну океана,

В космосе ответ не находим. И снова — вперёд.

— Где же этой тайны ключи? — говорим постоянно.

— Как же нам избавиться разом от наших невзгод?

В «нана» ищем ответы и в «макро» частицах.

Путаем, болезные, вновь рафинад и рахит.

Всё-то нам Хозяйка горы этой Медной блазнится.

Всё -то этой ящерки манит седой малахит.

 

Малых накормили и средних, а нету разгадки.

— Эти перетерпят, они натерпелись в веках.

— Только, — говорим, — новые в стране непорядки.

— Где же этой тайны ключи? А не то опять — в пух и прах…

Землю поделили на вотчины и онемели:

Кажется: соседям — вкуснее, поди — перемерь.

Тайна, моя тайна... Но всё-таки люди — не звери.

Почему ж тогда человек человеку опять-таки — зверь?

 

Тайна, моя Тайна Великая, как Приснодева,

Совестью не мучайся, Родина: время придёт,

И мы снова выдохнем, русские, где вы?

Да простит ли игрища эти нам русский народ?

 

Горе от ума

Утешь меня, разбитая дорога,

Лесной ручей и небо — на распах.

Да, мы в веках приобрели так много,

Но душу мы растратили в веках.

 

И все идет стремительно и прямо.

И виден нам уже сейчас исход.

Трагедия нам светит, а не драма.

И Апокалипсис встал у ворот.

 

Уже не Первый. И до нас случалось.

Видать, нам опыт прежний ни к чему.

Тогда зачем бессчётно повторялась

Дорога, что не Сердцу, а Уму?

 

Уму не страшно множить плюс на минус.

Он верит: Плюс умней, чем Конь в пальто.

Его не остановишь. Он как вирус.

Но ЭТО ГОРЕ ОТ УМА — не ТО.

 

И для ума — игра ума, как прежде,

Дороже сердца зыбкого пути.

Моя Россия, ты одна Надежда.

Ты сможешь УМ ЛЮБОВЬЮ превзойти?

 

И всё — только Рацио…

И всё — только Рацио. Сердце уже задыхается.

Душа, как мышонок, скрывается в пятом углу.

Живое уходит, а мертвое жизнью считается.

И Рацио плещется в Космосе и на слуху.

 

Такое не раз повторяется в тысячелетиях,

Но мыслящим снова приходит на землю тростник,

И хочет тепла, и живою становится речью он.

Свободной, как воздух. Целебной, как чистый родник.

 

И минут века, и наступит пора очищения.

И тощая Цифра, скрывая свой толстый живот,

Заплачет о русских. И Бог ей отпустит прощение.

И РУСЫ над миром опять из бессмертья взойдёт!

 

Мы — морская держава

Павлу Исмаилову

 

Мы — Морская Держава.

И с бездонных времён

Волны слева и справа —

С четырёх из сторон.

А теперь волновая

Мир замучила жизнь:

Ни конца ей, ни края.

Но, Россия, держись!

 

Волновая стихия

Бьёт и через… и меж…

Выходи же, Россия,

На знакомый рубеж.

Волны слева и справа.

Но Победа — одна!

Мы — Морская Держава!

Волновая страна!

 

Считалочка

Ну вот и дожили до Мая!

Май, принимай!

Пускай эпоха не такая.

Но ты-то — Май!

Хоть нечисть вылезла в кумиры —

Ей быть в Аду.

Куют солдаты кубок Мира

И честь — Труду.

Повторяй:

Мир!

Труд!

Май!

Наш девиз:

Мир!

Труд!

Жизнь!

 

* * *

О, Сербия—ты Веры воплощенье.

За то — и смерть, и новые окопы.

И это — просвещённая Европа!

Спаси меня, Господь, от просвещенья!

 

А втянутые в ненависть народы,

Под разговоры, что все в мире братья?!

И над разрухой — статуя Свободы…

Спаси меня, Господь, от их объятья.

 

Смотри, Россия, и учись прозренью:

Сегодня, наконец, всё в мире ясно.

О, Родина моя, как ты прекрасна,

Покорная любви и вдохновенью.

 

Поминки

Сегодня в городе большом,

Притом столичном,

Мои друзья на посошок

Нальют вторично.

 

Хотя спешат: «Пора…пора

Уже проститься».

Им не расстаться до утра.

Им не напиться.

 

И снова скажет кто-то вдруг:

Мол, на год старше…

Но отзовётся лучший друг:

«Ему не страшно».

 

А за окном — Москва, Москва,

Моя столица.

И крутолоба, и близка,

И белолица.

 

А краше никому из нас

И не встречалось…

Какая песня сорвалась,

А получалась!

 

* * *

Памяти Глеба Горбовского

 

А Муза металась: куда ей отправиться дальше?

Кого осчастливить? Кого на века наказать?

И мир ей казался составлен из мёда и фальши.

И, плакать не смея, Она предпочла горевать.

Пошли имена тех, с которыми было непросто,

Но Небо на Землю они заманили к себе.

— Зачем, — она думала, — эти бессмертные Звёзды?!

Зачем эта Слава? Она им, как горб на судьбе.

 

И ей вспоминались то Рим, то неверная Троя.

То жёлтая Азия. То яркоглазая Русь.

И Муза металась, сомненьем себя беспокоя:

— Зачем я? Зачем я?! Кому я теперь пригожусь?!

А он утешал. Он душой ещё с ней оставался.

Он думал: — Затем Ты, что нам без Тебя — никуда.

И русского поля журавль над ним простирался.

И русского леса текла родниками вода.

 

И русский мужик, заглядевшись на синие дали,

Сковал немотою свою богатырскую грудь

И думал: —Что бабы?! Ты Муза — сестрица Печали.

Молчи, если хочешь. Но рядышком только побудь.

 

* * *

Памяти Валентина Распутина

 

Ничего писать не хочу.

Он ушёл — Великий Молчун.

Он ушёл Герой и Пророк.

Прожил он отпущенный срок.

 

Средь имён, событий и вех

Он же был не один из всех.

Он же был нам — один на всех.

И на этих, да и на тех.

 

Девятнадцатый славен век,

Но в ХХ жил Человек,

И такой он был Человек,

Что сошёлся на нём весь век.

 

Наши слёзы теперь не в счёт.

Больше он уже не придёт.

Наш понять наступил черёд-

Что же стоим мы как Народ.

 

* * *

Памяти Геннадия Касмынина

 

В крестьянском доме затопили печь.

Хозяйка хлеб пшеничный замесила.

Смешинками пересыпая речь:

«Мужик-то курит?» — весело спросила.

