Анатолий Аврутин. Стихотворения

 

Продолжаем знакомиться с творчеством Анатолия Аврутина. Как сказал он сам: «Я занимаюсь поэзией потому, что ничем иным заниматься не могу. Стихи всегда предназначались для определенного круга допущенных к ним людей, духовной элиты. В зрелом возрасте к ним приходят обычно, если переживают какое-то потрясение, какой-то эмоциональный удар. Тогда они лекарство, которым врачуют душу. Лично мне искренне жаль людей, невосприимчивых к поэзии: без нее жизнь намного беднее, обделеннее».

 

* * *

Всей сущности первооснова,

Среди лихолетий и бед,

Гудело набатное слово

И колокол вторил в ответ:

 

«На битву!.. За правое дело!

Ни сил не жалея, ни жил…»

Набатное слово гудело,

И колокол, колокол бил…

 

И люди запомнили это —

Превыше всех смертных преград

Набатное слово поэта

И колокол, бьющий набат.

* * *

Чуть потеплеет воздух,

Хоть и не скоро зной,

Птицы к родимым гнёздам

Дружно летят домой.

 

Пол, где прогнили доски…

Спит, обмелев, река…

Люди про дом отцовский

Помнят издалека…

 

И всё гадают птицы,

Ветки в гнездо неся:

Как это так — гнездиться,

Там, где не родился?

 

* * *

Несовременно?.. Вот и пусть!

С собою в спорах,

Учу травинку наизусть,

Колосьев шорох.

 

Не по рассказам, не из книг,

Душою мучась,

Навзрыд учу лебяжий крик,

Листвы летучесть.

 

Который день, который год,

Почти построчно,

Учу, как зреет умолот

В колосьях сочных.

 

Учу росинку, василек,

Зарю над пожней.

И свет лучится между строк,

Мой свет тревожный…

 

* * *

Я опять, как всегда, побоялся обидеть природу,

И костёр затушил, и залил полуночный огонь.

И своё уронил отражение в звёздную воду,

И к воде потянулся, ладонь окуная в ладонь.

 

Золотая вода мне высокое что-то шептала,

И согласно кивали шептанию в такт камыши.

Был бескраен простор…

Но и этого было мне мало,

И душой становились умолкшие струны души.

 

Думал, поздно гадать, разве вычислишь —

чёт или нечет,

Если жизнь — не ромашка,

где просто сорвать лепесток…

Но за дальней сосной то ли кочет стонал,

то ли кречет…

И рыдал ручеёк…

И никак нарыдаться не мог.

 

А куда это всё?

А куда вы?

В какие Стожары?

Что бывает звучнее, чем тихо кружащийся лист?

Что бывает печальней, чем лебедь,

лишившийся пары,

И беззвучней гармони,

коль в небо ушёл гармонист?

 

Чуть светало уже… И воды со звездою отведав,

Я ладонь осторожно извлёк из небесной руки.

Стало больше вопросов…

И не было вовсе ответов…

Сухо щёлкал валежник,

как будто взводились курки…

 

* * *

Дверь резная, глушь лесная,

Двадцать первый гиблый век.

Я брожу себе, не зная,

Зверь я или человек.

 

Нынче очень редки кони,

Рафинадом дорожу —

Им коня кормлю с ладони,

Человека обхожу.

 

И гляжу, что встречный тоже,

Нервно голову подняв,

Реагирует похоже —

Прочь… Не мудрствуя… Стремглав.

 

Поброжу… Себе не веря,

Рухну в жухлую траву…

Только лошадь или зверя

Человеком назову.

 

* * *

Подбита, птица с небес упала,

Упала камнем, на ржавый лес,

Но всё же камнем она не стала —

Осталась птицей, упав с небес.

 

А где-то камень, шутя, швырнули

Туда, где птицы идут в зенит,

И он, летя в межпланетном гуле,

Зачем-то думал, что сам летит…

 

* * *

Где была излучина

Высохшей реки,

На простор измученно

Смотрят топольки.

 

Три листочка… Веточка…

И еще листок.

Деточка… Не деточка…

Куцый тополек.

 

Больно тонок — мается,

И обид не счесть.

Птицы опасаются

На него присесть…

 

А над хлипкой кроною,

В тучах — не резка,

Всё парит зеленая

Смертная тоска.

 

В общем всё, как давеча —

Только скрип и стон,

Только клекот галочий

С четырех сторон…

 

* * *

Не смогли, не вышли, не дотопали,

Не посмели лишнего посметь.

И стоят-скрипят два чахлых тополя

В том ряду, где Родина и смерть.

 

Им еще скрипеть под непогодиной,

На ветру лечить радикулит,

Снова безответно бредить Родиной —

Той, что под корою и болит.

 

Так болит, что кипень белопенную

Впору им совсем не замечать,

А привычной дрожью подколенною

Липкий страх советует молчать.

 

Не кивать на долю незавидную,

Не кивать ни ныне и ни впредь.

И скрипят стволы радикулитные

Да листва торопится слететь.

 

* * *

Брести вдоль спиленной аллеи

И видеть только пни и пни…

Второй и пятый чуть виднее,

Неровно спилены они.

 

На срезах — ни щеле́й, ни гнили,

А лишь неровный почерк зла.

Их в первый раз не доказнили —

Застряла в дереве пила.

 

Ругнулся спец немногословный,

Шагнул с пилой наперевес…

Вот только срезали неровно,

А впрочем — что им этот срез?..

 

И всё… Отныне холмик мятый

Здесь выше всех… Сквозь ночь и тьму

Два этих пня, второй и пятый,

Всё машут кольцами ему…

 

* * *

Холодное, мокрое лето.

Весь день над лощиной туман.

По влажной полосочке света

Крадется смолистый дурман.

 

Струится к разлапистой кроне,

Что чутко колышет зенит.

И шишка, упав, полусонье

На части чуть слышно дробит.

 

Замшелостью тянет и прелью

От скользких, потресканных пней.

Тоска по весне и апрелю

В остылой природе острей.

 

И видишь с каким-то надрывом,

На зрелом своем рубеже —

Сосёнка шумит над обрывом,

А корни подмыло уже…

 

* * *

Первое августа. Завтра Илья.

Серым дождям ни конца, ни начала.

Сохнет-не высохнет стопка белья,

Что накануне жена настирала.

 

Лето на позднем своем рубеже,

Сколько Илью ни зовите Илюшей…

И поселяется осень уже

Первого августа в стылую душу.

 

Значит, мне старые книги листать,

В небе выискивать светлые пятна.

Значит, мне с птицами вдаль улетать,

Точно не зная — вернусь ли обратно?..

 

* * *

Чахнет август, всё ещё зелёный —

Ни строка, ни птица не поёт.

Да опять раскаркались вороны,

Враз пойдя на новый разворот.

 

Киснет глина, ботами измята,

Лодка заскучала на мели.

И уже давно не пахнет мятой,

И давно каштаны отцвели.

 

По утрам противно дует в щели,

И печаль — с дождями заодно.

Но ещё скворцы не улетели,

Но ещё в малиннике красно…

 

И малец, малиновым вареньем

Выпачкав рубаху, снова в рёв…

И прибито к августу прозренье

Золотыми шляпками грибов.

 

* * *

Яблоко с дерева робко упало,

Что-то невнятно шепнула трава.

Тихая музыка где-то звучала,

Было мелодию слышно едва.

 

Тихая музыка… Нежно и плавно,

И оставаясь во мне навсегда.

Где-то рыдала моя Ярославна,

Где-то в кринице журчала вода.

 

Тихая музыка… Лёт предосенний

Птиц, что над поймою тихо плывут.

Нету стремительней, нету мгновенней

Этих неспешно идущих минут.

 

Тихая музыка…Здесь у подножья

Мокрого склона, где выжгло траву,

Лишь золотая слезиночка Божья

Может явиться к тебе наяву.

 

Чтобы в душе твоей вечно звучали,

Будто слезинками полный ручей,

Тихая музыка светлой печали,

Светлая музыка тихих ночей.

 

Прощание с августом

Позднее светает… Уносят тепло

Смущенные аисты.

Пока что не осень, но время пришло

Прощания с августом.

 

Молоденькой прелью пропахший овраг

Грустит в одиночестве.

Приходит к нему только Ванька-дурак…

Растрёпа… Без отчества…

 

Чадит костерок.

— Подходи, посидим —

Вот здесь, под березою…

Но Ванька питается духом грибным

И дымкою розовой.

 

— Эй, Ванька, чего это в душах свербит,

Вот ёлки зеленые!

Он лишь отмахнется и что-то бубнит

Свое, забубённое.

 

О чем ни спроси, Ванька врать не мастак:

«Не знаю… Не ведаю…»

Прощается с августом Ванька-дурак,

А мы тут с беседою.

 

Тридцатое августа… Голос далёк.

Редеет дубравушка.

А истину знают лишь ванькин киёк

Да вдовый журавушка.

 

* * *

Куда спешим?.. Сентябрь… Птицам — к югу.

На срезе жизни кольцами — года.

Всё тоньше кольца… И бредешь по кругу,

Шаги замедлив… Нехотя… Туда,

Где всё конечно, даже бесконечность,

Где вечно лживы Ева и Лилит…

Где чёрен свет… Где временная вечность

Со смертным о бессмертье говорит.

 

* * *

Такое время… Сентябрит…

Всё птичьи свадьбы.

Как свадьба в воздухе парит! —

Не помешать бы!

 

Закрыли солнце… Полумгла…

Всё выше, круче.

Лишь брызжут с мокрого крыла

Искринки тучи.

 

Парят крикливою семьей

Почти по кругу.

Как бережет он, Боже мой,

Свою подругу!

 

Глаза поднимешь — слепнет взгляд,

Ликует стая.

Им вслед березы шелестят,

Листву роняя.

 

Припомнишь — искорка прожгла

Листок намедни.

Как в миг последнего тепла,

Как в день последний…

 

* * *

Октябрь… Во мгле ощетинились ели,

Потупила женщина раненый взгляд.

Намокли кусты… Журавли улетели.

А я всё хочу воротиться назад.

 

Туда, где туман над тропинкою ранней,

На луг васильками стекли небеса,

Где первые искорки робких желаний,

Зрачок о зрачок! – высекают глаза.

 

Где плющ закурчавился возле беседки,

Где гроздья рябины кровавят закат,

Где чахлое солнце повисло на ветке,

А я все хочу воротиться назад.

 

Туда, где поспела уже ежевика,

Где осы роятся … Ужалят… Не трожь!

И где позади журавлиного крика

Несжатой полоскою стелется рожь.

 

Где сад сторожит дед с берданкою злющей,

Где все заголовки нахально кричат

О светлом пути, о счастливом грядущем…

А я всё хочу воротиться назад.

 

* * *

Золотистым нерезким просветом

Осень тихо на кроны сползла.

И такое явилось при этом,

Что в душе — ни печали, ни зла.

 

Осветила… Зажгла… Заалела…

Утолстила нагие стволы.

У хатенки, что никла несмело,

Сразу сделались ставни белы.

 

И среди векового раздора,

Где овраг, запустенье и глушь,

Чей-то голос запел без укора,

Будто вспомнив июльскую сушь.

 

Ну а после, чуть солнце в печали

Утонуло средь пней и грибниц,

Долго птицы о чем-то кричали,

Хоть казалось, что нет уже птиц…

 

* * *

Заскорузлый пейзаж. Захолустье.

До дрезины четыре часа.

И подёрнуты бронзовой грустью

Улетающих птиц голоса.

 

Что поделаешь? Тягостно. Осень.

Всё влажнее у тропки трава.

И назад несказанное просят,

И кружатся листами слова.

 

Всё смешалось — смешки, разговоры

Обо всём и опять ни о чём.

Только стали угрюмее взоры,

Только тень за горбатым плечом.

 

Только вечно охочий до драки,

Пьяный Филя рыдает в жилет.

Да несутся четыре собаки

За последней машиной вослед…

 

* * *

Остро пахнет прелым…

Болью нерв задет…

Темнота несмело

Вытесняет свет.

 

Взмыть напрасно тщится

Выводок галчат…

Утром свет родится,

Темнотой зачат.

 

Обольет лиловым

Кроны и дымы,

Чтоб померкнуть снова

И прийти из тьмы.

 

Осенние плачи

Истоптали, вскопытили путь бытия —

Ни следа там оставить, ни вехи.

Всё в тумане… Туманна Отчизна моя

Сквозь туманом омытые веки.

 

Но подвздошьем, подбрюшием помнится шлях,

Лай собачий, пинки да кандалы,

Одинокий стожок в потемневших полях

Да молчальницы взор одичалый.

 

Там неровная стежка уводит левей,

Чем «прогресса» дорожка кривая.

Там «Калинку-малинку» поет соловей,

Певчих ласково перепевая.

 

Ну а если в отлет соберутся грачи,

В свой отлет, ножевой и незрячий,

Понесутся во след им в тревожной ночи

Вековые осенние плачи.

 

Пролетят по-над стрехами наискосок,

Над простором, лелеющим жалость,

Там, где сыплются шишки на мокрый песок,

Где Отчизна промокла и сжалась.

 

И пока ты следишь этот стылый полет,

Сжав подмышкою зонтик дырявый,

Ветер кепку внезапным порывом сорвет

И забросит в листву у канавы.

 

* * *

С кареглазых холмов

всё сбегают потоки босые,

Ноздреватая дымка

ползет с побледневших полей.

И летят журавли

Над холодной и мокрой Россией,

И в России темнеет

без белых ее журавлей.

 

Снова листья кружат…

Покружив, сухо щелкают оземь.

Все прозрачней становится

голый запущенный сад.

Всё слышней поутру,

как свистит желтоблузая осень,

Как цепляясь за бренность,

последние листья кружат.

 

Но порою мелькнет…

Чуть погаснет… Опять загорится…

То ли свет предвечерний,

то ль блики с далеких болот.

А потом то ли зверь,

то ли просто пугливая птица

Вспорет серую дымку…

Над сгорбленным садом мелькнет.

 

И запомнишь навек,

Не забудешь и в ярости лютой,

Этот свет неизбывный,

буравящий пасмурность дней.

Тот, что будет парить

над твоею последней минутой…

Над забытой Отчизной…

Над горькой печалью твоей…

 

* * *

Холодный день… Грачи в отлёте…

И только вороны кружат.

Да на оконном переплете

Туман развесистый распят.

 

Одни лишь смутные картины

Сознанью хмурому милы.