«Мужик-то курит?» — повторила я. —

Не курит мой-то. Да и мой — не этот».

«Поди, уже соскучилась семья:

Который день мотаешься по свету».

 

«Который день мотаюсь, — говорю. —

Соскучилась семья и я скучаю».

«Давай-ка чай покрепче заварю»!

«Заваривай покрепче», — отвечаю.

Как лавки здесь надраены и пол.

Как чисто всё, к чему ни прикоснёшься.

А ты садишься с бабами за стол

Товарищ мой. И весело смеёшься.

 

* * *

Памяти Николая Малышева

 

Иду я на свет ненадёжный

За то, что он всё-таки свет.

Найду я траву подорожник.

И раны затянет на нет.

 

Хлебну я солёной услады —

Чужого ума высоты.

Скажи мне, чего тебе надо.

И я догадаюсь, кто ты.

 

За что эта мука и нега

Припавших к земле городов?

Забитое звездами небо

В тугих неводах проводов?

 

И это обычное чудо —

Дорожного времени счёт.

— Забудешь?

— Конечно, забуду.

А ты?

— Я не знаю ещё.

 

* * *

Памяти Юрия Кузнецова

 

За то, что Белый свет

Считала светом Белым,

А если ночь черна,

Спасала свет в горсти,

За то, что главный труд

Прошёл мой

Между делом,

Ты, жизнь, меня оплачь!

И, Бог, меня прости!

 

* * *

Памяти Николая Коновского

 

Уходят лирики, а мне без них поэзии не надо.

В них русской грусти тёплый свет, любви незавершённый том.

В них отблеск солнечных лучей в зеркальных гроздьях винограда.

В них чувство матери, нигде не повторённое потом.

 

Уходят лирики подряд и не желают объясняться,

Что это — чувства перекал или событий водопад?

И слово ёжится впотьмах и не умеет возвращаться.

А им теперь уж всё равно, что после них наговорят.

 

Уходят лирики, а мне без них поэты однокрылы.

И горше счастья сладкий миг, острей предвиденья тоска.

А мне и Бродский — не о том, и не точны славянофилы,

Как без Табидзе Тбилисо и без Есенина Москва.

 

Тимониха

Памяти русского классика

Василия Ивановича Белова

 

А Тимонихе на небе хорошо.

И дома здесь не стареют и поля.

И Василий, вон, в Тимониху пришёл.

Сколько лет его ждала родна земля,

Чтоб утешить: я жива на небеси.

И церква твоя обкраденная тут

В полный цвет цветёт, как прежде на Руси.

На Руси пока так церкви не цветут.

 

Ты, Василь Иваныч, даром, что мудрец,

А не знаешь, сколько сроков-сороков

Отсчитает нам небесный наш Отец,

Чтоб на землю мы вернулись с облаков.

Чтоб вернулся ты к возлюбленной жене,

Чтоб в уста тебя поцеловала Русь.

А пока они поплачут на земле,

По тебе они поплачут. Ну и пусть.

 

Это слёзы, словно Божия роса.

Это сердце покаяние томит.

Это нам теперь глядеть на образа,

Да откроются незрячие глаза

В покаянии и шёпоте молитв.

 

Где Тимонихи почти не разглядеть.

Где по русским, словно паводок прошёл.

По плечу теперь тебе и жизнь и смерть.

А Тимонихе на небе хорошо.

 

* * *

Памяти Виктора Кушманова

 

Витя-Витя, выйди, Витя, выйди

На часок из поднебесья в жизнь.

Мы б с тобой поговорили, Витя.

А потом бы с горя напились.

 

У меня с тех пор беды немало.

Толя умер. Мама умерла.

С той поры, когда тебя не стало.

И на сердце изморозь легла.

 

Путь последний он навеки горек.

Зря ты нас об этом не спросил.

Меньше звёзд осталось на Руси:

А крестов всё больше в чистом поле.

 

Зря ты, Витя, столько тосковал.

Нам и так сегодня не поётся.

Но, о чем ты здесь ни запевал,

Никогда уже не допоётся.

 

А печаль, с ней только подружись,

Так и тянет отвести к обиде.

Витя-Витя, выйди, Витя, выйди

На часок из поднебесья в жизнь.

 

Покаяние

Певцу Русской земли,

смоленскому поэту Виктору Смирнову

 

Он был большим, не зная, что великий.

Он в шумный праздник встречи превратил.

Когда в его я заглянула книги,

Я ужаснулась: как он страшно жил.

 

Какая боль вошла в страницы эти.

Любовь какая и какое зло!

Как был он одинок на белом свете,

Хотя писал, что в жизни повезло.

 

«…В деревне осень стылая. Сырая.

Тоскуя без друзей в своей дыре,

Я бы давно повесился в сарае,

Не будь коровы на моём дворе.

 

Путь озарив берёзовой корою,

Грустя в столицах, веселясь в лесах,

Я бы давно зарезался косою,

Не будь коня на заливных лугах».

 

Не повезло ни с женщиной, ни с другом.

Зато об этом как сумел он спеть!

Как он писал жестоко и упруго.

Как Родине служил: родная, ведь!

 

Пусть сказано, что «умирать не ново»,

Но принимая жизнь его навзрыд,

Ты, Русь, запомни Виктора Смирнова!

Ведь это он с тобою говорит:

 

«Возвышенными не соря словами,

Стараясь в меру плакать и шутить,

Эпоха наша сгинет вместе с нами.

Ей после нас нет вовсе смысла жить».

 

* * *

Памяти народного поэта Дагестана

Магомеда Ахмедова

 

Ещё Один ушёл. И что теперь!

Уходят Голоса, как улетают.

И я пока закрою в память дверь:

Так горя дети малые не знают.

 

И я не понимаю. Не хочу,

Чтобы орлы, что с жизнью заедино,

Нас покидали. Словно Палачу

И эта наша боль необходима.

 

У ходят и в миру, и на войне.

Они не зря — Великие Утраты.

Не нам ли знать о горькой той цене

В веках, уже случившейся когда-то.

 

И что сегодня? И почём наш Мир?

И мы достойны их посмертной Славы?

Да здравствуют, Поэт и Командир,

И ты, Солдат, в смятенный час Державы.

 

Время

Анатолию Аврутину

 

Что тебе надо, людей обманувшее время,

Цепью загадок зарывшееся в пески?

Только и света — березовые поленья,

Золото мысли расплавившие в лепестки.

 

Сколько пытливых ушли по тропе столетий

В черные дыры ответов, мелькнувших им.

Вот и сейчас вместо слов даже междометья,

Нас увлекают, загадочней братьев Гримм.

 

Мы бы и в воздух включили соблазна вектор,

Мы бы не стали, насытившись, продолжать.

Но и тогда отыскался бы этот Некто,

Жизнью б сгоревший за Истины даже пядь.

 

Только и света — березовые поленья,

Золото мысли расплавившие в лепестки.

Что тебе надо, людей обманувшее время,

Цепью загадок, зарывшееся в пески?!

 

Ты замен не ищи

Анатолию Аврутину

 

Ты замен не ищи: ни к кому не ходи, кроме Бога.

Нет замены Ему. И хоть как головой ни крути,

Но на верном пути остаётся лишь эта дорога.

А другие, в обход, не дают нам до Бога дойти.

 

Ни о чём не печалься, мы все в целом свете такие:

Ошибаемся, платим и снова стремимся вперёд.

А вперёд —— это к Господу. Но заблудилась Россия

И наслушалась бесов, и канула в водоворот.

 

Я сама не другая. И мне эта Родина наша —

Поводырь и попутчик. И кто тут кого заплутал?

И при мне стали звать мою чистую Родину — Раша.

И при мне все орлы улетели в равнины со скал.

 

И любовь пролилась, как сквозь сито, не в землю, а в камни.

Хорошо, что ещё хоть немного осталось на дне.

И меня иссушило такое привычное «кабы»,

Что ни в чём не спасало, но тлело, как уголь, во мгле.

 

Я замен не ищу. Ни к кому не хожу, кроме Бога.

Но плохой прихожанкой тебе в сотый раз повторю,

Что на русском пути остаётся лишь эта дорога.

Ни к кому, кроме Бога, и ты не ходи, говорю.

 

* * *

Зое и Анатолию Аврутиным

 

Я хочу приехать к вам и плакать

Обо всём, что горько и светло.

Обо всём, что — «локоть» или» «лапоть».

Обо всём, алмаз что и стекло.

 

Только, чтобы музыка звучала

Просветлённой мукою души.

Только, чтоб не кончилось начало,

Даже там — над пропастью во ржи.

 

Наша пропасть — это — наша пропасть.

Наша рожь — совсем другая рожь.

Наша робость — как любовь до гроба,

Та, чего не высказать, а всё ж…

 

Только и гляди, чтоб грело слово.

Только и молись, чтоб жил дитя.

Только и дивись, что всё не ново,

А вернёшься всё же, погодя.

 

Этот новый мир, что глуп и лаков.

Этот люд, заточенный зело…

Я хочу приехать к вам и плакать.

Обо всём, что горько и светло.

 

В понятии «интеллигент»

Валентине Ефимовской

 

В понятии «интеллигент»

Есть что-то чуждое покою.

Бог знает, что это такое,

Но важен этот элемент.

 

Давно пора нам перестать

Искать корней — деревня, город.

Не это главное, а гордость

Уметь пред временем предстать

Во всеоружии души.

Спасибо знанию и силе,

Спасибо старенькой России

За то, что верить не спешит.

 

За то, что горе — от ума,

За то, что счастье — от него же,

За то, что Пушкин всё моложе

И всё старинней терема.

 

Спасибо чести встать в ряду

С её народом окрылённым,

С её талантом воспалённым

В её Семнадцатом году,

С её идеей пробивной,

С её ошибкой неминучей,

С её рубиновой, горючей,

С её пленительной звездой.

 

Новый Вавилон

Валентине Ефимовской

 

Когда со мною спорит Вавилон,

Я не сержусь и выключаю душу.

Я это раньше думала, что он

Столик, но сердцем всё ж не равнодушен.

 

Я это раньше думала, что мы

Должны понять его коварства цену.

И что хоть весь он целиком из Тьмы,

То быть Не может — только из измены.

 

Но нет. Теперь мне ясно, что почём.

И нет цены дороже Нашей Чести.

Ты это слышишь, Новый Вавилон,

Законный злоумышленник предвестий?

 

Ты просчитал, не только блажь свою,

Но жизнь, тобой не понятого, Ада?

А это Он, у жизни на краю, сметет тебя,

Коль Богу будет надо.

 

Слово

Валентине Ефимовской

за её книгу «Сила Единицы»

 

Господи, сколько у слова пространства и смысла.

Сколько любви и подмоги, и всяких «Могу».

То-то элита вторичная разом провисла.

То-то неловко за преданных стало врагу.

 

Это неправда что совесть лишь в небе поможет.

Совесть — она для земли — оселок и пароль.

Как тебе нынче живется и можется, Боже?!

Как тебе с нами всевсякими, где наш Порог?!

 

Господи, сколько у Слова Пророчества Воли.

Сам выбирай, всё, что хочешь — иди и возьми.

 Господи, мы ли не дети твои? Не ошибся ты — ой ли?!

Ты до сих пор нас считаешь своими детьми?!

 

Господи, как это правильно — СЛОВО В НАЧАЛЕ!

Мы же его истрепали на паперти жизни. И вот он — Итог.

Господи, сделай сегодня, чтоб мы замолчали.

Дай нам единое слово осмыслить во времени — Бог!

 

* * *

Светлане Сырневой

 

Не купить, не продать и не выменять,

Никому нас понять не дано.

То ли сердцу оно, то ли имени

Это Слово навек суждено.

 

Я ходила асфальтовой тропкою

И лесною тропинкою шла,

То удобной дорогой, то топкою —

Я искала тебя и нашла.

 

И в ромашках ты пряталось, чистое,

И звездой рассыпалось в ночи.

И светилось на старенькой пристани

Из окошка сияньем свечи.

 

И везде приходилось ты по сердцу.

И всегда находило приют

То ли песне, что грезилась до свету,

То ли жизни на самом краю.

 

Надежда

Светлане Сырневой

 

А всё-таки, всё-таки, всё-таки

Так где же начало начал?

Талантом и временем сотканы

И Слова, и Дела причал.

 

И музыки русской могущество

Собралось в оркестр духовой.

А мне подозрением мучиться

Над солнечною муравой.

 

Молчите, века и минуточки!

И пеплов суровая суть!

В мелодию сердца, как в дудочку,

Мне б ландыши чувств завернуть.

 

Не папоротником язычества,

И не кандалами времен

Томит меня юное личико

Надежды, чей свет окрылен.

 

Прошедшее неопределённое (past indefinite)

Светлане Сырневой

 

Всё оказалось мизерным и тщетным.

Туман-туман, ты выпал как предтеча

Каким-то зыбким и старозаветным.

Как давние беспомощные речи,

И память, растворяясь без остатка,

Цепляется за пальчики мелодий,

В которых так беспомощно и сладко

Плутало счастье, истинное вроде.