Там Бог — един, там всё едино —

Дыханья… Облики… Стволы…

 

Там у реки повадка лисья,

Там листьев дышащая прель.

И там капель бежит на листья —

На листья прелые… Капель…

 

Там всё запутано до срока,

И, как давно заведено,

Темным-темно… Но видит око …

А видит око, что темно…

 

* * *

Прогорклое небо под серым осенним дождём,

И сколько ни мучись, напрасны все эти уроки.

Не надобно спешки…

Мы просто тебя подождём,

Как я поджидаю вот эти неспешные строки.

 

Закрыты ворóта…

Другой бы сказал воротá…

Забытая форточка будто бы бьётся в падучей.

Не то настроенье…

И морось ночная — не та,

И ты себя больше напраслиной этой не мучай.

 

Нам завтра по чёрной, по мокрой дороге идти,

Нам слушать и слушать, как чавкает эта дорога.

Дороги сойдутся…

Расходятся наши пути.

Вина не осталось…

И хлеба осталось не много.

 

Нахохлится ворон…

В ночи загудят провода.

Захлопнется дверца.

По-зимнему скрипнет телега.

И складочки лягут вокруг почерневшего рта,

Стемнеет в душе, ожидающей белого снега.

 

Случайный прохожий осклабится: «Волчая сыть…»

И спрячет под лацканы

в матовых трещинках руки.

И странно, и пусто…

Но надобно, надобно жить,

Хоть небо прогоркло,

и в сердце — ни боли, ни муки…

 

* * *

Неторопко бредётся среди неуюта,

Мимо чахлых берёз и осин.

Где в душе поселяются мука и смута

С горьким чувством — ты в мире один.

 

Всё заброшено… Разве что редкая птица,

Тихо высвистев имя твоё,

Над забытой церквушкою чуть покружится

И опять упорхнёт в забытьё.

 

Да порой на мгновенье пробьётся сквозь тучи,

Снизойдя из далёких высот,

Осторожного солнышка медленный лучик,

Чтоб напомнить: «И это пройдёт…»

 

* * *

Сегодня солнце… Завтра в хмари

Опять утонут дерева.

И белизну с утра нашарит,

Как шапку, бурая трава.

 

И снова станет спозаранку

В окне темнеть и вечереть.

И ветви злую перебранку

Оденут в мокнущую медь.

 

А в небе, сумрачном и мглистом,

Опять закружит вороньё,

И будет ветер гнать со свистом

Листву в пожухлое жнивьё.

 

Но это завтра… А покуда

Зрачки светлеют от лучей.

И забывается простуда,

И нет иуд и сволочей…

 

Дыханье чувствуя Господне,

Ты всё бежишь, бежишь вперёд,

Забыв, что кончится сегодня,

И луч в предзимье пропадёт.

 

* * *

Людмиле Завее

 

Опять грядёт зима… И в холоде берёз,

Невидимо пока, родится содроганье.

Тот свет, что нёс в зрачках, но всё же не донёс, —

Лишь отблеск…

Непокой…

Лишь редкое мерцанье.

 

Опять недолог день… Бредёшь меж тьмы и тьмы.

Подмёрзшая листва железит по брусчатке.

Подпёртые стволы облезлы и хромы,

А мокрые дома бесформенны и шатки.

 

В сквозной дали аллей туманен каждый звук —

Пузырится, кружит в мельканье ошалелом.

И лишь одна душа, предвестница разлук,

Тиха и не видна, как белое на белом…

 

Мотылёк

«Не дано тебе знать человеческой думы…»

Иван Бунин

 

Да, пока еще день… Ты пока еще весел.

И беспечно летишь на свечу.

И не знаешь, что вечер окно занавесил,

Что я выпить и плакать хочу.

 

Ты ведь лишь мотылёк… И тебе непонятно,

Что в природе и людях не так.

И откуда взялись эти чёрные пятна

Там, где ночь протекла на чердак.

 

Почему это грязь растеклась у забора,

Почему тянет стужей с реки…

Просто осень пришла. И зима уже скоро.

А зимой не живут мотыльки.

 

* * *

Только дождь… Только ночь… Только ветер.

Только слабо чадит огонек.

Только листья с нищающих ветел

Закружились… И путник продрог.

 

Натянул капюшон и не слышит,

Что кричит ему женщина вслед.

Только ветку рукою колышет,

Только щурится молча на свет.

 

На неверном свету догорая,

Утомясь от небесных щедрот,

Только капля сверкнет золотая

И, поблекнув, по куртке сползет.

 

Молча выпью остывшего чаю,

И взгрустну, что сквозь влажную тьму

Никогда я уже не узнаю,

Что там вслед прокричали ему.

 

* * *

Вьюги поздним набегом

Города замели…

Я шептался со снегом

Посредине земли.

 

В суете паровозной,

У хромого моста,

Стылой ночью беззвездной,

Что без звезд — неспроста…

 

Я со снегом шептался,

Мне казалось, что он

Только в мире остался —

Ни людей, ни времен.

 

Хлопья рот забивали

И горчили слегка.

Комья белой печали

Всё сжимала рука.

 

Я шептался со снегом,

Я доверил ему,

Что спасаюсь побегом

В эту белую тьму.

 

Так мне видится зорче,

Если вьюга и мгла —

Обхожусь, будто зодчий,

Без прямого угла.

 

А потом — перебегом —

По дороге ночной…

Я шептался со снегом,

Он шептался со мной.

 

Снег пришел осторожно

И уйдет невзначай,

Как попутчик дорожный,

Что кивнул — и прощай…

 

* * *

А снегу было всё равно,

Что дуло в стылое окно,

Что на кровать из щели дуло…

Он просто сыпался с небес

На дом, на улицу, на лес,

На даль, что нехотя уснула.

 

Какое чудо — эта тишь!

Когда ты, кажется, летишь —

Ты, из снежинок состоящий.

На лес, на улицу, на дол —

Творя свой белый произвол,

Мучительный, животворящий.

 

И в этот час, и в этот миг

Не снег ты, а вселенский крик

Вконец испуганного неба.

А через час наступит тишь…

А ты кричишь себе, кричишь —-

Кричишь ликующе и немо.

 

* * *

И снег валил, и ветер задувал.

Подтаяв, снег залил водой подвал,

Где поржавела ось велосипеда.

А с нею поржавели обода.

И всё сочилась талая вода,

Как воплощенье музыки и бреда.

 

И этот снег был тише тишины,

И тише той оборванной струны,

Что лопнула на горестном аккорде.

А я молчал… Я слушал тишину.

И снег шептал про женщину одну

На золотистом стареньком офорте.

 

Я тот офорт увидел наяву

Давным-давно… В примятую траву

Неловко опустив больное тело.

И надо мною, средь стрекоз и птиц,

Боль отогнав дрожанием ресниц,

Та женщина прозрачная летела.

 

Столетие забылось, помню миг,

Когда не я, печальный мой двойник

Той женщине шептал о чём-то дальнем.

Сегодня снег, сегодня мокрый снег…

Растаяв, он струится из-под век,

Обманчивый, как взгляд в стекле зеркальном.

 

* * *

Вот и снова метель…

Загудело в ночи, заревело.

Фонари ослепило, забило оплывшую щель.

Эти груди сугробов, как белое женское тело,

Только женское тело белее, чем эта метель.

 

Всё гудят в проводах

Чьи-то судьбы, забитые в строки:

«Тчк… Телеграмма…

Прости… Не звони… Тчк…»

Только низкие тучи и голос, и голос высокий,

Да шальная сосулька похожа на отсвет штыка.

 

А вглядишься в метель,

Видишь — грузные сучья провисли,

И тяжёлая наледь на каждой из хрупких ветвей.

Это белое буйство…

И чёрные-чёрные мысли…

Эта нежная снежность…

И снежная наледь на ней…

 

Повезёт, и дождусь —

вот и эта метель отгудела,

Отсвистала сквозь ветви,

на время тропинок лишив.

Но позволив подумать —

вначале тайком и несмело, —

А потом всё уверенней: «Кажется, кажется жив…»

 

Возликует душа:

«Просто жив… Ни отнять, ни прибавить…»

И опять телеграммы о чём-то толдачат взахлёб.

Солнце брызнет в зрачки…

И причём тут какая-то наледь,

На которой споткнёшься

и рухнешь в тяжёлый сугроб?..

 

* * *

Жизнь моя, тюрьма моя…

Поздние рассветы.

Тёмен полдень, тёмен день.

И живёшь вчерне.

Всё, казалось, позабыл…

Спохватился: «Где ты?»

Не утопишь, хоть топлю, горечи в вине.

 

Двор…

Дорожка до угла….

Нынче скользковато.

Поздоровался сосед, варежки не сняв.

Чья-то сумрачная тень на окне распята…

Коль распяли, что гадать —

прав или не прав?..

 

Поболтаем…

Ворочусь скользкою дорожкой,

Сброшу крошки со стола смятым рукавом…

Вдруг закашляюсь,

слегка поперхнувшись крошкой,

О себе подумав вдруг, будто о другом.

 

Задремлю…

Приснишься ты — как тебе не сниться?

То ль во сне, то ль наяву — лица без конца.

Как руками ни маши — только лица, лица…

Лица, лица — ни в одном не узнать лица.

 

Пусть слегка нахохлен взгляд,

не приходит слово…

Да кого волнует мой сумеречный взгляд?

Ночь бессонная опять — ничего такого,

Просто в стылом декабре яблони скрипят.

 

* * *

Закричу… Неотзывчивы ныне

Эти дали и эти леса.

Смолкли в сумрачной белой пустыне

Обезумевших птиц голоса.

Но среди поседевшего мрака,

Где ни возгласа и ни огня,

Что-то ухнет… Залает собака…

Может, это хватились меня?

 

Стылый воздух причудливо горек…

С губ слизнув леденящую бель,

Через силу взберусь на пригорок —

За пригорком всё та же метель.

Чиркну спичкою… Жалко… Погасла,

Пальцы еле заметно черня.

Всё стою, всё гляжу понапрасну —

Может, где-то хватились меня?

 

И в молчанье метелицы белой —

Злой предвестницы чёрных разлук,

Всё мне чудится звук оробелый,

Из молчанья родившийся звук.

Он растёт, согревая невольно

На исходе пропащего дня…

Может, это набат колокольный?

Может, это хватились меня?

 

* * *

Небо изрытое, небо сквозное,

Что же разверзло тебя надо мною

В черной, холодной ночи?

Просто за ворот, черно и отвесно,

Сверху струится сермяжная бездна…

Так что кричи — не кричи…

 

Просто за старым скрипящим забором

Бездна бесстрашно висит над собором,

Птиц от крестов отогнав…

Просто, как старые чуни скрипучи,

Небо закрыли тягучие тучи…

Просто идет ледостав.

 

И поднебесье горбатое злится,

Что не под силу в реке отразиться —

Льдисто-горбата река.

Как бы душа этой ночью хотела

Враз упорхнуть из усталого тела

В черную высь… В облака…

 

Ночью измученной, ночью слепою

Только Отчизна парит над тобою,

Тоже от горя черна.

Даже из собственных помыслов изгнан,

Разве ты вправе грешить на Отчизну

В черную полночь без дна?

 

В полночь, когда ни шагов и ни лая,

Будто бы жизнь наступила иная…

Мраком несет из квартир.

Только один — вдоль корявых обочин, —

Кто-то бредет, темнолиц и всклокочен,

Лживый, как внутренний мир…

 

Страшно… Не вскрикнуть… И что остается?

Ждать, когда лучик дыханья коснется,

Чем-то подобен ножу?..

Если со мною такое случится,

Руки сложу… И, смежая ресницы,

Вам ничего не скажу…

 

* * *

Это время наступило

унижаться и просить,

А не выпросишь, запомни —

где-то ждёт тебя ограда.

И кого позвать на помощь?

У кого сегодня прыть?

После дьявольских объятий

Мне и дьявола не надо.

 

В прошлом было столько вёсен,

столько было ясных дней.

А теперь горбато солнце,

лишь лучом грозя коряво,

Всё равно в минуты эти

стало ясного ясней,

Как в конвульсиях и стонах

задыхается держава.

 

Я виной своею мучусь,

хоть и нет моей вины,

В том, что подрубают корни,

укрепить желая крону…

У тебя сегодня руки

до безумья холодны…

Можно, я своей ладонью

осторожно веки трону?

 

Можно — продышу в оконце

для тебя кружочек дня,

Чтобы лучик заоконный

совместился с чутким глазом?

Для тебя вот этот полдень,

я же с полночью родня,

К угасающим светилам

всем дыханием привязан.

 

Ты кивнёшь мне головою,

я же к небу обращусь,

Чтобы голос мне явился…

Чтобы не было другого…

Пальцы пальцам дарят холод…

Нынче зябко… Ну и пусть…

Ожиданье ожиданья…

Ветер… Вьюга… Полвторого…

 

* * *

И опять — ни стона, ни упрека,

Лишь в зрачках — вселенская зима.

Зуб неймет, но все же видит око,

Что не ви́дны ближние дома…

Что летит позёмка выше крыши,

Что уйдет он через полчаса…

Что мгновенья этого превыше

Только смерть да божьи голоса.

 

* * *

Он куда-то спешил, от натуги почти что немея,

Воспалённому взору казалось, что мир многолик.

И ломило плечо… И гудела затёкшая шея…

И неровная стёжка зачем-то вела напрямик.

 

Посреди пустоты… Посреди векового начала,

Где ничтожное небо почти что касалось плеча,

Кто-то охнул вдали… И опять всё вокруг замолчало,

И умолкли столетья, печали свои волоча.

 

Он неровно шагал, вечный сын одинокой метели…

И напрасные вёрсты слагались в обманчивый круг.

И, касаясь лица, клочья ветра негромко свистели,

Чтоб потом обратиться в могучие посвисты вьюг.

 

Что он нёс в этот мрак, одолев и себя, и усталость,

Для чего подставлял леденящим порывам чело?

Просто шёл человек… А потом и следа не осталось,

И неровную стёжку совсем до утра замело…

 

* * *

Этот край без конца и без края,

Где ты черной березе не люб,

Где шагаешь, судьбу прижимая

Мокрым шарфиком к стылости губ…

 

Где дыханье, белея, струится,

Ослепляя продрогший фонарь.

Где внезапно вспорхнет голубица

В эту высь, в эту ширь, в эту хмарь…

 

Где ты шепчешь, почти, как моленье,

Всё стараясь не сбиться на крик:

«Оглянись же еще на мгновенье…

На полвзгляда… На вспышку… На миг…»

 

Этот край, где и время не лечит,

Где пытает встревоженный взгляд:

«И о чем ты кричишь, человече?..

Еле слышно… А стены дрожат…»

 

* * *

Ты можешь верить или не верить —

В беду не верится никогда.

Но в черный берег, холодный берег,

Забытый берег стучит вода.

 

Вода уныло стучит — не плещет,

Стучит — от этой тоски до той.

А голос вещий, а голос вещий

Угрюмо мечется над водой.

 

И что там в голосе вещем этом,

Какая тайна сокрыта в нем?

По всем приметам, холодным летом,

С вечерним светом и мы уйдем.

 

Судьба осудит по высшей мере,

От солнца скроемся навсегда…

Но будет в берег, холодный берег,

Забытый берег стучать вода.

 

* * *

Годы уплыли… А что изменилось?

Тоненький прутик зачах.

Кто в это время, скажите на милость,

Думал о русских цветах?

 

Мчалось и корчилось время лихое,

С дьяволом было на «ты» …

Вот и завяли цветы в травостое,

Вот и завяли цветы…

 

Не получилось понежиться в росах,

Родиной мучаясь впрок…

Так и остался всего отголосок,

Робкий и чахлый росток.

 

Так и остались следы ножевые,

Жизнь обращая во страх…

Так и остались цветы неживые

В память о русских цветах.

 

* * *

Долго птицы дрались и кричали…

А теперь и в золе, и в крови

Голубиные крылья печали,

Ястребиные крылья любви.

 

На подкрылках заря золотится…

Все равно, выбиваясь из сил,

С голубиными крыльями птица

Ястребиных чурается крыл.

 

Разлетятся, простившись едва ли,

Разлетятся, зови-не зови,

Голубиные крылья печали,

Ястребиные крылья любви.

 

И останется очень немного —

Полутень, полужизнь, полумгла,

Голубиная эта тревога,

Ястребиная хищность крыла.

 

А душа?.. Душу будто изъяли.

Только меркнущим взором лови

Голубиные крылья печали,

Ястребиные крылья любви…

 

* * *

Только грохни ведром — отзовётся тоска мировая,

Только стукни калиткой — земля затрясётся околь.

И увидишь печаль, что шагает, печали не зная,

И увидишь страданье, что чуть улыбнётся сквозь боль.

 

Сколь платков не нашей, — будет Родина простоволоса,

Сколь монет ни подай — будет пусто в усталой горсти,

Сколь ни вешай замков — всё равно вдруг прорвётся без спроса,

Сколь обид ни сноси — всё равно не промолвит: «Прости…»

 

Да и что тут прощать? Как живём, значит, так заслужили,

Ведь цифирь не повинна, что вдруг умноженье забыл…

Можно жилу порвать, но всё держится тут на двужилье,

А сломаешь крыло — здесь от века взлетают без крыл…

 

И не знаешь опять, то ли каяться, то ли молиться,

Что за гул непонятный идёт из-под сумрачных плит?..

То ли стонет земля, то ль какая-то хищная птица

Сквозь немытые стёкла в глаза твои жадно глядит…

 

* * *

Так зачем говорить про напрасное чудо прозренья,

Про осколки созвездий, застрявшие в тающем льду,

Если нету прощенья?.. Я знаю — мне нету прощенья,

И под зыбкие кроны я больше уже не приду.

 

Что копилось в душе, то осталось в снегах ноздреватых,

Что забылось — забыто, что просто ушло в никуда…

И — распят на ветру — среди тысяч невинно распятых,

Ты кропишься водой и не знаешь, что это — вода.

 

Заскорузлой душе даже этого кажется много,

Что ей серое небо и долгий грачиный галдёж,

Коль ответили все — от убогой гадалки до Бога,

Что под зыбкие кроны ты больше уже не придёшь?

 

Будет просто гонять шалый ветер траву перекатом,

Будет в омуте чёрном обманчиво булькать вода,

Будет давняя боль ночевать на диване несмятом,

Будет чёрная кровь запекаться у впалого рта…

 

И заметит в ночи только старый бобыль одичалый,

Что не спит и всё шепчет молитвы всю ночь напролёт,

Как с котомкой бродил непонятный, расхристанный малый

И кому-то шептал, что он больше сюда не придёт…

 

* * *

Александру Темникову

 

Спешите медленнее жить —

Пока глаза глядят лукаво,

Пока походка величава…

Спешите медленнее жить.

 

Спешите медленнее жить,

Еще в себе не сомневаясь,

В зрачках любимых отражаясь…

Спешите медленнее жить.

 

Спешите медленнее жить

Покуда под ногами тропка,

Пока идется не торопко —

Спешите медленнее жить.

 

Спешите медленнее жить,

Пока гнездо под крышей вьется,

Покуда жизнь не оборвется —

Спешите медленнее жить.

 

* * *

Всё ведём себя, как дети,

Всё твердим, что жизнь — не та…

Никого ещё на свете

Не спасала красота.

 

Чёрный ужас белы снеги

В кровь окрашивал не раз.

И зачитанный «Онегин…»

Никого ещё не спас.

 

Возмущаться нет резона,

Сколь о лучшем ни моли.

Ни скульптура, ни мадонна

Никому не помогли.

 

И, бессилием распяты,

Виноваты без вины,

Все мы — «чёрные квадраты»,

Что на чёрном не видны.

 

* * *

Швырнýли речке в душу камень.

Швырнули просто, не со зла.

По глади утренней кругами

Обида тихая пошла.

Но всё минуло в одночасье.

И в успокоенной волне

Круги дрожащие угасли...

Но камень...

Камень-то на дне.

 

* * *

Всех и прикрас, что схватишь оком…

Перекрывая ширью ширь,

Яснее в поле одиноком

Печаль…

Предательство…

Псалтирь…

 

Тревожа и мешаясь в мысли,

Напившись полночи сполна,

Над белым пологом нависли

Простор…

Пространство…

Пелена…

 

А ты бредёшь…

И машет следом

Сосна, что встретил на пути.

И наст глубок…

И путь неведом.

И, в общем, некуда идти.

 

И только защищают звуки

Неясной музыки во мгле

От смертной лжи, от смертной муки,

От смертной жизни на земле.

 

И в миг, когда они прервутся,

От поднебесности устав, —

Успеть на окрик оглянуться,

Свой хриплый голос не узнав…

 

* * *

И небо туманно,

и люди ушли на закат,

И мысли схлестнулись

в каком-то неведомом споре,

И вечер подлунный пустыми надеждами смят,

Что станут

совсем безнадёжными мыслями вскоре.

 

И не о ком думать,

и не о чем,

не о чем петь,

Последние веси куда-то бегут врассыпную.

А хочется всё же к обедне вначале поспеть,

И только потом отправляться на землю иную…

 

Как зыбко дыханье!

Как зыбок измученный свет,

Что нехотя льётся сквозь эту обвисшую штору…

И нету восторга, и ужаса, ужаса нет,

Что часто является в эту напрасную пору.

 

Всё замерло — ветви,

пружина в стоящих часах,

Напрасный упрёк в обвинениях бывшему другу…

Засохшей полынью измученный воздух пропах,

И ворот застёгнут, да так, что дыханию туго.

 

Измята подушка…

Неубранный, с крошками, стол.

Чуть звякает время, сползая на мокрые блюдца.

Всё так же, как было…

Но чудится — кто-то ушёл,

Захлопнул замок

и, конечно, не сможет вернуться.

 

* * *

Всё опять, как всегда —

Ты свободна, я занят ненужным…

Всё опять, как обычно —

обиды, тревоги, звонки.

Карандашик в руке,

В небесах самолётик недужный,

И идёшь поперёк, хоть удобней идти напрямки.

 

Снова день отгорел…

И в душе ничего не оставил —

Ни следа, ни зарубки, ни вкуса ворованных уст…

Хочешь правильно жить? —

Но ведь ты — исключенье из правил…

Вроде кости целы, а всё тело —

рассыпчатый хруст.

 

Другу плакать в жилет? —

Но жилеты сегодня не в моде…

Или истово Блока ночами читать и читать…

Всё известно давно.

Всё понятно… Всё сказано вроде…

Все печати стоят, в том числе — роковая печать.

 

А с печатью во лбу

Понимаешь — минувшее ложно,

Но минувшее это иначе никак не поймёшь.

И от лжи бесконечной

В душе бесконечно тревожно,

И от вечной тревоги в душе бесконечная ложь.

 

Так о чём говорить?

Дайте свет!.. Хоть бы капельку света,

Хоть бы тихую строчку,

Чтоб громко воскликнуть: «Живём!..»

 

Снова день отгорел.

Снова прелью несёт из кювета.

Да лукавая птица сорочит о чём-то своём.

 

* * *

По белизне неслышно ускользая,

Неслышно растворяясь в белизне,

Пронзает вены музыка немая,

Больною кровью слышима вдвойне.

 

И вопреки тоске и непогоде,

И самому дыханью вопреки,

Неясный звук пришёл и не уходит,

А остальные звуки — далеки.

 

Неясный звук… Он слышится без пенья,

Пугая мрак загадкою двойной:

Когда душа становится прозреньем,

Когда прозренье сделалось душой?

 

* * *

Сквозь бескрайний вселенский гам

Слышу голос: «Давай в тиши

Побеседуем по душам…»

Нынче нет у меня души…

 

Вижу — недруг колотит в грудь,

Проклинает напрасный век,

Мне твердя: «Человеком будь!..»

Я с такими — не человек…

 

Я — лишь голос, вмещённый в крик,

Лишь мольба воспалённых уст.

Рядом с вечностью я — лишь миг,

Рядом с бурею — слабый хруст.

 

Всё гляжу под вселенский вой

На сгоревшие те места,

Где спасавшихся красотой

Смерти предала красота…

 

И гадается лишь о том,

Почему среди чёрных плит,

В том бездушии мировом,

Неживая душа болит?..

 

* * *

«Не возвращайтесь туда,

где вас однажды предали…»

Жан Рено

 

Думы и мысли всё больше разнятся,

Думы печальней, а мысли — в распыл.

Как это правильно — не возвращаться

В место, где некогда преданным был!

 

Пусть в одиночестве звякают блюдца!

Брошу… Забуду фальшивую медь.

Только ведь некуда будет вернуться,

Если реально на мир посмотреть…

 

* * *

Мёртвая птица кричит —

Долго, протяжно и немо.

Глупое сердце, молчи! —

Чёрным задёрнуто небо.

 

Глупое сердце, остынь! —

Юность своё откричала.

Стала багряною синь,

Бывшая белой сначала…

 

И, подбираясь к виску,

Через поникшие злаки,

Что-то ползёт по песку,

Чуть извиваясь во мраке.

 

* * *

День клонился к печали,

К неизбывной вине.

Птицы долго кричали

На другой стороне.

 

Замирали… И снова

Из прогорклой дали

Тяжело и сурово

Крики долгие шли.

 

Понимал я едва ли,

Что творится со мной.

Птицы долго кричали,

Я прошёл стороной.

 

Эти долгие крики,

Эта гулкая тишь,

Где с листком повилики

У моста постоишь.

 

А потом, на вокзале,

Вспомнишь с болью вдвойне —

Птицы долго кричали

На другой стороне.

 

И прорежется что-то

Сквозь годов забытьё.

Вспомнишь старое фото,

Вспомнишь имя своё…

 

А всего лишь вначале,

Жизнь напомнив вчерне,

Птицы долго кричали

На другой стороне.

 

* * *

Вновь золу разносит по земле,

Вместе с нею — терпкий запах гари.

Но не говорите о золе,

Говорите лучше о пожаре.

 

Пусть золой проулочек пропах,

Где на плач сменяется молчанье.

Но не говорите о слезах,

Говорите лучше о рыданье.

 

Хоть тонка связующая нить

И оборвались иные нити,

О словах не надо говорить,

Вы о песне лучше говорите.

 

А когда на меркнущей заре

В подреберье боль ударит снова,

Зашипит слезиночка в золе,

Принесёт не молвленное слово.

 

* * *

Всё бренно и всё мгновенно,

Нам вечности не продлят.

Из вечного — взгляд и пена,

Но всё-таки лучше взгляд.

 

Он чьей-то души осколок,

Взгляд, брошенный из-под век.

Пусть злобен и пусть недолог,

Он глаз твоих не избег.

 

Взглянувший, с походкой лисьей,

К чужому несчастью — слеп.

Из бренного — хлеб да листья,

Но всё-таки лучше хлеб.

 

Пусть корочкой смехотворной,

Пусть крошками, пусть трухой.

От чёрного горя — чёрный,

От ржавой муки — сухой.

 

В кармане потёртой свитки

Нашарить его успеть…

Из сущего — смерть и пытка,

Но всё-таки лучше смерть.

 

И пусть золотые зори

На брызги дробит роса.

Memento… Memento mori…

И звёздная пыль в глаза.

 

* * *

Как много в жизни значит знак вопроса!

Быть иль не быть?.. Свобода или смерть?

Не зная ничего, летишь с откоса,

Не смея ничего, но смевший сметь.

 

Какой денёк? Погожий?.. Непогожий?

Сам знак вопроса так же одинок,

На лебедя влюблённого похожий,

И кобру, яд вложившую в плевок.

 

* * *

Полнеба алело…

Хоть за полчаса

Гроза отгремела,

Но это гроза.

 

И зная едва ли,

Как рушится мгла,

Скалу подорвали…

Но это скала.

 

Пусть не без усилий —

Домишка не тронь! —

Огонь погасили…

Но это огонь.

 

Глумится над веком,

Сморкаясь на снег,

Кто был человеком,

Но не человек.

 

* * *

Чёрное небо…

Что за потреба,

Звёзды стряхнув на пути,

Выдохнуть слово в запретное небо?..

Некуда нынче идти.

 

Мокрое поле.

Что-то глаголит

В чёрной косынке копна.

Смутные речи про вольную волю

Шепчет рябинка одна.

 

Сбоку — канава,

Вырубка — справа,

Слева — засохший ручей.

Белое тело — только потрава

На перекрестье ночей.

 

Чёрный платочек,

Будто глоточек

Стылой криничной воды…

Всё — между болью, всё — между строчек:

Память… Признания… Ты…

 

Сердцу хотелось…

Но не взлетелось,

Сколько полёт ни черти.

Нынче на стёклах одна запотелость,

Некуда нынче идти.