 

На палубе надежды и сомнений

Оставила я полусвет предчувствий.

И невесомо исчезают тени.

И письменное происходит устно.

И значит — всё закончится, как надо,

Чуть задевая призрачные ноты

Разлук и встреч. И длятся листопады.

Как встарь не досказавшие чего-то.

 

На реке

Светлане Сырневой

 

Солнце ли потрётся о плечо,

Ветер ли в деревьях прошумит,

Облако ль вздохнёт. А кто ещё?!

Сердце им в ответ заговорит.

 

Синева уходит в высоту,

Чтоб сорваться ливнями опять.

Успокоив сердца маяту,

Я могу здесь жизнь перелистать.

 

Здесь, где нет друзей и нет врагов,

Где сплошная искренняя даль,

Где до Слова видно далеко,

Но и всё же, где — не пастораль,

 

А простая искренняя взвесь

Сущего в пределах Бытия.

Потому и хорошо мне здесь,

Что собою здесь бываю я.

 

* * *

Светлане Сырневой

 

Твоя прозрачная печаль,

Твоё смятенное смиренье,

Как шёпот ангела в ночах

Над неминуемым прозреньем.

Как наша скорбная любовь,

Такая яркая в начале.

Как наша пламенная кровь,

Сгустившаяся от печали.

 

Русская зима

Светлане Сырневой

 

Когда, Россия, крылья укреплять,

Как ни зимой, когда светла дорога.

Пускай беда не возвратится вспять,

Когда в алмазах далеко-далёко.

 

Когда полны надеждой закрома,

Когда тулупы колются с изнанки.

Я не хочу о лагерях и пьянке,

И не везде там — горе от ума.

 

И всё-таки давай передохнём.

Мы родились не для того, чтоб сгинуть,

А чтобы Русь к её судьбе подвинуть

И к песне, без которой мы умрём.

 

И в Старый Новый год, где кутерьма,

Где брат и сват в колядки — на крылечке,

Где в сердце только добрые словечки,

Хочу я быть счастливой и сама,

Где сказки тесно греются на печке,

Где Русский Дух! Где Русская Зима!

 

По божьему слову

Светлане Сырневой

 

Мы — божии птицы, мы — божии звери,

А если точнее, мы — божии твари.

Надсмотрщики нас на земле проглядели.

Тюремщики нас в небесах прозевали.

До ангелов нам никогда не подняться.

Но ангелы нас охраняют послушно.

Такое солёное выпало счастье

Им бедным и чистым: служить простодушно.

 

Прости меня, Господи, если некстати

Мои размышления или прозренья.

Мне женское по сердцу, Господи, платье,

Но сердце моё одолело смятенье.

Надсмотрщики нас на земле пропустили.

Тюремщики нас в небесах прозевали.

Мы, птицы и звери, про них не забыли,

Пока человека в душе создавали.

 

До ангелов нам никогда не подняться,

А судьбы — то шёпот, то взрыв в разговоре.

Такое солёное счастье — рождаться

В России и русским на Божьем просторе.

 

* * *

Наталье Радостевой

 

Ты во всём права. Ты лишь торопишься.

Я была такая же, как ты —

Радостная сердца переводчица

На мечты, разлуки и цветы.

 

С совестью на «Вы», а правда — палуба.

И кому такая хороша?

А любовь, считай, почти что пагуба,

Хоть с грошом, хоть вовсе без гроша.

 

Ничего не хочется фальшивого.

А, считай, вокруг — сплошная блажь!

Экая же ты нетерпеливая —

Так и Богу душеньку отдашь!

 

Только без таких и в рай не хочется.

И душе не хочется вперёд.

Ты во всём права. Ты переводчица

Времени, где всё наоборот.

 

Подожди. Нам многое откроется.

Снова станут вещими слова,

Чем душа и сердце успокоятся.

Ты и так почти во всём права.

 

* * *

Раисе Романовой

 

Белая ночь в белом снегу.

Я без тебя не могу.

Вот и догнал ты меня на бегу.

Я от тебя убегу.

 

Белы лебеди, как облака,

Розовые слегка.

Что тебе кажется издалека?

Белая память сладка.

 

Белые яблони в белом цвету

Что-то лопочут в саду.

Разве не шла я по первому льду?

Шла я по первому льду.

 

Белые яблони — розовый цвет.

Белого облака след.

Не говорите, что памяти след —

Это не яблони цвет.

 

Белую ночь в белом снегу,

Мало таких на веку,

Я оброню и найти не смогу.

Словно иголку в стогу.

 

* * *

Дафинке Стоевой

 

Опять Луна пошла за мной в дорогу.

Остановив её на полпути,

Сказала я: «Ты, как щенок, ей Богу.

Мне всё равно к рассвету не дойти».

 

Но где б я ни была, а ровно в полночь,

Когда на небе нету облаков,

Она мне светит, приходя на помощь,

Шальная и слепая, как любовь.

 

* * *

Станиславу Куняеву

 

Шляясь по хлябям Отечества,

Он полюбил человечество.

Даже средь хлада и ужаса

Крылось незримое мужество.

 

Даже в словечке «смородина»

Брезжила истина — «Родина».

А в самой простенькой скатерти

Хлебушек мнился от матери.

 

В каждой горушке — по тлению.

В каждой избушке — по гению.

В сказочке каждой по присказке.

В каждой разлуке — по пристани.

 

Вот и скажите мне, ироды,

Перевести ли мои роды?

Вот и простите, болезные,

Байки мои бесполезные

Да прописные, да красные,

Ворогу небезопасные.

 

Даже средь блуда и зависти

Мучает искренность совести.

Да и чего разговор вести:

Нету прекраснее повести.

 

Благодаря

Моему Другу и Учителю

Станиславу Куняеву

 

Ты был, Учитель мой, не прав,

А я права.

Но Бог мне не оставил прав

На те слова.

Чтобы «Простите» не кричать

Среди могил,

Я не хочу тебе пенять:

Живи, как жил.

 

Всё заросло, как шрам любой.

И жизнь идёт.

Я говорю себе самой,

Что всё не в счёт.

А в счёт — твой образ впереди,

Звездой горя.

И стала я с тобой в пути,

Такой, как я.

 

Победная песня

Геннадию Красникову

 

Поди туда, не знаю куда.

Моя любовь, проходят года,

Идешь туда, не знаю куда,

А не кончаешься.

Поди туда, не знаю куда.

Моя страна, проходят года,

Идешь туда, не знаешь куда,

А возвращаешься.

 

А все давно с тобой решено.

Но, если хочешь залечь на дно,

То Китеж там уже есть давно.