 

* * *

Сверкнёт в ладони огонёк,

Погаснет вдалеке…

Мы — спички… Каждый одинок

И спрятан в коробке.

 

Бренчим… Не скажешь: «Не хочу!..»

Черкнут о злой фосфор…

Кому-то зажигать свечу,

Кому-то — жечь собор.

 

* * *

Мгновенно улица промокла,

Потоки мчат.

То божий гнев стучит по стёклам,

То божий град.

 

За то, что шли, но отступили,

Презрели суть —

Ты только пыль, пророс из пыли,

Так пылью будь…

 

А показалось, что всевластьем

Ты наделён —

Потоп с небес остудит страсти,

Бесстрастен он.

 

Во мраке дня, в неверном свете,

Меж мокрых лоз,

Поток снесёт и не заметит,

Что пыль унёс.

 

Да и кому какое дело,

Что, как всегда,

Вдруг от пылинок помутнела

На миг вода?

 

* * *

Время такое… Неясны сроки,

Ужасам нет конца.

Даже, когда небосвод высокий,

Не открывай лица.

 

Даже, когда золотые звуки

Плещутся у щеки…

Даже измученным от разлуки

Не подавай руки.

 

Всё позабудь… Пусть темно и немо

Ближний уйдёт во тьму.

Даже, когда он взлетает в небо,

Не прикоснись к нему.

 

Ну а минуты твои прервутся,

Замертво рухнешь ниц,

Ближние губ твоих не коснутся

И не откроют лиц.

 

* * *

Стою у русского предела,

Где Бог не терпит суеты,

Где осыпаются несмело

На сердце поздние цветы.

 

Стою в своей извечной смуте,

Примяв земли седую пядь,

И кровью чувствую — по сути

Здесь только тлен и благодать.

 

И за чертою пониманья

Сей путь, что начат не с нуля…

Зачем нам смутные терзанья,

Когда мы — бездна и земля?

 

* * *

Глаза закрою… Звёзды, фонари

Сливаются в одно струенье света.

Тот свет везде — и в небе, и внутри,

Им всё озарено и всё согрето.

 

Почудится — навек рассеян мрак.

Страшиться тьмы отныне нет причины…

Глаза открою — в жизни всё не так:

Вновь ни звезды, ни лампы, ни лучины.

 

И сам себе кричу я: «Замолчи,

Не трепещи от ужаса и страха!

Ведь где-то есть в чернеющей ночи

И белый снег, и белая рубаха…»

 

* * *

… Слишком мечется хмурая мгла

Над холодным бездоньем вокзала.

Слишком больно смотреть из угла,

Как свеча догорает устало.

 

Слишком страшно однажды узреть

В голубой глубине зазеркальной

Горькой жизни последнюю треть

С чёрной вспышкой над Родиной дальней.

 

Слишком страшно увидеть Его,

Сколько б спирта для храбрости не пил…

Лучше просто не знать ничего,

Распадаясь на прах и на пепел.

 

* * *

Как страшно быть услышанным, когда

Уже твой голос в сумерках не слышен,

Когда во мгле растаяв без следа,

Ты на стекле кружочка не продышишь.

 

Когда глаза к Всевышнему воздев,

Тебя даря посмертным пьедесталом,

Гонитель твой читает нараспев

Твою строку, что прежде запрещал он.

 

И ты, оставшись тенью из теней,

Бессилен помешать, когда, наглея,

Клянётся недруг памятью твоей,

Твой образ вознося до мавзолея.

 

Когда сидит, рыдая, среди книг,

О вечной славе думая едва ли,

Единственный и верный ученик,

Которого нарочно не позвали…

 

* * *

Так страшно — не бояться тишины,

Когда все ночи мыслями полны

О прошлом, о несбывшемся, о дальнем…

Когда настало время без числа,

И от него ни водка не спасла,

Ни бледный свет в чужом окошке спальном.

 

А в памяти остался шепоток

О том, что прочиталось между строк,

Когда прошили душу эти строки.

Но где они? Закончился блокнот,

И, как обычно, дел невпроворот,

И поджимают сроки, сроки, сроки…

 

Но мучишься опять — таков удел…

Давно последний ангел улетел,

Давно забита памятью аорта.

Сегодня что, двадцатое число?

Одну лишь строчку время принесло,

А в ней вопрос: «Браток, какого чёрта?..»

 

Какого чёрта мучиться опять,

Когда пуста холодная кровать,

И за окном уныло воет ветер…

Когда твой стон — ни сердцу, ни уму,

Когда и сам себя я не пойму —

Есть близкие, нет ближнего на свете.

 

Короток день, а ночи так длинны…

Так страшно — не бояться тишины,

В которой нет ни шёпота, ни крика.

А где-то в речке чёрная вода…

А где-то током бьются провода…

А где-то отцветает повилика…

 

* * *

Снова ветер поёт мне свою бесконечную песню,

От которой и сам он в бескрайнем пути изнемог.

Я, конечно, умру, и, конечно же, снова воскресну,

Тень свою уронив на шальное скрещенье дорог.

 

И в повторном пути я, конечно же, снова услышу,

Как в ночи созревает в саду золотистый ранет.

Как, созрев, упадёт он лениво на сонную крышу,

И припомнится вдруг то, чего даже в памяти нет.

 

Будет на голоса распевать мне весёлая птаха,

Будет робкая ветка стыдливо в оконце стучать,

Будет парусом белым вздуваться ночная рубаха,

А на бледные щёки слезами стекать благодать.

 

И послышится мне, как деревья звенят золотые,

А невзгоды с обидами станут навеки не в счёт.

А что мокро щекам, то слезами стекает Россия —

Из горючей слезинки и Волга начало берёт.

 

И, тогда, может быть, снова ночью холодной приснится,

Под шуршание ставен и скрип поржавелых завес,

Что кричала в ночи о тревожном бессонная птица.

И от крика ты умер… Но снова на утро воскрес.

 

* * *

Твердил себе: «Держись!

Дорогам несть числа…»

Казалось мне, что жизнь,

как женщина, светла.

 

Давно в ухабах путь.

Тропинка чуть видна.

И жизни этой суть,

как женщина, сложна.

 

Твержу себе: «Молчи!

Зовёт к себе зенит…»

Телесный свет свечи,

как женщина, томит.

 

Пеняешь на года,

что, будто птицу, влёт…

Прозрений череда,

как женщина, уйдёт.

 

И все мечтанья — в грязь…

И бродишь, сам не свой,

Знакомых сторонясь…

Как с женщиной чужой.

 

* * *

Кто сказал, что середина — золотая?

В середине плод целёхонький червив.

Середины не люблю — хожу по краю,

Где не торная дорога, а извив.

 

В середине быть, конечно же, спокойно —

Середина всё же дальше от границ,

Где рокочут необъявленные войны…

А в глубинке месяц тих и круглолиц.

 

В середине всё ты сделаешь, как надо —

Стоит только поглядеть по сторонам.

В середине проще вышагать награду,

На краю всегда житейский тарарам.

 

Жизнь прожил, и вроде что-то понимаю,

Хоть ловлю себя на мысли: «Боже мой,

Не по мне, когда твердят, про “хату с краю”,

Не по мне быть в середине золотой…»

 

* * *

Вдаль кто-то растерянно брёл с фонарём,

Дрожал в темноте осторожный фонарь.

А мы пробирались по тропке вдвоём —

Наощупь искали дорогу, как встарь.

 

И то, что тропою казалось вчера,

Во тьме превратилось в колючую жуть.

И не было в сумке у нас топора,

И было нельзя нам назад повернуть.

 

А кто-то отчаянный брёл с фонарём,

Но нам в темноте посветить не хотел.

Лишь громко запел на зверином, своём,

О том, что камыш тёмной ночью шумел…

 

И было обидно нам шарить впотьмах

Дорогу, с собою не взяв фонаря.

И спичка сгорела, не пепел, а прах

Оставив на пальцах, закопченных зря.

 

А кто-то по кругу блуждал с фонарём,

Но мы повторяли: «Неправда, шалишь!

Во тьме всё равно мы дорогу найдём,

А ты себе пой про шумевший камыш…»

 

Что дальше — забылось… То ль дымную гарь

Заметили издали и помогли…

То ль в сумке на дне отыскался фонарь…

То ль просто синицы полнеба зажгли…

 

* * *

Молчи, несчастный, Бог простит,

Коль все иные не простили

Тех оскорблений и обид,

Что ты нанёс им… Но не в силе

 

Простить Всевышний жуткий миг

Неотомщённого отмщенья,

Когда твой каверзный двойник,

Как отражённое свеченье,

 

Прошёл над бездной, не упав,

И медленно исчез без крика

Меж облаков, как между трав,

Где шла к Орфею Эвридика.

 

Несла свою нагую стать,

Свою неровную неровность…

И было не за что прощать

Её безгрешную греховность.

 

И чей-то голос из-под плит

Твердил бредущему вдоль бездны:

«Молчи, несчастный, Бог простит…»

А вот простил ли? Неизвестно…

 

* * *

«Я царь, — я раб, — я червь, — я Бог!»

Гавриил Державин

 

Мне дал Господь немного чуда —

Уменье видеть через мрак

И понимать — кто здесь Иуда,

Кто мимо шёл, кто просто так…

 

Мне дал Господь такое зренье,

Что вижу вовсе без прикрас

И это «чудное мгновенье»,

И лживость восхищенных глаз.

 

Неужто мне и вправду зрится

То, что случится, если я

Не закричу, что так случится

В момент кромешный бытия?..

 

И что, коль вовсе не ликуя,

Всей сутью презирая гнусь,

Вдруг рассмотреть себя смогу я,

И чёрной гнуси ужаснусь?..

 

* * *

Стемнело… Смолкла суета.

Неужто быть беде?

Ведь страшно мне порой, когда

Один я в темноте.

 

И лишь, когда пройдёт испуг,

Пойму под свет седин —

Страшился я того, что вдруг

Во тьме я не один.

 

* * *

И чего он глядит исподлобья

На изломе тревожного дня?

Взгляд колючий

да шея воловья…

Чего надо ему от меня?

Вот шагнул…

Вот почти уже рядом.

Вот с опаской гундосит сквозь тишь:

«Чего надо тебе?..

Чего надо?..

Ты зачем исподлобья глядишь?..»

 

* * *

Приснилось, что карает Бог молчаньем

Всех тех, кто хоть единожды солгал.

И тишина царит над мирозданьем —

Услышан был божественный сигнал.

И ничего окрестностей не будит —

Ни крик, ни стон… Всё тишь да благодать.…

По всей планете молча бродят люди,

Не смеющие голоса подать.

 

* * *

Снова колокол бьет

над нелепым, мрачнеющим миром,

Снова странен и страшен

его вразумляющий зык.

Кто придет и воздаст

за напрасные муки кумирам,

Кто двуликому Янусу бросит:

«Да ты же двулик?..»

 

Я не верю молве —

всех великих молва оболгала,

Я не верю толпе,

что затопчет, а после — бежать…

Первый снег на дворе

раскатает свое покрывало

И по вспученным венам

опять побежит благодать.

 

Как же сладостно — снег!

Как пронзительно — колокол слышен!

Как скворцы осторожно

простор отдают снегирям!

Как же терпки слова

с горьким привкусом мерзнущих вишен,

Как прозрачен твой образ,

что я никому не отдам!..

 

И пускай отгорит,

что еще отгореть не успело,

Пусть звучат голоса

из-под серых кладбищенских плит…

Нынче колокол бьет… Благодать…

И какое мне дело,

И какое мне дело,

что завтра еще отгорит?..

 

Нынче колокол бьет…

Что-то теплое гонит по венам.

Кто-то мимо прошел,

на снегу не оставив следа…

И так жаждешь сказать

о мучительном и сокровенном…

Но ведь колокол бьет…

И не скажешь уже никогда…

 

* * *

Куда вы спешите? Куда вы, куда вы, куда?

Куда этот поезд? Ведь там не идут поезда…

Там нет светофоров и нету железных дорог,

Там стрелочник старый давно без работы продрог.

 

Там ржавый вагончик давно завалился в кювет,

Там нет пассажиров, а значит носильщиков нет…

Там робкая память парит над пустынным мостом,

Ни всплеска, ни крика не слышно в просторе пустом.

 

Туда вам билета на станции не продадут.

Багаж без присмотра оставите — не украдут.

Там нету воришек и нету пропитых бомжей,

Там нету милиции, чтобы прогнать их взашей.

 

Там нет ничего… Там иссякла в колодце вода…

Зачем вам туда? Так зачем вы спешите туда?

Зачем на ветру распустили остаток волос?

Вы сядете в поезд, а поезд пойдёт под откос.

Лишь вспыхнет в сознанье в одну из последних минут,

Что мчался ваш поезд, куда поезда не идут.

 

* * *

Неоткрытая папка… С отбитою ручкой кувшин.

Залежалая сплетня, что кто-то там чей-то внебрачный…

Да шальное гуденье забывших про совесть машин,

Да тяжелые взоры идущих дорогою мрачной.

 

За окном воскресенье. А, значит, опять суета.

Лица вижу в стекле, но не вижу задумчивых ликов.

Будто мертвые души, в которых сквозит пустота,

Только крики, в которых не слышно причины для криков.

 

Но спешат и угрюмо о чем-то своем говорят,

Хоть на бледные лбы не ложится высокая мука.

Только вскинуты флаги… Да Бога не помнящий взгляд.

Километры судьбы, разводящие деда и внука.

 

Пережду воскресенье… Захлопну плотнее окно.

Отключу телефон… Не поверю порой предосенней,

Что все лучшее в прошлом, а мне остается одно —

Ожидать воскресенья… Опять ожидать воскресенья.

 

* * *

Чуть первые тени прорежутся из темноты

И лысые кроны в пруду затрепещут нелепо,

Кресты золоченые станут совсем золоты

И вспышкой застывшей почудится цвет курослепа.

 

Зеленым дыханьем наполнится чахлый пейзаж,

Рассадят по веткам галчат суетливые клены.

И встанешь… И вздрогнешь… И все, что имеешь отдашь

За галочий крик и над церковью крест золоченый.

 

Пустые хатенки… За Храмом и дали пусты…

И заново ловишь куда-то пропавшие звуки.

И женщина рядом… И с ней уже можно на «ты»,

А значит и можно страдать от грядущей разлуки.

 

Господь не поможет — о зряшнем его не проси!

В ладони — ладонь… И грядущим терзаться нелепо.

В реке под мостками упрямо шныряют язи,

Пуская сквозь жабры разлукой дразнящее небо.

 

Пройдемся немного… Тебя провожу до угла…

А там, не начавшись, конец и любви, и тревоги.

Но птица вспорхнула и клювом простор подожгла,

И пух с тополей… И ребенок стоит у дороги…

 

Колоколенка

Что-то вспыхнуло в душе, а всего лишь

Колоколишь ты опять, колоколишь,

Колоколенка моя, звон малинов,

И стою я, все печали отринув.

 

Там, где неба золотые отливы,

Колоколенка стоит сиротливо.

Птичий клин над ней да небо высоко,

Без неё мне жить вдвойне одиноко.

 

Колоколенка моя, с Богом рядом,

Будто смотрит на меня добрым взглядом.

И когда лихой порой сердцу больно,

Помогает перезвон колокольный.

 

С колоколенки летят перезвоны,

И стою я перед ней, просветлённый,

С колоколенкой о жизни судачу,

И всё плачу, колоколенка, плачу.

 

По щекам стекает влажное что-то,

Вытирать слезинки — тоже работа.

Звоны слушаешь… Душа нараспашку.

Да слезинка заползла под рубашку.

 

Что-то вспыхнуло в душе, а всего лишь

Колоколишь ты опять, колоколишь,

Колоколенка моя, звон малинов,

И стою я, все печали отринув.

 

* * *

От забытой сторожки

до самого лобного места,

От безвестной криницы

до вспененной гривы морской,

Там, где звон соловья так же ранит,

как звон Благовеста,

А над росным покоем

возносится Вечный покой;

 

Там, где зелень травы

лиц измученных не зеленее,

А смиренные очи

лампадами в Пасху горят,

Там, где чуешь топор над своею

испуганной шеей

На вчерашней аллее,

а пни оскопленные — в ряд;

 

Где бесцельная жизнь

остается единственной целью,

И где с млеком впитали

извечное «Горе уму»,

Где божились — купелью,

суставы кромсали — куделью,

А наследство отцово

вмещалось в худую суму, —

 

Непонятно откуда,

являются тайные знаки:

Душу вынь да положь! —

И положат… И дело с концом.

А хмельной замухрышка,

извечно охочий до драки,

В миг единый трезвеет

давно не трезвевшим лицом.

 

И тогда грозный час

именуют: «Лихая година» …

Распахнув те ворота,

что вымазал дегтем вчера,

Выдыхает шельмец:

«Ты дождись… И роди…

Лучше — сына…»

А валторны рыдают, что парню

в бессмертье пора…

 

Вот такая земля…

Вот такие юдоли-чертоги.

Чуть утихнет и снова извечное

«Горе уму» …

Но на небо

отсюда

восходят угрюмые боги,

По-сыновьи даря

в благодарность извечную тьму…

 

* * *

Промозгло… Не скрипнут двери,

Неверен туманный свет.

Как будто и Бог поверил,

Что Бога на свете нет.

 

Как будто сквозь дождь отвесный

И он, покорясь судьбе,

Всё мечется по небесной,

Нездешней своей тропе.

 

И путник в плаще убогом,

Плечом раздвигая тьму,

Страшится столкнуться с Богом,

Промокшим под стать ему.

 

Судьба их сведет едва ли…

И мечутся, боль тая,

Две истины, две печали,

Две сущности бытия…

 

* * *

Узелок разматывай

Бездны на краю…

Каждый чтит Ахматову…

Каждый… Но свою…

 

Каждый Богу молится,

Каждому — свой Бог.

Что воздастся сторицей,

Каждому — не в прок.

 

Всё спешат прохожие —

Мимо и везде.

В радости похожие,

Разные — в беде.

 

Скоро дни весенние

Принесут сквозь даль,

Для кого — спасение,

Для кого — печаль.

 

Волочим сквозь полюшко,

Да к небытию,

Каждый свою долюшку…

Каждый… И свою…

 

* * *

Неясные звуки…

Вечерняя тихая лень.

Прозрачные руки

над пологом мира воздень.

 

Пусть явится тихо,

повиснув на тени надежд,

Забытое лихо

в сиянии белых одежд.

 

Пусть станет остылым

мой вечно горячечный лоб,

Трава станет илом,

а песня споётся взахлёб.

 

Тяжёлые звёзды

сплывут и погаснут вдали,

Сквозь розовый воздух

мои уплывут корабли.

 

И будет тревога

царить в целом мире… Одна…

Где ты, недотрога,

безмолвно стоишь у окна.

 

И белая кожа,

слезой оросясь из-под вежд,

Сольётся, тревожа,

с сиянием белых одежд.

 

Не станет разлуки…

Не станет осина желтеть.

Неясные звуки…

И ныне, и присно, и впредь…

 

В дому серостенном,

где время пустилось в бега,

Где вечность — мгновенна…

И только секунда — долга.

 

* * *

Другое всё — земля и воды,

И эта колющая синь,

И эти мертвенные всходы,

И ложь надуманных святынь…

 

Бредешь, созвучиям внимая,

Вгрызаясь в черный небосвод,

Туда, где музыка другая

К другой бездонности зовёт.

 

* * *

«Ни души…»

Игорь Северянин

 

Не проще тени… Не светлей звезды…

Не сумрачней обиженной дворняги,

Не тише вековечной немоты

И не живей рисунка на бумаге —

Она парит, прозрачная душа,

Уносится в трубу со струйкой дыма,

С туманами ночует в камышах,

Везде одна, везде неуловима.

Когда бредешь в раздумчивой тиши,

Наедине с ночным небесным светом,

Есть ночь и высь… А больше — ни души,

Но всё душа… Но всё душа при этом…

 

* * *

На склоне дня чернее клены

И непрозрачней зеленя.

Густеет воздух воспаленный

На склоне дня, на склоне дня.

 

Но что-то есть в небесной муке

Такое, что внезапно, вдруг,

Себя услышав в трубном звуке,

Душа летит на этот звук.

 

А где-то там, за луговиной,

Собой печали заслоня,

Гудит простор о ночи длинной —

На склоне дня, на склоне дня.

 

Превыше зла и всепрощенья,

Чуть разгорается вдали

Вот это белое свеченье

Над черным краешком земли.

 

И непонятно, что за сила

Туда, за горестный предел,

Тебя доселе возносила,

Покуда день не отгорел…

 

* * *

Всё это читается между строк,

Предрекает — кажется, быть беде.

Звезды дружно ринулись в водосток,

Разбродились ангелы по воде.

 

Хоть давно рябине пора поспеть,

До сих пор не алы ее плоды.

Нынче даже певчий не хочет петь,

Нынче даже клены не золоты.

 

Лишь осинка, призвана под ружье,

Охраняет пустошь, во тьме дрожа.

Да сосед ругается: «Ё-моё…

Кто-то снес канистру из гаража…»

 

Воронье на проводе — набекрень,

Всё глумливо каркает: «Быть беде…»

И дрожит, и ёжится белый день,

Весь в своей неласковой правоте.

 

И устанешь воду зазря толочь,

О звезду шершавую взор слепя.

Ведь потом останется только ночь,

Где не будет истины и тебя.

 

* * *

Скупой слезой двоя усталый взгляд,

Вобрал зрачок проулок заоконный.

И снова взгляд растерянно двоят

В биноклик слез забившиеся клены.

 

Через слезу до клена — полруки,

Пол трепетного жеста, полкасанья…

Сбежит слеза… И снова далеки

Вода и твердь, грехи и покаянья.

 

Вот так всегда…

Как странен этот мир,

Как суть его божественно-двояка!

Вглядишься вдаль — вот идол… вот кумир…

Взглянешь назад — ни памяти… ни знака.

 

* * *

Расстегнутый ворот… Спеши — не спеши,

Уже ничему удивляться не надо,

И тихая боль одинокой души

Не тише, чем шепот уснувшего сада.

 

И каждая буковка, как полустон,

Что в горле твоим же рыданьем задушен.

И в мире уже ни концов, ни сторон,

А только одни заплутавшие души.

 

Им больно вставать со скрипучих колен

И больно нести пустоту и усталость…

И гул не идет от натруженных вен,

Где в тусклой крови и мечты не осталось.

 

Лишь утлая лужа звездами полна

Да клёкот сменил соловьиное пенье.

А были ведь песни на все времена…

Но то времена… А теперь безвременье…

 

* * *

Едва светает… Дымка над водой…

И выше крон чуть видимая дымка.

Еще луна холодной запятой

В озерной глади, как на фотоснимке.

 

Еще сосняк, как скопище свечей,

Врастает в эту утреннюю млечность.

Еще скворец, беспечный и ничей,

Готовится скворчать про бесконечность.

 

Но что-то изменилось… Странный звук

У лысого пригорка нарастает,

Как будто птица просится из рук,

А вырвавшись, кружит и тает, тает…

 

И не поймешь, привычно сторонясь

И грохота, и слабой тени звука,

Откуда у души такая связь

С простором, где и Родина, и мука?..

 

* * *

Пока еще и воздух сыр,

И дерзкий взгляд подобен взору,

Пока еще способен мир

Внимать небесному укору.

 

Пока еще глядят во след

И что-то шепчут, проклиная…

Пока еще не меркнет свет —

Звездынь от края и до края.

 

Пока еще… Пока… Пока…

Жива душа… И боли просит.

Пока седеют облака

И вдаль заветное уносят…

 

Что вопрошать?.. Ответа нет…

В страстях не видно промежутка.

И жизнь уныла на просвет…

И так томительно и жутко…

 

* * *

Памяти Александра Силецкого

 

Друзья, ушедшие во тьму…

Печали омут,

Где сорок дней — по одному,

Год — по-другому.

 

Давно истоптаны пути.

Судьба… Планида.

К кому идти?.. А не приди —

Друзьям обида.

 

Вот и гадай до тошноты,

Куда мне надо?

И там — ограда и цветы,

И тут — ограда…

 

Как горько сладкое вино!

Жизнь беспощадна…

С одним не виделись давно,

С другим… Да, ладно…

 

А даль на зависть голуба…

Сквозь гул неясный

Зовет небесная труба

Светло и властно.

 

* * *

Зарево… В поте и гное

Сник и поблек идеал.

Кто-то мечтал про другое?..

Кто-то мечтал…

 

Тополь поник златорукий,

Канул в «антонов огонь».

Кончились тени и звуки…

Чья там ладонь?..

 

Нынче средь смрада и чада

Солнце ползет наугад.

Холодно… Солнца не надо…

Лучше уж смрад…

 

Пусть он вползет осторожно

В окна, под скатерти, в страх…

Как в этом мире острожно…

Слово горчит на губах…

 

* * *

Позовите меня —

Я приду… И скажу… И заплачу…

Потому что дождит…

Потому что позвали меня.

Выпивохам раздам

эту скользкую, мокрую сдачу —

Пусть содвинут стаканы,

портвейном желудки черня.

 

И пойдет разговор…

Про погоду… Про деньги и женщин,

Неустроенность быта

И вечный мирской неуют…

Будет вечер пустой

мировой пустотою увенчан,

Мрачно выпьют и снова

торопко и мрачно нальют…

 

И, отспорив свое,

Не поверят ответному слову.

И почувствуешь —

злоба у парня вскипает в груди.

Опрокинет стакан:

«Уходи подобру-поздорову…»

Опрокинет бутыль:

«Уходи поскорей, уходи…»

 

Покачнется и вновь

Глухо скажет, что выпили лишку.

А всё этот… Заезжий…

Ату его, ёшкина вошь…

Скрипнет хлипкая дверь,

На крыльце приобнимешь парнишку…

И нетвердой походкой

Пойдешь вдоль оврага,

пойдешь…

 

А вокруг — никого…

Лишь голодный и брошеный Шарик

Подбежит на минутку,

Глазами проводит: «Иди…»

Догорает звезда…

Вдалеке остывает фонарик…

И такая тревога…

Такая тревога в груди…

 

* * *

Как глаза ребенка

Нынче небеса…

Черная душонка,

Светлая слеза.

 

Поутру разбудишь,

Закипит вода.

Рассказать забудешь,

Кто ты и куда…

 

Только взгляд суровей:

«Экий грамотей…»

Только хмуришь брови

Да глядишь лютей.

 

Выпьешь спозаранку,

Заряжая — вон —

В старую берданку

Новенький патрон.

 

И уйдешь, ступая,

На просевший наст.

Только боль тупая

Вновь уснуть не даст.

 

А вздремну — приснится,

Что лицо, как мел.

Злобные ресницы,

Медленный прицел…

 

Вдруг запахнет гарью…

Полетит, спеша,

Да над белой хмарью

Черная душа…

 

* * *

Я боюсь одного —

что когда-нибудь станет не страшно

Позабыть, не терзаясь,

что я обо всем позабыл,

И назвать пустяком злобный выпад,

совсем не пустяшный,

Так бескрыло подумав,

что можно взлететь и без крыл.

 

И кривая дорожка

со шляхом сольется отлого,

И уже не поймешь —

где дорожка кривая, где шлях…

Будет просто тропа…

Будет просто плохая дорога…

Будет сладкая горечь

гореть на разбитых губах.

 

В оживленной толпе

скоро станет совсем одиноко,

И поверится в то,

что любимой давно ты не люб.

И — не глядя в глаза, —

будешь помнить, что «Око за око!»,

И зубами скрипеть там,

где зуб вышибают за зуб…

 

Всё никак не поймешь,

почему им и сытно, и брашно,

Почему веселятся

с довольством на пухлых губах?..

Потому, что поверил —

когда-нибудь станет не страшно…

И со страхом увидел

бесстрашия подленький страх…

 

* * *

В той стороне, где падает на плиты

Небесный луч, пронзителен и строг,

Где очищеньем рощи знамениты,

Где всё — душа… И музыка… И Бог…

 

Где полнится сомнением пространство,

Где всё — мечты, где нету — наяву,

Где постоянство есть непостоянство,

Где синева не верит в синеву, —

 

Там хожено, там плакано, там люто…

Там умирают прежде, чем простить,

Там каждая последняя минута

Лишь для того, чтоб тихо говорить.

 

Чтобы понять — извечное терзанье

Дано душе, мятущейся твоей,

Как высший дар… Как божье наказанье…

Как тень от тени в царствии теней…

 

Пыль

Серая пыль над дорогой пустой,

Серые птицы в причудливом гаме.

Это судьба… Не дано нам иной —

Пыль бесконечная под сапогами.

 

Ветер… От пыли не видно ни зги,

С пылью смешался и запах ковылий.