И там — не спасение.

Тебе решенье дано одно.

И только Господу знать дано,

За что он любит Россию. Но

Мы — Храм Воскресения.

 

Мы — Юрий Первый и Третий Рим.

За то бедуем. На том стоим.

И что чужие?! Неясно им,

Зачем мы маемся.

Мы не сгибаемся. Не горим.

Мы слово вещее говорим.

Идет Спаситель. И мы за ним.

Мы поднимаемся.

 

Поди туда. Мы туда и шли.

Уже сходили. Уже пришли.

Полсилы-удали извели.

А не пугаемся.

Еще полсилы хватило нам

На покаянии строить Храм.

А, если что непонятно вам,

То извиняемся.

 

Хрустальный звук света

Геннадию Красникову

 

Ландыш, ты где? Я с тобою давно не видалась.

И не слыхала давно! Только жив ты, кажись…

Ландыш, держись, разве мало того, что досталось

В жизни тебе? А без ландышей пасмурней жизнь.

 

Я вот пошла, глядя на пОлночь, в память и в чувства

И, несмотря на кромешную темень, увидела свет.

А подошла — всё пропало и выстлалась пустошь.

Мне объяснили: по этому адресу ландышей нет.

 

Я им сказала: без вас ещё много простора.

Я это слышу — хрустального ландыша звук.

— Вот и иди себе, — мне огрызнулся, который

Был всех взъерошенней прочих, как нищий худрук.

 

Что говорить, с кем ещё я увиделась в полночь?!

Так вот бывает: всех много — как нет никого.

Я же не просто тебя попросила на помощь,

Скорую помощь для сердца найдя своего.

 

Ты никогда не ценил своего назначенья.

Просто светил и дарил — хоть кому по пути.

Ландыш, держись! Это странное стихотворенье

Правда про то, что без света не выжить почти.

 

* * *

Геннадию Красникову

 

А Генке будет жаль, когда потухну.

Как в вальсе, круг деля на раз-два-три,

Он всё вострит эзоповское ухо,

Как факел, разгораясь изнутри.

 

Ему по сердцу музыка и пламя

И образа, и мысли, и строки.

Вот потому и нянчится он с нами,

Делясь то явью яростной, то снами,

А если бьёт, то с правой лишь руки.

 

О, парус века, ты какого цвета?

И чьи тебя тревожат корабли?

А нам все та же нравится планета.

И лишь на ней — шестая часть земли.

 

Со словом «Русь» нам по свету метаться,

И лучше слова в мире не найти.

А. если что, с ним на небо забраться.

А, если что, с ним к звёздам отойти.

 

И это наш пароль и наша песня.

И это наш масштаб — и в близь, и вдаль.

А Генке будет жаль, потухну если.

Отнюдь не всем. Но Генке будет жаль.

 

* * *

Николаю Иванову

 

А предчувствие стыло на стыке эпох,

Где всегда перепутаны смыслы и даты.

Где читаются знаки на выдох и вдох

В это Подвига время и время Расплаты.

 

И становится строже и крепче судьба.

И становится глубже и чище беседа,

Где на Чаше судеб только страх и мольба.

А на Чаше Весов только Крест и Победа.

 

* * *

Поэту Денису Попову

 

Давайте будем счастливы за тех,

В безвыходном кто честен положенье.

Кому не кружит голову успех,

Но от любви кто в головокруженье.

 

Кто нужные слова не копит впрок:

Они всегда его находят сами.

Кто дал душе всего один зарок —

Не заменять жар сердца словесами.

 

Он брал стихи у речки и травы,

У мимо проходящего дитяти.

Он с самым нищим говорил на «вы».

А с самым робким он робел некстати.

 

И всем подряд сокровища дарил

Своей души, хотя царем он не был.

Я видела такого. Он ходил по полю

Счастья, как по полю неба.

 

* * *

Андрею Попову

 

У нас опять ненастная погода.

Но это прихоть мировой элиты.

Спасибо, что в любое время года

Мы жить как люди на Руси привыкли.

 

Спасибо, друг, что в Бога не играешь,

А просто веришь, как умели предки.

Спасибо, что меня ты понимаешь,

Хоть средь друзей теперь такое редко.

 

И хорошо, что в новый день рожденья

Могу сказать тебе одно и то же:

«Спасибо, Друг!» Ну вот, стихотворенье

Опять на прошлогоднее похоже.

 

Вечерний звон

Андрею и Марине Поповым

 

Вечерний звон — моей души отрада.

Он так хорош в своём многоголосье.

И ничего другого мне не надо:

Он был всегда — и до меня, и после.

 

Он был везде: и на земле, и в небе.

Он возвращал, что мы теряли сами.

И ясно, кто невидимый тот Некто,

Кто сквозь века проходит вместе с нами.

 

Вечерний звон мою смиряет душу

И радуется моему смиренью.

И мне совсем не трудно быть послушной

В его садах, заполненных сиренью.

 

Он пронизает каждый лепесточек.

И чувства успокаивает нежно.

И мне хватает счастья за глоточек

Той благодати, словно я безгрешна.

 

И если ты еще не понял это,

Ты не пугайся жизни раскаленной

И до Вечернего иди расцвета.

И ты Вечернего дождешься Звона.

 

И ты поймёшь, за ЧТО всё с нами было.

И тихо скажешь: «Господи, помилуй»!

 

* * *

Василию Воронову

 

Как мир жесток, как милостив Господь!

Как беззащитны ангелы и дети.

И как похожи человека плоть

И плоть земли в глуби тысячелетий.

 

Как чаша жизни до краёв полна.

А мы глоток единый не допили.

И кажется, что сыты допьяна.

А если бы всю чашу осушили?

 

В кольце времён и судеб. И любви.

В конце веков, как бы концов в начале,

Мы веруем, как схожа плоть земли

С самими нами плотью и печалью.

 

Мы веруем, не упрекая хоть,

Что Чашу Жизни понесут столетья,

Хоть беззащитны ангелы и дети.

Хоть мир жесток, но милостив Господь!

 

По русскому тракту

Василию Воронову

 

Да если бы мы хоть единожды сосредоточились

И глянули в глубь, и открылась бы нам глубина,

И вспомнили заново наши пресветлые Отчества,

По русскому тракту прошли б мимо нас Времена.

 

Прошли бы цари и крестьяне, прошли бы острожники,

Где каждому имени выпали крест и звезда.

И ластились к ним бы родные мои подорожники,

Дорог постояльцы, приставшие к нам навсегда.

 

Прошли б скоморохи и гении, и провокаторы.

Блаженные с шалыми тоже бы с ними прошли.

И чтоб генералы прошли вперемежку с солдатами.

И вспомнить — зачем? чтоб мы с вами при этом смогли.

 

Да если бы мы, распахнули в окошках Вселенную,

Какая от нас не отводит встревоженных глаз,

А после взглянули б на Родину благословенную

В её роковой и всегда непредвиденный час!

 

Не «абы-кабы» нам пришло в нашу голову грешную,

Не наше «авось», и не наше «пошли-ка вы на…»,

А матери наши в надеждах своих безутешные

И русские песни, пронзившие все времена.

 

И гнев, и гордыню, и зависть мы б в стыд переплавили

И пламенем сердца зажгли смотровые огни.

И что нам враги, мы б обратно домой их отправили,

Как было всегда, когда к нам приходили они.

 

Так вспомним же заново наши пресветлые Отчества

И памяти нашей натянем суровую нить!..

Да если бы мы хоть единожды сосредоточились,

То больше и не о чем было бы нам говорить.

 

Надоели!!!

Василию Воронову

 

Да как-то же получается,

Что жизнь наша не кончается.

Закроешь глаза усталые —

А тут уже детки малые.

 

Да зернышко в землю просится…

Да счастья чересполосица…

Да неба сплошные сполохи…

Да чёрного хлеба золото.

 

Да всяких напастей ворохи!

Да к Родине рвутся вороги!

Тут, хочешь — не хочешь, справишься

Да жизнь продолжать отправишься!

 

* * *

Валерию Михайлову

 

Сохранив прекрасные мгновенья,

Сердце он растратил на слова.

Золотой слезой стихотворенья

Выболела к ночи голова.

И прильнув к великому молчанью,

К небывалой в мире тишине,

Стал он слушать неба замечанья.

И ему понравились оне.

 

Вот я и подумала, что если

С этим поднебесным подружусь,

По-другому пригожусь я песне,

Людям по-другому пригожусь.

А еще в минуту обнищанья

Мне пришлось в родимой стороне

По сердцу великое молчанье

С золотою строчкой наравне.

 

* * *

Валерию Михайлову

 

Вы про тот мне берег не пишите.

Я стою на солнечном лугу.

Вы со мной травою подышите,

Скошеной на этом берегу.

 

Травы-травы, есть на вас управа.

Люди называют — сенокос.

Как легко вы расстаётесь, травы,

С жизнью под повизгиванье кос.

 

На Закон я сетовать не вправе.

Сходит жизнь румянцами со щёк.

Не трепли ты, ветер, разнотравье

Наших душ, нескошенных ещё.

 

* * *

Валерию Михайлову

 

Где ты шатаешься, вдохновенье?

Видимо, сдали нервы.

То и оно, что декабрь-то серый,

Словно стадо оленье.

 

Не примиряй, как бушлат, болота.

Мне без тебя — ни шагу.

И без тебя победит пехота,

С орденом — «За отвагу»!

 

Не говори, что медаль — не орден.

А для меня — не хуже.

Хоть не поймёшь там, какие орды

Русскую даль утюжат.

 

Мне без тебя тяжело на свете.

Руки беды, как реки:

С тылом всегда фронтовые вести

Обручены навеки.

 

Это полегче, чем там, где пули.

Но без тебя не гоже.

Ты ж понимаешь: раз мы проснулись—

Здесь поле боя тоже.

 

* * *

Валерию Михайлову

 

А теперь давай бла-бла—ни о чём,

Словно это и не мы в небесах

Задевали звёзды словом-лучом,

Остановленной слезою в глазах.

 

И не нам знаком тот шёлковый путь

По кисельным всем берегам,

Проходящий вдоль реки Не забудь,

Что пришлось прокладывать нам.

 

Бьётся в сердце птенчиком радость-грусть,

Радуги пригрелись в траве.

Этот непростительный невесомый груз,

Весом только в жизнь, в голове.

 

Этот дар — игрою с мечом-лучом

Доставать с земли небеса…

А теперь давай бла-бла — ни о чём,

Чтоб осталось на паруса.

 

Запевалы

Валерию Михайлову

 

Запевалы — соловьи да разбойники,

Ничего-то вы себе не желаете.

И живые напролом и покойники

Сердце мучаете вы. Надрываете.

 

По кустам и по дворцам, как по клеточкам,

В нашу кровь вошли и в наши сомнения.

По векам прошли и по пятилеточкам

В покаяние любым поколениям.

 

Дорогие вы мои, сердцу любые,

И бесхозные, и не домовитые…

Не для этих времена наши грубые,

То сукном, а то землёю подбитые.

 

Скоро май, опять зальётесь в отчаянье.

Щёлк и свист опять польётся сквозь надолбы.

И опять вы нашу кровь раскачаете,

Наше сердце растревожите надолго.

 

* * *

Евгению Семичеву

 

Ах, Женя Семичев, Есенин,

Конечно, испытал бы шок,

Когда б увидел в потрясенье

Твой шейный пламенный платок.

Какой модерн, и стиль, и вызов!

Какой лихой аксессуар.

В ассоциациях-репризах:

«Онегин едет на бульвар…»

 

Люблю мальчишек деревенских,

Когда природа в них кипит.

Люблю самарских и смоленских,

Непритязательных на вид,

Талантливых, обыкновенных,

Глядящих с детства в небеса.

Безвыходно проникновенны

Их собственные голоса.

 

Безвыходно неповторима

Их Муза, русская, как Русь.

Она пройти не может мимо

Певцов Иванов и Марусь.

Захочет в поле с ними выйдет.

Захочет — по небу пройдет.

Повсюду им своя обитель,

Где слово русское живёт.

 

* * *

Евгению Семичеву

 

Разбрелись по русской доле

Крестики-цветочки.

Что-то нет тебя, Соколик,

Ни в пути, ни в строчке.

 

Облака ли надоели —

Не на чем кататься?

Или, что ты, в самом деле,

Жизни стал сдаваться?

 

Вы ж пошли на вашу встречу,

Равные по силе.

Что ж сегодня каждый вечер

Холодно в России?

 

Что же рыжей, как микстура.

Стала облепиха?

А на Сером волке шкура

В дырах вся от лиха.

 

Погляди на всех, кто рядом.

Иль они не братья?!

И купи жене на радость

Новенькое платье…

 

Или песни отсырели?

Иль душа в неволе?

Ты, Соколик, в самом деле,

Отзывайся, что ли.

 

* * *

Виктору Кирюшину

 

А, если б я жила в Москве,

Я б так же грезила ночами,

В такой же искренней печали

О придорожном колоске.