Серою пылью полны сапоги,

Ноздри полны одуряющей пыли.

 

Те, кто по пыли шагать рождены,

Молча бредут от бессилья к бессилью…

Серою пылью их души полны,

Очи забиты слепящею пылью.

 

Серой пылищи причудлива вязь…

След наступает на след осторожный…

Пылью и сами в пути становясь,

Люди по пыли шагают дорожной.

 

Так, от попутчиков неотличим,

Одолевает и вёрсты, и мили

Пыли клубок… И клубятся над ним

Пар от дыханья да облачко пыли…

 

* * *

На этом свете проще не дышать,

Не слышать, как корёжатся октавы,

Не видеть мир, где Каина печать

Одна способна дать наград и славы.

 

На этом свете проще не любить,

Чтобы не стать посмешищем для прочих.

«Быть или не быть?» — конечно же, не быть,

Ведь если «быть» — растопчут, между прочим.

 

На этом свете… Разве это свет,

Где барабан всесильнее свирели?

Всё есть на свете… Только света нет…

Мне всем теплом здесь пальцев не согрели…

 

* * *

Из тьмы во тьму шагнуть… Другие дунут ветры,

Но сколь ни изменяй призванью своему,

Как ни перебирай сказаний и поветрий,

Но путь всего один — из тьмы шагнуть во тьму.

 

Останется в руках оборванная штора,

Испишутся листки и треснут зеркала,

Ты сам — сплошной укор, хоть смотришь без укора,

Как дел не завершив, закончатся дела.

 

Эй, свадебный оркестр!.. Какие нынче свадьбы? —

Патлатенький скрипач распиливает суть…

Шопена услыхать и Моцарта сыграть бы,

Чтоб в тьму бредя из тьмы, хоть миг передохнуть.

 

Где музыка звучит, в мгновенном промежутке

Меж злобою и злом, меж тьмой и темнотой,

Какой-то тихий стон, какой-то отзвук чуткий,

Какой-то вещий свет сияет над тобой.

 

На сцену не взойдут сошедшие со сцены,

И «Горе от ума» давно не по уму.

Остался только тлен… Лишь он один, нетленный,

Собой усыпал путь — во тьму, во тьму, во тьму…

 

* * *

От кладби́ща до кладби́ща

Только черный ветер свищет,

Только ржавая пшеница

Стыло гнется на ветру.

Только пес голодный рыщет,

Да, гляди, Всевышний взыщет

С тех, кто лжет себе: «Пусть воет…

Я сегодня не умру…»

 

В этой жизни всё конечно!

Гнезда — восьмероконечны.

А птенцы, едва оперясь,

Устремляются в зенит…

Так пустынно и немотно!

Только озеро — дремотно,

Только женщина сторонкой,

Взглядом каркая, спешит…

 

Стынью полнится округа,

Где ни ворога, ни друга,

Где прилипчивая туча

Цедит стайки редких птах…

Где дожди устали литься,

И, как старая блудница,

Позабытая копёнка

Под накидкой носит страх.

 

Только черные коренья,

Будто призраки старенья,

Извиваются, змеятся,

Узловатостью страша…

Листья все еще кружатся,

И устав себя бояться,

От кладби́ща до кладби́ща

Так и мечется душа…

 

* * *

Пиши, пророк, пиши про рок,

Не рви напрасных струн.

Неужто в сумраке продрог —

Сказитель и вещун?

 

Неужто вновь угас задор,

Заряд сердечный пуст,

Твоя усталость с неких пор—

Всего лишь алость уст?..

 

Неужто так неровен наст

И этот шлях — без роз,

Где нам Отечество воздаст —

В последний путь даст воз?

 

Восстань над бездной роковой

Средь горя и страстей,

О роке пой, о роке вой,

Но замолкать не смей!

 

Пускай судьбою не согрет

Метафор поводырь,

Умолкнешь ты — погаснет свет

И онемеет ширь…

 

* * *

Закричала одна… Занедужил другой…

И какая-то странная сила

Закачала фонарь под шершавой дугой

И печальница заголосила.

 

А потом и березонька стала черна,

И последний журавль занедужил…

Лишь не гасла лампада в ночи дотемна,

Озаряя бесхитростный ужин.

 

Где-то поздние лучики плавили наст,

И печалило гаснущий разум,

Что журавль улетит, что Иуда предаст,

И все радости кончатся разом.

 

И все мучился, глядя в окно, человек,

И гадал в своей думе нескорой,

Для чего эта ночь?.. Для чего этот век?..

Для чего эта темень за шторой?..

 

Для чего этот крыльев тяжелый разлет,

Для чего эта сизость сквозная?..

А того и не слышал, что колокол бьет,

Все биеньем своим объясняя.

 

Рокотала в просторе старинная медь,

Проникая в заблудшую душу,

Хоть все думал несчастный, что не о чем петь,

Да и, в общем-то, некого слушать…

 

* * *

Вот и снова костер погас,

С поднебесья не слышно труб.

Тополиная горечь глаз,

Соловьиная прелесть губ…

 

Пресловутое время Ч —

Время женщины-палача.

Показалось, что боль в плече,

Но болит впереди плеча.

 

Показалось — гудит висок,

Будто в трубах взрывая медь.

Но какой в этом гуде прок,

Если не о чем тут гудеть?..

 

И стою… И шепчу взахлёб…

И не помню, о чем шепчу…

И слетает листва на лоб,

Нервно катится по плечу.

 

И останешься сам с собой,

С тем, что глухо стучит в виске,

Между отсветом и звездой,

Возле росчерка на песке…

 

* * *

Всё смешалось, запуталось и не поймешь,

Где тут правда, где попросту наглая ложь —

Часть худого навета.

И, гляди, о металл заскрежещет металл,

Чтобы новый божок занял весь пьедестал,

Занял здесь, а не где-то…

 

Плачет небо… Наполнены страхом глаза.

С пьедестала велят: «Затянуть пояса!..

Стали влажными дали.

И уже наверху не верхи, а вершки…

Опустели чуланы… Разбиты горшки

От тоски и печали.

 

Закрома позабудут, как пахнет овес,

Позабудет дорога про шелест колес,

Ляжет грязной тропою.

А по ней, понимая, что скоро конец,

Оборванцы с прорехами вместо сердец

Побредут к водопою.

 

Налакаются жижи из сточных канав,

Отрешенно людское нелюдским поправ —

Без волнений и шума.

А когда и рассвет не коснется земли,

Только сиплое эхо в холодной дали

Захохочет угрюмо…

 

* * *

Тихо свечи догорают в полутьме,

Два безумца рассуждают об уме.

Двум несчастным это Божья благодать —

Всё о счастье, всё о счастье рассуждать.

 

И сидят они, и булькает вино,

И о трезвости толдычат все равно.

Повторяют, мол, спивается народ,

Оттого неурожай и недород,

 

Оттого по всей округе неуют,

Оттого-то, мол, и птицы не поют.

Оттого в домах и стрехи набекрень,

Оттого-то осыпается сирень…

 

О высоком рассуждают дураки —

Им стреху чинить, конечно, не с руки.

Снова чарку поднимают, снова пьют…

А в округе даже птицы не поют.

 

* * *

И осень — не осень… И птица — не птица…

И плесень с обоев сползла на диван.

И только за стенкой кричит роженица,

Да седенький фельдшер с заутрени пьян.

 

В небесном просторе, послушные гуду

Высоких машин и высоких столпов,

Ослушники тайно прощают Иуду,

Послушники внемлют, что скажет Иов…

 

На капли расплескана, тысячелица,

Усталая вечность мешает вздохнуть.

И только за стенкой кричит роженица…

И суть непонятна… И тягостна суть.

 

А души вспорхнувшие — не улетели,

Подстреленной птицей упав на жнивье.

Нет выси в высоком, телесности — в теле,

И боги устали стоять за свое.

 

И вечность не чудится золотолицей,

И кровь вместо пота сочится из пор…

И только за стенкой кричит роженица —

Умолкнет она, и умолкнет простор…

 

* * *

Эх, сынки, кровинушки, где же вы? Ау…

Жёлтый лист в кручинушке рухнул на траву.

А трава белёсая —- изморозь легла,

Тишь простоволосая шепчет из угла:

 

«Понапрасну деточек ждёте, старичьё,

Много жухлых веточек, таково житьё.

Нынче стали взрослыми бывшие юнцы —

Стройными и рослыми… Все теперь отцы.

 

И у них кровинушки подрастут, гляди,

Быть и им в кручинушке под конец пути.

Что спина сутулится, что глаза не те,

Что пойдешь на улицу — страшно в темноте.

 

Жёлтый лист в кручинушке рухнет на траву

Под их стон: «Кровинушки… Где же вы? Ау…»

 

* * *

Унылая грусть захолустья,

Пахучий ползёт аромат.

И, жёлтой наполнены грустью,

Тяжёлые груши висят.

 

Бунтуют в них тайные соки

И зёрнышки вечных проблем.

Вдоль сада забор одинокий

Уже покосился совсем.

 

Хозяин в больнице, а дети

Побыли три дня — и домой.

Всё те же дела на планете,

Всё вертится шар голубой…

 

Все люди, как водится, братья.

Льёт свет, побеждающий тьму.

Но падают груши… Собрать их

Уже не осталось кому.

 

* * *

Здесь есть дорога, но нет пути…

Питомец житейских бурь,

Ты если сможешь вперед идти,

То только в закат и хмурь.

 

У здешних женщин который год

Недобрый, тяжелый взгляд.

И сколько ты ни иди вперед,

В итоге придешь назад.

 

Жестокий ветер шерстит лицо,

Башку отрывая с плеч.

И если сможешь шепнуть словцо,

То следом отнимет речь.

 

Но всё глядишь в эту тьму опять,

Лишь ропот ловя в ответ.

И остается одно — солгать,

Солгать, что ты видишь свет.

 

* * *

Бредешь… И в зрачках твоих — му́ка…

Под галочий вечный галдеж

Ты, может, протянешь мне руку,

А, может быть, мимо пройдешь…

 

Как знать… Но, кляня непогоду,

Мне думать, бредя напрямки:

За что же ты руку мне подал?..

За что мне не подал руки?..

 

* * *

Откуда этот гул возник,

сменив живое слово,

И что за мрачный человек

бредет сквозь этот гул?

С лицом безликим,

словно лик безликого святого, —

Ни Петр, ни Авель, ни Фома,

ни Ной, ни Вельзевул?..

 

У человека на плечах дырявая котомка…

Котомка, что ни говори, отлична от сумы.

Еще он предок — для меня,

прапредок — для потомков,

Но сам он — тьма,

бредет — во тьму,

и вышел он — из тьмы…

 

Он загляделся в черный пруд,

как в зеркало кривое,

И что-то в воду уронил, и охнула вода…

С тех пор уже четвертый день

ночами в трубах воет

И кто-то топал на крыльце,

не вытоптав следа…

 

Я слышал гул…

Я слышал стон…

Я слышал этот топот…

Я сгреб с крыльца пушистый снег

без признаков следов.

И этот рокот грозовой

сошел на полушепот,

И этот странный человек

мелькнул и был таков…

 

Не кончен век…

Не пробил час…

Не кончено сказанье…

За что, измучась, не схватись,

всё будет нет, не то…

Но кто-то, странный и немой,

мелькнул над мирозданьем

С лицом безликим, словно лик…

А я не понял, кто…

 

* * *

На море шквал неистовый

Катил за валом вал.

А он себе насвистывал

И что-то напевал.

 

Часовенка… Два крестика,

Иконка набекрень.

Поди, узнала крестника…

Ему ж заплакать лень.

 

Вернулся с поля чистого,

Казалось бы, устал.

А он себе насвистывал

И что-то напевал.

 

Не первая красавица,

Но верная жена

Смогла ему понравиться,

Теплом награждена.

 

Быстрее ветра быстрого

За «горькою» в подвал…

Смеялся… И насвистывал…

И что-то напевал.

 

Так и прожил с усмешкою,

Месил ногами грязь,

Не плача…И не мешкая,

И взглядов не боясь.

 

Призвал Бог — не речистого…

Пока народ рыдал,

Он, знай себе, насвистывал

И что-то напевал.

 

* * *

Ей не подал... Прошёл стороной.

А она: «Сохрани тебя Боже!»

Как петлёю, сдавило виной,

На другую вину непохожей.

 

Воротиться? Неловко теперь.

Убежать? Будет только стыднее.

Указует на дальнюю дверь

Чёрный шарф на простуженной шее.

 

И бредёшь через россыпь минут,

Помня — этим уснуть? Не уснётся!

Если вдруг... Если не подадут?..

Что вослед неподавшим шепнётся!

 

* * *

Еще полчаса до побудки,

Ещё не румянится даль.

Но мальчик играет на дудке,

И ветер разносит печаль.

 

Чего это, мальчик, чего ты

Дуденьем встречаешь рассвет?

Струятся печальные ноты

Испуганным птицам вослед.

 

И птицы от этой погони

Всё мечутся между дерев.

И мальчик их кормит с ладони,

Лепёшку в труху растерев.

 

Но всё ещё медлит светило,

И всё ещё полутемно.

И кажется — всё это было,

Я всё это видел давно.

 

И птиц, что с мелодией чуткой

Очнутся в луче золотом,

И этого мальчика с дудкой,

И всё, что случится потом…

 

Троица

Нельзя работать… Троица… А он

Всё тарахтит, не ведая печали.

— Егорыч, ты крещён иль не крещён?

— Крещён… Да вот косилку на день дали…

 

А он ведь прав, безгрешный человек,

Наивно согласившийся — греховен.

Пусть на дворе давно железный век,

Растёт сорняк… Скоси — и грех условен.

 

Сбегает пот на хмурое чело,

Насквозь промокла с дыркою рубаха…

Лишь отмахнётся: «Солнце напекло…

Дочь залатает… Шустрая деваха…».

 

Что тут сказать? Деревня — шесть калек,

Пяток старух, козлёнок желторотый,

Да этот вот безгрешный человек,

Что в Троицу опять грешит работой.

 

* * *

Проснувшись, я рисую на листке

Дорогу к огоньку в холодной келье.

Там всё строчит, от мира вдалеке,

Седой монах, забывший о безделье.

 

А, впрочем, он и детство позабыл,

И мать с отцом, и светскую науку…

Стоит над ним архангел Азраил

И всё ведёт иссушенную руку.

 

Выводит он, за годы приустав,

Чеканных букв таинственные строки.

Не вправе в той строке солгать устав* —

Всё станет явным, пусть в иные сроки.