 

А, если б я жила в Москве,

В которой не было б мне душно,

Я б так же страстно и послушно

Искала звёзды в высоке.

 

А, если б жил ты там, где я,

Ты б о Москве мечтал ночами

С её покатыми плечами.

С столичной бездной бытия.

 

А, если б жил ты там, где я,

Тебе и жизни б не хватило

Припомнить всё, что было — сплыло

В стране, где Родина твоя.

 

* * *

Филиппу Москвитину

 

Ах, эти дивные цветы,

Как мимолётные мгновенья.

В них недомолвки красоты

И недоглядки настроенья.

 

Как мне сегодня вы к лицу,

Когда б вчера некстати было.

Как тренькал дождик по крыльцу,

Я б глупостей наговорила.

 

Ах, эти дивные цветы,

Зачем навеяли вы дрёму?

Мне ль с вами говорить на «ты».

Но разве можно по- другому?

 

Как ваши линии чисты,

А ваши локоны опрятны!

Ах, эти дивные цветы,

Вы так душе благоприятны.

 

Мотив для молитвы

Вячеславу Лютому

 

Когда пойдёшь по Родине пешком,

Не обойдёшь её и не старайся.

Всё хорошо на ней и любо, словно рай Всё.

И пахнет земляникой с молоком.

 

Но так в душе. В твоей любви к земле,

Которая повязана с тобою

И песней, и дорогой, и судьбою.

И каплями на солнечном весле.

 

А наяву так много нещедрот,

И нестроений. И недоработок...

И только тот, её бессмертный отрок,

Всё тот же он, хоть кажется — не тот.

 

Он смотрит в небо и летит в зенит

В своей мечте. И не сгорит на солнце.

Течёт смола янтарная по соснам.

И над руками облако звенит.

 

Как мне свести всё это вместе с ней,

Судьбу земли — с судьбой моей России?!

Как все её колдобины осилить,

Переплетая с криком журавлей?!

 

Откуда эта Вера и Мольба,

Что всё случится так, как Бог положит.

Что сам народ себе же и поможет

И, отработав, пот смахнёт со лба?!

 

* * *

Вячеславу Лютому

 

«Поэт, не дорожи любовию народной»!

Она пройдёт, как сон. Уляжется, как пыль.

Придёт очередной технолог беспородный,

И весь твой скорбный труд отправится в утиль.

 

Но если ты поэт, об этом не печалься:

Ты был на небесах и побывал в аду.

Ты знаешь жизнь в лицо. И, как ни огорчайся,

Народ — всегда дитя у бесов в поводу.

 

И Пушкин это знал, но Господу в угоду

И бесам — вопреки, ну, а народу — для:

«Поэт, не дорожи любовию народной»-,

Спокойно написал, о вечном говоря.

 

Одиночка наоборот

Николаю Беседину, через три дня после его 90-летия

 

Ничего в нём нет. Только свет.

А куда подевалась тьма?

Но лишь он родился на свет,

Тьма исчезла собой сама.

 

Он не Бог.

Только человек

Быть не может таким, как он.

Он не ангел, но белый цвет,

Цвет черёмух и белый снег

Почему-то им покорён.

 

А вокруг темнота и сыть,

Но лишь только приходит он,

Пули прячутся сразу в ствол,

Прекращают собаки выть.

 

Улыбается: «Не шути.

Дурака то есть не валяй»!

Только мне на моём пути,

Хоть ходила из края в край,

 

И куда теперь ни ходи,

Но второго нет на пути.

 

А лишь он родился на свет,

Тьма исчезла вокруг сама.

Ничего в нём такого нет.

А куда подевалась тьма?!

 

* * *

Владимиру Плотникову

 

На конфликте двух начал —

Бездны и Небес

Кто-то Здешний прокричал:

«Не умею Без:

Без Высокого пути,

Без Высоких дум.

Я без них погиб почти,

Хоть и тугодум.

Я Язык забыл. И сник

Русский мой Язык.

Я от Мужества отвык.

От Любви отвык.

Но без Родины не смог

На кресте дорог.

И, конечно, видит Бог.

Без Него не смог.

 

Улица Свободы

Владимиру Плотникову

 

По улице Свободы ходят все:

От замарашек до воров в законе.

До геев в однополовой красе,

С разнузданной валютою на троне.

В обнимку с проституткой проститут,

В обнимку с разорившейся процентщик…

Кого мы только не увидим тут.

Вам это — не в двадцатом — деревенщик.

 

Мальчишек и девчонок не видать.

Они на улицу не кажут носа.

Зато спокойны и отец, и мать:

Не попадут, зато, мол, под колёса.

А что колёса малым?! На других

Колёсах они выедут к айфонам,

Смартфонам, ноутбукам — много их

Во времени ином, точнее — оном.

 

Да что стенать? Стеною стали в ряд

Достойные сторонники богатства.

И лишь из-за угла теперь глядят

На них свобода, равенство и братство.

Свобода прикрывает глаз французский.

А равенство шипит: «Молчите, русский»!

И спрашивает грозная Цифирь:

Не скажете, любезный, где Эфир?

 

Тому, кто жил…

Владимиру Плотникову

 

На берегах реки и океана,

Где шёпот в ропот перевел Господь,

Тому, кто жил темно и безымянно,

А все же духом побеждая плоть...

 

Тому, кто жил в глухих чащобах мира,

Кто высекал из камня родники,

Кого мы сами возвели в кумиры,

А после нацепили ярлыки...

 

Как папоротник прозябал в овраге,

Так мысль цвела на побегушках дня.

И алые расплескивали флаги

Живую мысль подобием огня…

 

Мои воспоминанья бесполезны,

Как брошенные в топку паруса.

Как свет любви, вернувшейся из бездны.

Как луч стрелы, пронзивший небеса.

 

Так почему, без возвращения чувства,

Без злого напряженья в кулаке

Оно и есть, что письменно и устно

Томит, посверкивая вдалеке?

 

Тому, кто жил в глухой чащобе мира,

Простор не страшен: он к нему готов.

Но почему: «Не сотвори кумира !..» —

Сказал Господь сквозь глубину веков?

 

Доброе слово

Николаю Дорошенко

 

Если доброе слово на свете однажды умрёт,

Что случится с душою? Да что с ней, торопкой, случится?!

Может, сердце на миг от нежданной потери замрёт

Или станет на миг чуть быстрей, неразумное, биться.

 

Но замкнёт небеса та же самая линия встреч

Горизонта с землёю, а солнце взойдёт на востоке.

Только станет суровее наша обычная речь

И чуть жестче строка. Чуть длинней долгожданные сроки.

 

Вот и кажется нам, что мы ночи и дни напролёт

Всё стоим за себя, чтоб в подобие не превратиться.

Только если однажды вдруг доброе слово умрёт,

То померкнет душа и разучиться светом делиться.

 

Русские травы

Анатолию Парпаре

 

Как мы не знаем в России друг друга, Толя!

Русский не верит, пока не проверит…Правда.

И я такая же. Это, как травы, что ли:

Много травинок рядом. Какая справа?

 

Право и лево, крест-накрест и всё — по кругу.

Не разберёшь голоса, но полюбишь трепет.

Господи, мы же бессчётно нужны друг другу.

В русских лугах разноцветье и то, как лепет.

 

Только услышишь русской души волненье,

Тут же навстречу свою открывай ей душу.

Русский не верит… Какое недоразуменье!

Надо — взахлёб, нараспашку. И слушай! Слушай!

 

Русское сердце родное узнает сходу.

Русский не верит, пока не проверит. Ой ли?!

Но я такая же, словно врагу в угоду.

Как мы не знаем в России друг друга, Толя!

 

* * *

Игорю Шумейко

 

Без патриотического чувства,

Без любви к земле, святой и грешной,

понимаю: это — не искусство,

Даже если искренно и нежно.

 

И без героического дела,

Ко всему, что вечно, соучастья,

Даже если искренне и смело,

Это все равно еще не счастье.

 

На юбилей Виктора Кирюшина

Ничего, что снег не новогодний,

Да душа черёмухой полна.

Выпью за тебя и я сегодня:

Есть бокал хорошего вина.

 

Есть и дума — думать о поэте,

Кто одной поэзией живёт.

Где берёт он паузы столетий

И ещё, где музыку берёт?

 

Только поле да цветы, да речка,

Да ещё бездонный небосвод,

Да любви тяжёлая уздечка

И мечта, которая — не в счёт.

 

Юбилей! Я выпью не за это:

Жизнь не только праздником полна.

За стихи хорошего поэта

Выпью я хорошего вина.

 

Иванушка

Валентину Устинову

 

Он дурак — не потому дурак,

Что дурак, а потому, что честен.

Что не изведешь его никак,

Как ни целься, из былин да песен.

 

А бесценный слиток золотой

За пустую он сочтет породу.

И за счастьем — в омут с головой.

А за други — и в огонь, и в воду.

 

Он дурак — не потому дурак,

Что дурак, а потому, что в поле

И один он воин — это так.

Может, заколдованный он, что ли?

 

Да за песней — на волю пусти.

Да за честь — смертельная отвага.

Да курганы темные в степи.

Да до смерти — те, четыре шага.

 

Ты со мной, дурак, поговори.

за тебя никто не отвечает.

Как ты выбиваешься в цари?!

Почему народ тебя венчает.

 

Изба

Герою Отечества, русскому

писателю Николаю Иванову

 

Землю затопили города.

Нет на ней избе крестьянской места.

Может, это вам неинтересно?

Ну, а вы не слушайте тогда.

 

Самая последняя мишень —

Сердце православного народа.

Крест крестьянин нес как знамя рода…

Но почти не стало деревень.

 

А изба всю землю подняла.

По степи шагала и по лесу.

Это тоже вам неинтересно?!

Но изба нам Родину дала.

 

Но она нас к Богу привела.

Но она нам сказки сочинила.

Защищала, сеяла, растила,

На престолы царские вела.

 

Землю покорили города.

Ты избу хотя бы пожалей-ка.

Мы живем, как в клетке канарейка.

Вы не замечали никогда?

 

Я боюсь, что вдруг настанет день,

Ведь в семье у нас не без урода,

Выстрелит безумная свобода

В сердце православного народа —

Самую последнюю мишень.

 

Понимаешь, Колька!

Моему другу, русскому писателю

и русскому офицеру

Николаю Иванову

 

Понимаешь, Колька, всё ты понимаешь.

Но тебя я, Колька, всё же не пойму:

Ничего ты, Колька, про меня не знаешь,

Что ж ты доверяешь слову моему.

В Троицу берёзы зеленоволосы.

В Троицу девицы краше от обнов.

В Троицу родился друг молниеносный,

Друг мой венценосный — Колька Иванов.

 

Что ты, мама, плачешь? Что ты слёзы тратишь?

Отцветает вишня, зацветает рожь.

Разве ты не знаешь: он не мог иначе

Твой сынок бродячий и геройский сплошь.

Понимаю, Колька, ч ё р н ы е береты —

Это не игрушка. Но, в конце концов,

Зря ль ты появился на восходе лета,

На земле, согретой подвигом отцов.

 

А в России — буря! А в России — ветер!

Но в России — правда. И на всё ответ.

Нет тебя любимей, Родина, на свете,

Русь моя святая, яблоневый цвет.

Слово, что подкова, то старо, то ново.

Забирай на счастье, если по нутру.

Ничего не жаль для Кольки Иванова.

Я найду другое слово поутру.

 

Ответ

Юрию Брыжашову

 

Что Злато? Этот блеск дороже солнца

Тем, кто в него поверил изначально.

А если веришь только в солнце сосен,

Когда стволы становятся лучами?!

 

Что дети?! Это мы им не додали,

А остальные только подхватили

Грехи грехов.

Да не было б печали,

Когда б другие их, как мы, любили.

 

Условно всё. А всё же всё конкретно,

Когда научен совести однажды:

Её не распихаешь по конвертам,

Где письма другу, как вода — от жажды.

 

Хоть веришь в Бога, хоть не веришь в Бога,

А Он — везде.

И без перезагрузки

У р у с с к о г о всего одна дорога—

Нести свой Крест и отвечать — п о-р у с с к и.

 

Пятница в марте 2026

А если всё в жизни — ложь,

И жизни ничтожен грош,

И Дном завершится Высь,

Хоть ты каждый день казнись.

 

И нету в дите Христа.

И в символе — пустота.

И солнце — металла диск.

И войско мышей — на бис!

 

Но Родины вечен зов.

Но нет на земле оков,

Чтоб русскую душу — в плен,

Точней в пелену измен,

 

И лишь шестеренок скрип,

И ядерных взрывов всхлип…

Но русский порог высок:

Мы русские! С нами — Бог!

 

Молитва на пороге 2026

Не бойся, сердце: он сейчас в тревоге.

Дай Бог ему удачи и любви!

Я знаю многих, чьи трудны дороги.

Пусть будут легче трудные твои!

 

Пусть будет нашим детям больше света!

И дольше счастья! И точнее Путь!

Не накажи меня, Господь, за это!

Но и моей молитвы не забудь!