 

А он не лжец, хоть велено солгать,

Победою представив пораженье:

Посечена в куски родная рать,

Князь не привёл подмоги во спасенье.

 

Темна строка… Сквозь ржавые века

Дойдёт до нас провидческое слово.

Пока же полночь… Хлеба ни куска,

А утром за письмо садиться снова.

 

И медленные буквы выводя,

Запечатлеть стареющим уставом

Всю горечь лет, что истово летят

В железный век, гремя запором ржавым.

----------------

*Устав — старинный рукописный церковный шрифт

 

* * *

Как тревожен пейзаж,

Как понуро вдали заоконье!

Все мы — блудные дети,

Чьи головы меч не сечет.

Вон уселись грачи

На чернёно-серебряной кроне, —

Только б видеть и видеть,

А все остальное — не в счет.

 

Две исконных беды

На Руси — дураки и дороги.

Дураков прибывает,

А умным — дорога в острог…

Не могу, когда лгут,

Что душою терзались о Боге,

Позабыв, как недавно глумились:

«Вранье этот Бог…»

 

И в душе запеклась,

Будто кровь на обветренной ране,

Вековая обида

За этот забытый народ,

За того мужичка,

Что с получки ночует в бурьяне,

И все шарит бутылку…

А все остальное — не в счет.

 

Как он ловок

Венец за венцом возводить колокольно,

Как он любит по-старому мерить —

Верста да аршин!..

А поранится: «Больно, Михеич?» —

Ответит: «Не больно…»

Все не больно — и нажил не больно

До самых седин.

 

Он доволен житьем,

Хоть мерцает в зрачках укоризна:

«Кто заступник народный?..

Чего он опять не идет?..»

Изменяется все…

Пусть останется только Отчизна,

Да смурной мужичонка…

А все остальное — не в счет.

 

* * *

Не в смирительной рубахе, но смиренный,

Дернув ворот, что под петлями ослаб,

Ты растерянно проходишь над геенной—

Полу-ухарь, полу-нежить, полу-раб…

 

Пусть давно подперты кольями ворота,

Пусть не брита эта сизая щека,

Ничего тебе, родимый, неохота —

И соседи это знают, и века…

 

Только ухарем «пройтицца» по ухабу,

Только выпятить чахоточную грудь,

Только цыкнуть на испуганную бабу,

Только сыто, после шкалика, икнуть…

 

Ну а следом и сама придет дремота,

И приснится размалёванная суть.

Ничего тебе, родимый, неохота —

Только выпить да чужое умыкнуть…

 

Разве к истине бывает путь окольный,

Хоть безумие и тьма со всех сторон?

Но с давным-давно забытой колокольни

Вдруг послышится небесный перезвон.

 

И почудится немыслимое что-то

В том, как плачет растревоженная медь…

Ничего тебе, родимый, неохота —

Лишь за все это сражаясь, умереть…

 

* * *

Он бредет по бездорожью,

Звать его Иван-дурак.

На челе — отметка божья,

А на теле — божий знак.

 

Зимний ветер студит груди,

Рвёт поземка волоса.

А навстречу злые люди,

Злобой полные глаза.

 

—Что напялил эти тряпки,

Даже водкой не согрет?

Надо б дать ему по шапке…

У него и шапки нет…

 

Что ответишь?.. Злые взгляды,

Злая щерится зима.

Только жалости не надо,

Жалость — это, как чума.

 

Снег метет… Собака лает.

И с небес неясный гул.

Но дурак чего-то знает,

Что-то Бог ему шепнул.

 

И бредет по буеракам,

Вот уже который век,

Этот самый… С божьим знаком…

С божьим знаком человек…

 

Егорушка

Уже подрос, уже выплясывал,

Шустрее был день ото дня.

Взглянула баба дурноглазая,

И запечалилась родня.

 

Замолк… Устами онемелыми

Одно мычанье издавал.

Всё угольком водил на белом… И

Сносил опадыши в подвал.

 

Да всё глядел, покрывшись пятнами,

Туда, где стёжечка пуста.

И что-то видел непонятное

Сквозь прутья чёрного куста.

 

И лишь однажды, взвыв неистово,

Он в полночь всех перебудил.

А за окном огонь посвистывал,

И в дом стремился, многокрыл.

 

И не осталось бы ни пёрышка

От всей родни… Ни волоска,

Когда б не замычал Егорушка,

В чьём взоре — вечность и тоска.

 

А на бугре, за перелазами,

Куда тот пламень не дошёл,

Ревела баба дурноглазая,

И слёзы капали в подол.

 

Инородец

Ему сказали: «Ты не крещен…

Какой же воин ты за Россию?

Ты — инородец…» Крестился он,

Нательный крестик надев на выю.

 

Смешались кони и племена,

Хлестала кровь, и гремела сеча.

И зажигала в глазах война

Какой-то ужас нечеловечий.

 

И побежала, разбита, рать —

Не защитило ее крещенье.

Бежать… И спешившись, умирать,

Надеясь в смерти найти прощенье.

 

А он стоял… Не сдавался он.

С крестом на вздутой, багровой шее.

И кровью харкал, что он крещен,

И что крещеные — всех сильнее…

 

Пришла подмога… Впадая в раж,

Промолвил князь, на крови взращенный:

Господь был с нами… А тот — не наш…

Он — инородец… Хотя крещеный…»

 

* * *

… И он стоял… Всклокоченный… В пижаме.

Двоила лампа хмурое чело.

Твердил: «Ребята, не Москва ль за нами?..»

И слушать было страшно и светло.

 

А если выходило — шел к обедне,

Вернувшись, повторял, подняв перста,

Что «не за вами… (кашлял) …суд последний»,

И что «не вам замкнуть мои уста».

 

Сглотнув комок, вещал: «Такая доля…»

И добавлял, сощурившись на свет:

«На свете счастья нет… Покой и воля…

Но и покоя нет, и счастья нет…»

 

Вот так, бубня провидческие строки,

Он и ушел, веков сминая связь.

Но всё «белеет парус одинокий»,

Белей и одиноче становясь…

 

* * *

Который день, который год,

Труд не сочтя за труд,

И в урожай, и в недород

Их сумрачно ведут.

 

Штыками тени удлиня,

Ведут, как на убой.

Лениво чавкает земля

От поступи больной.

 

Лениво падает лицом

Один — в сплошную грязь.

О нет, он не был подлецом,

Но жизнь не задалась.

 

Лениво обойдет конвой

Обочиной его.

Лишь ворон взмоет по кривой,

А больше — ничего…

 

И снова, унося в горбах

Свою святую Русь,

Идут кандальники впотьмах

И шепчут: «Я вернусь…»

 

И снова падает другой

На этот грязный снег.

И год иной… И век иной,

Но тот же — человек.

 

Негромкий выстрел… Глохнет тишь

От поступи колонн.

Куда отсюда убежишь? —

Из плена да в полон.

 

Да и не думают бежать

Бредущие толпой.

Они и есть — Святая Рать,

Когда нагрянет бой.

 

Им просто выдадут штыки,

Ружье на восемь душ…

И станут звезды высоки,

И ворог бит к тому ж…

 

И, значит, тень свою влача,

Топтать им мерзлый наст.

А орден с барского плеча

Страна конвойным даст…

 

Художник

Светлане Жигимонт

 

Мазок к мазку… Чуть ближе стала тайна,

Хоть ты до этой тайны не дорос.

Мазок к мазку… Всё бренно, всё случайно…

Мазок к мазку… И на холсте Христос.

 

Мазок к мазку… И проступает чудо…

И нервно жилка тянется к виску.

Мазок к мазку… И на холсте Иуда…

А кисть почти поёт… Мазок к мазку…

 

Мазок к мазку… Внутри очнулся гений,

Вгоняя то в веселье, то в тоску.

А кисть почти поёт меж двух прозрений —

Иуда иль Христос?.. Мазок к мазку…

 

* * *

Кому-то было очень надо

Солгать, да так, чтоб каждый знал —

Подлец Сальери всыпал яду,

Завистник, Моцарту в бокал.

Творцы Сальери осудили…

И сочинения его

Как будто канули в могиле —

Не исполнялось ничего.

 

А был он вовсе не греховен,

Душою трепетною чист.

В учениках его — Бетховен,

Романтик Шуберт… Ференц Лист…

Как было гению не верить,

Когда незыблем пьедестал?

Ведь пьесу «Моцарт и Сальери»

Не кто-то — Пушкин написал…

 

Пусть не со зла… Но ненароком

И Пушкина попутал бес…

Прочтя, довольно зыркнул оком

Готовый к мерзости Дантес.

А дальше всё пошло печально —

Дуэль… И кровь… Погиб поэт.

Но сладко жил в сторонке дальней

Дантес еще немало лет.

 

Одна печаль — родная дочка

Его навеки прокляла.

Он дочку вышвырнул… И точка…

Ну, спятила…И все дела.

И не понять мне в полной мере,

Кого мир строже осудил —

Не убивавшего Сальери

Или Дантеса, что убил.

 

* * *

Великая музыка… Бах… Это выше смертей,

Превыше смятения духа… Превыше всего.

Но помню — у Баха ведь умерло десять детей,

Четыре — у Гёте… У Пушкина — ни одного.

 

Полотна Рембрандта… Стою, оторваться нет сил.

Забыл про бумаги, не видя вокруг ничего.

Троих малолетних детишек Рембрандт схоронил…

Хоть Пушкин — гуляка, не умерло ни одного.

 

Отцовства не знал Леонардо, не знал Рафаэль,

Бодлер перед смертью отметил — вокруг никого.

Был каждый велик и осилил высокую цель.

И Пушкин осилил… Не умерло ни одного.

 

* * *

Есть строки божественное чудо,

Где прозренье с тайною вдвоём

Всё звучат, как скрипка… Но откуда

В скрипке звук?.. Взломаем — не поймём.

Но идёт сияние такое,

И идёт такая благодать

Вслед за той божественной строкою,

Чью бессмертность смертным не понять.

 

* * *

Он слегка поморщился брезгливо:

«Вас вот это трогает до слёз?»

И глаза холодного отлива

За порог стремительно унёс.

 

Ну а вслед глядели виновато,

Всё гадая, как он смог уйти,

Прялка, коромысло, два ухвата

Да икона, чёрная почти.

 

* * *

Я в Москве… И немножечко странно,

По асфальту неспешно пыля,

Слышать отзвуки речи гортанной

Прямо в центре, напротив Кремля.

 

Всех пускают сюда? Бога ради!

Но пойми, что у них в голове…

И опасливо жмётся к ограде

Русский… В русской столице Москве.

 

Красное…

Красен град. Красна девица.

Красен тополь у крыльца.

В краснотале плачет птица —

Не для красного словца.

 

И красны от стирки руки,

И красна сегодня масть…

Просит ветер краснозвукий

Листья красные упасть.

 

Красен снег, когда охота,

Красен праздничный кафтан.

Смерть красна, хоть жить охота,

Если ворог обуздан.

 

Красно солнце. Красны речи.

Красно бодрое вино.

Красный шелк на белы плечи…

Вспышка красная… Темно…

 

* * *

Какой-то вскрик взорвет картину дня

И пропадет в надтреснутом просторе,

Где на веревке сохнет простыня,

Чтоб под любовный хруст улечься вскоре.

 

А над дорогой — бронзовая взвесь

Едва видна в косом свеченье сбоку,

И тени — здесь, и полутени — здесь,

И весь простор на откуп отдан року.

 

И этот рок раздумчиво кляня,

Привычно баба тащит груз пудовый.

А на веревке сохнет простыня

И, глядя на нее, вздыхают вдовы…

 

Сидят, судача про житье-бытье,

Мол, жизнь пошла пустяшная, однако.

Ведь, если свадьба — драка и питье,

А на крестинах — выпивка и драка.

 

Такие нравы… Нынче и родня

В старушечье не входит положенье.

Но на веревке сохнет простыня…

И жизнь красна… И будет продолженье…

 

* * *

Птица ласково поёт,

Клонится жнивьё…

Молодость своё возьмёт,

А года — своё.

 

Остановится краса

У скамьи на миг —

Ух, как светятся глаза,

Ух, какой старик…

 

Он же глянет на красу

Тоже в свой черёд,

И невольную слезу

Со щеки смахнёт.

 

Пусть ещё хотя б чуть-чуть

Постояла тут

Прежде, чем в счастливый путь

Ноги унесут.

 

Всё глядел бы, ё-моё,

Поздно… Не твоё.

Молодость возьмёт своё,

А года — своё.

 

Но пока есть миг… Роса

Серебрит наив.

И глядят глаза в глаза,

Обо всём забыв.

 

* * *

Если дворник не встанет раньше,

Значит поздно не будет солнца,

И все утро холодный ветер

Будет ветви нагие шарить.

 

В тех ветвях заплутало время,

И никак не поверят птицы,

Что пора голосам проснуться

И простор оглашать, ликуя…

 

В тех ветвях заплутало эхо,

И небес бессердечный холод

Отзывается скрипом жести

В дрожи старого водостока.

 

И совсем ничего не будет —

Ни любви, ни твоих ладоней,

Ни надсадного крика птицы,

Если дворник не встанет раньше…

 

* * *

То ли это судьба… То ли так, по наитью,

Я забрел в этот маленький камерный зал…

Помню женщину в белом… И мальчика Митю,

И оркестрик, что Моцарта тихо играл.

 

Крепко спал билетер… Никаких декораций.

Прямо в сердце со сцены лилась ворожба.

Мне казалось — вот так Ювенал и Гораций

Тоже звукам внимали, а муза ждала.

 

Я спешил… И ушел посреди перерыва,

Тихо вышел, прикрыв осторожную дверь.

И во след мне сквозь окна плыла сиротливо

Эта музыка частых разлук и потерь.

 

Есть предел… Но есть нечто еще за пределом,

И являются, если с душой не в ладу,

Этот камерный зал… Эта женщина в белом…

Этот стриженный мальчик в десятом ряду.

 

* * *

Мальчик нежный, мальчик мой кудрявый,

Ты всё вдаль мучительно глядишь.

У тебя от бренности и славы

Лишь одна раздумчивая тишь.

 

У тебя остался гул трамвая,

Чей-то шёпот, визги тормозов.

Ты глядишь в окно, не понимая

Бренной жизни истинных азов.

 

И тебе всё чудится — далече,

Где видна разлука на просвет,

Золотисто падает на плечи

Тихий отсвет звёздных эполет.

 

Ты подумай просто, милый, где ты,

Если время близится к шести,

И какие нынче эполеты,

Если и погоны не в чести?

 

Ты заметил, милый, где-то близко,

По безлюдью… Смело… До угла,

Не вещунья и не одалиска —

В платье белом женщина прошла?

 

А куда она?.. Какое дело

Мальчику, глядящему в окно,

До её волнительного тела?..

Мальчикам не всё разрешено.

 

Звёздный воздух пахнет медуницей,

И разлукой тянет из дверей.

Ты гляди, пока тебе глядится,

И робей, мой милый, и робей…

 

* * *

У окна в притихшей электричке

Женщина читала письмецо,

К свету близоруко, по привычке,

Обратив усталое лицо.

Письмецо...

А как она читала! —

Полстранички — целых полчаса.

Удивлённо брови поднимала,

Прикрывала влажные глаза.

 

И, чему-то веря, улыбалась

И, не веря, хмурила лицо.

Женская доверчивая жалость

Куталась в худое пальтецо.

И гадал, забывший о покое

Путник, что покинул дом и мать, —

Написал ли он письмо такое,

Сможет ли такое написать?..

 

* * *

Месяц горбат и юродив.

Так тяжело на душе.

Женщина в доме напротив

Свет погасила уже.

 

С нею мы нет, не знакомы.

Просто сроднился давно

С тем, что за темным проемом

Женщина смотрит в окно.

 

Матово-белое тело,

Ковшик у края стола…

Что-то сказать мне хотела…

Вздрогнула… Не позвала…

 

Не позвала и не надо.

Хватит до смертной доски

Этого позднего взгляда,

Полного ранней тоски.

 

* * *

Бледное солнце — наследие августа,

Женщины в серых платках без прикрас.

Я же молю: «Упаси их, пожалуйста,

Благослови же их, яблочный Спас!»

 

Пусть, как их бабушки, бродят с авоськами,

Пусть пунцовеют, коль им — о любви,

Пусть величаются Маньками, Фроськами…

Спасе!..

Пожалуйста, благослови!

 

Яблоки сложат в кошёлочки белые,

Смотришь — кошёлки уже и полны.

Спелые груди, как яблоки спелые,

Только во взглядах — вина без вины.

 

И выступают походкою кроткою

К Храму, на час отойдя от печи.

Ходят такою же кроткой походкою

Белые ангелы в чёрной ночи.

 

Только у ангелов жизнь — не мучение,

Им ли — средь ужаса и суеты —

Стирку заканчивать по возвращению

И всё стоять и стоять у плиты?

 

После — в осколок зеркальный украдкою

Глянуть, поняв, что бег времени — лют.

Сладкие яблоки…

Время несладкое…

Русские женщины к Храму идут…

 

* * *

Недоброй вестью огорошена,

Под сенью сохнущих ракит,

Стоит изба, не огорожена,

Трубой закопченной дымит.

 

А рядом нет ни пыльной улочки,

Ни мальв цветущих, ни дымка.

Велосипед с погнутой втулочкой,

Ворот скрипучая тоска…

 

Лишь у колодца, тешась брызгами,

Черпнув ладонью из ведра,

Старуха в кофточке замызганной

В полубезумии мудра.

 

О чем она? О божьих правилах,

О том, что супчик не густой,

Что правнук шлёпанцы оставил ей —

Она в них ходит за водой.

 

Что солнце встало за скворешнею,

Что грязи в бочке — через край.

Что день промчит… И радость вешнея

Уйдет за старенький сарай.

 

Пройду… Кивнёт… На миг оглянется,

Вслед перекрестит: «В добрый путь!..»

И что-то горькое останется,

Чтоб после в памяти мелькнуть.

 

* * *

Навестил деревеньку в июле,

Побродил мимо брошенных хат.

Встретил хромую бабушку Юлю:

«Мрёт деревня…  И кто виноват?..»

 

Постоял со старухою древней.

Деловито погладив жнивьё,

Прочитал ей стихи про деревню —

Как тоскует вдали от неё.

 

Сел в машину… Она же, немея,

Вслед глядела: «Матрёнина плоть!..

Жаль, что я так любить не умею —

До заката бы лук прополоть!..»

 

* * *

Клокотал, задыхался, сердился базар многоликий,

Где сначала обманут, а после осудят обман…

И перстом поманив, мне зачем-то стакан ежевики

Пересыпала бабка в залатанный старый карман.

 

Я взглянул на нее… Как у прочих, простая косынка

И почти уходящий, слегка затуманенный взгляд.

—Не тащить же назад, — улыбнулась, — мне ягоды с рынка,

Хворь совсем одолела… Самой притащиться б назад…

 

Что-то нынче Господь осерчал — всё хвораю, хвораю,

И в районной больнице упрямо молчат доктора…

Потихоньку молюсь за прямую дороженьку к раю…

Ишь ты: «К раю… По краю…» … Одно понимаю — пора!

 

Погляди на людей — всё бегут, всё спешат, суетятся,

Всё зачем-то хватают с прилавков заморскую снедь.

Всё грешат и грешат… Ни судьбы, ни Христа не боятся…

И того не успеют, что надобно в жизни успеть…

 

Я пытался спросить — что же так обязательно надо

В этой жизни свершить?.. Но старуха, лицом поскучнев,

Побрела к остановке…За ворот струилась прохлада

Да лениво редели неспешные кроны дерев…

 

* * *

Не закрыта калитка…

И мох на осклизлых поленьях.

На пустом огороде

разросся сухой бересклет…

Всё тревожит строка,

Что «есть женщины в русских селеньях»…

Но пустуют селенья,

и женщин в них, в общем-то, нет.

 

У столетней старухи

Белесые, редкие брови,

И бесцветный платочек

опущен до самых бровей.

Но осталось навек,

Что «коня на скаку остановит…»

Две-три клячи понурых…

А где ж вы видали коней?..

 

Поржавели поля,

Сколь у Бога дождя ни просили.

Даже птенчику птица

и та не прикажет: «Лети!..»

И горячим июлем

Всё избы горят по России,

Ибо некому стало

в горящую избу войти…

 

Бабушка

Утром внуку путь далёк,

А короче нет.

Бабка алый уголёк

Смотрит на просвет.

 

Всё ей видно сквозь багрец,

Сквозь прозрачный жар —

Где начало, где конец,

Где коварный яр.

 

Где рябина на юру,

Где разбитый мост.

— Эта тучка — не к добру,

Не увидишь звёзд.

 

Слева — ржавые стога,

Справа — чёрный крест.

В липкой тине берега —

Обойди окрест.

 

Смотрит бабка сквозь огонь,

Рытвинки на лбу.

— Встретишь девицу — не тронь,

Не гневи судьбу.

 

Встретишь птицу — улететь

Хочет — пусть летит.

Пусть висит без дела плеть

И ружьё молчит!

 

Пусть не брызнет, в зле слепа,

Из ружьишка дробь.

Только б черная тропа

Не умчала в топь.

 

Не скачи наискосок

И очей не прячь!..

Внук отчаян… Путь далёк.

Огонёк горяч.

 

— Я, внучок, почти слепа,

Мусор в уголке.

Только вся твоя судьба

В этом угольке.

 

И пока мне сквозь него

Зрится свет в ночи,

Не случится ничего,

Ты скачи, скачи!

 

А доскачешь — позабудь,

Счастья не тая,

Что тебе шептала в путь

Бабушка твоя!..

 

Разносчица пенсии

Вот вам пенсия опять,

Снова пенсия.

Я для старых — благодать,

Будто песня я…

 

Дядя Вася очень ждёт,

Губы в линию.

Ручку синюю берёт

В руку синюю.

 

—Это ж где моя строка? —

Триста рубликов.

Больно пачечка легка,

Не до бубликов.

 

Днём и ночью одинок,

Жизнь несладкая.

Но соседу на венок

Дам двадцатку я…

 

Вслед записку напишу

В «крематорию»…

Дальше кухни не хожу —

Вот история…

 

Ну а ниже этажом

Палыч с Настею.

Нету Насти за столом —

Знать, несчастие.

 

Всё звала к себе врачей,

Рублик жмотила.

Палыч нынче стал ничей,

Тягомотина.

 

И Васильевна одна,

Баба зычная.

—Ничего, что тишина,

Я привычная!

 

Муж сбежал и был таков,

А в ответе я,

Не гляжу на мужиков

Полстолетия.

 

… Так этаж за этажом,

Люди старые.

Мне встречались и с ножом,

И с гитарою.

 

Разнесла… Мне всякий рад,

Улыбаются.

А ступеньки, будто в ад,

Поднимаются.

 

* * *

Ничего не ведаю достойней

Той земли, достойной тех, кто в ней,

Где в домах — извечный дух застойный,

Где печаль — печали солоней.

 

Я совсем не огненного знака

И кострища, в общем, не по мне.

Но огонь, как рыжая собака,

Все спешит по отчей стороне.

 

Нечего сказать мне этим бабам,

Что глядят с печалью из окон,

Что бредут по балкам и ухабам

Так же, как бродили испокон.

 

Нечего… Страна… Отчизна… Крики…

Снова крик… Отечество… Страна,

Где всё больше смертушки великой —

Значит, всё достойней сторона…

 

* * *

На златом крыльце сидели…

Детская считалка

 

На златом крыльце сидели,

Момент не очень оценив,

Царевич в воинской шинели —

Так ослепительно красив;

 

Сапожник, что рукою ловкой

Мог подогнать любой каблук;

Портной… У каждого винтовка.

И под сердечный перестук

 

Они вдыхали с яблонь запах,

Подобный терпкому вину.

А завтра им — кому на запад,

Кому — в другую сторону…

 

А из окна — того, что слева,

Сомнений чувственных полна,

На них глядела королева,

Что ни в кого не влюблена.

 

Их провожал дорожный камень

И сад, что нехотя отцвёл…

На той войне царевич канул,

Домой сапожник не пришёл.

 

Портной убит шальным снарядом —

Нет похоронки на него.

А королева? С нею рядом

Враз не осталось никого…

 

Под вечер, глядя вдаль устало,

Уже у жизни на краю,

Она порою повторяла

Считалку детскую свою:

 

«На златом крыльце сидели…».

И бормотал поникший сад

Про три пробитые шинели,

В которых не пришли назад.

 

И свет не гас в оконце слева,

Где ночью мучилась без сна,

Без подданных — не королева,

И не вдова… и не жена…

 

* * *

Старик должен жить со старухой,

(Иначе всем сказкам конец!), —

Сварливою и тугоухой,

Твердящей, что он — не жилец.

 

Старик должен шаркать по скверу,

С газетой на лавке сидеть,

А если и выпить, то в меру,

Чтоб в рюмочке было на треть.

 

Старик должен к первому снегу

Взбодриться… Мол, дожил опять.

И в женщине видеть коллегу,

Анализы с ней обсуждать.

 

И шаркнув ногой старомодно,

Старик должен к ручке припасть,

Когда с этой дамой дородной

Уже наболтается всласть.

 

Точнее, не к ручке, а к длани…

И прежде, чем грузно присесть,

Оттенок забытых желаний

В глазах благодарных прочесть.

 

Голос крови

Ты этот век каким ни назови,

Не станет он иных веков суровей.

Он тоже весь испачканный в крови

Настолько, что своей не чую крови.

 

Пусть говорят, что есть у крови зов,

Я кровью захлебнусь, не слыша зова.

И чувствую — моя живая кровь

Быть выше чьей-то крови не готова.

 

А потому печален мой удел —

Кровавая струя кровянит камни.

Ничьей чужой я крови не хотел,

Да и своя давно не дорога мне…

 

По-слу-шай-те!.. В багрянце всё кругом!

Но жаждется иным кровавой славы.

Не сплюнуть, не сглотнуть кровавый ком,

И мир вокруг — безумный мир кровавый!

 

И пусть твердят, что есть у крови цвет, —

Кто не согласен, те не обессудьте! —

Я знаю — это ложь, у крови нет

Ни правоты, ни истины, ни сути!

 

Есть только право сильного — опять,

Чужую кровь в свои вливая вены,

Кровь восславлять… И вновь не замечать

В своей крови вселенской перемены.

 

Валентина Ефимовская: «Поэзия русско-белорусского поэта Анатолия Юрьевича Аврутина вызывает неиссякаемый интерес на протяжении многих десятилетий его творческой деятельности. Несмотря на изменения общественных формаций, идеологических установок, вкусов и мод, независимо от направлений поисков самого автора, его книги издаются большими тиражами, стихи востребованы читателями разных возрастов. В чем загадка этого интереса? Что заставляет нас погружаться в глубокие строки, осмысливать неожиданные образы, вживаться в мятежный мир властного поэта, считающегося современным классиком?.. Если кратко, то это — его водительство, его стремление за пределы привычных пространств, его реализм и мечтательство, его видение невидимого, освоение неведомого нам иного измерения существования».

Поиск истины, Отечество, творчество, любовь — четыре основные вектора поэтического пространства Анатолия Аврутина. Именно на этих смыслах сфокусировал свой творческий «третий глаз», именно в этих направлениях углубляет свое проникновение из трудного настоящего в далекое, кажущееся идеальным прошлое, и пронизанное светом надежды будущее — поэт, которому при определенных условиях может «простор увидеться сквозной». Это намерение и фактическое осуществление невозможного позволяет назвать Анатолия Аврутина поэтом-романтиком, он родня тем, кто сначала предчувствовал существование неведомой земли или невидимой звезды, а потом трудным путем, идя по валам океанов или горними тропами, доказывал свое предположение. И земля или звезда получали имя своего открывателя. Имя поэта Анатолия Аврутина носит реальная звезда в созвездии Рака.

...Классическая яркость и импрессионистическая зыбкость, интимность и прямота, фольклорные реминисценции и мелодизм, — эти частные художественные особенности творчества Анатолия Аврутина позволяют ему решать сложные вопросы современного бытия в критериях индивидуального и всеобщего, традиции и новаторства, веры и неверия, детерминизма и отрицания объективности причинных связей. При намеренной смысловой недосказанности, образной недообъясняемости творчество поэта целостно в той степени, которая вообще присуща поэзии как явлению, как необходимой ипостаси человеческого бытия, подчиненного поискам его смыслов. Этот поиск Анатолий Аврутин осуществлял на протяжении всей своей жизни, много преуспел и не отказался от него поныне.

...Слово для него и основа жизни, и смысл, и божественная ее ипостась, и критерий оценки собственного творчества. Поэтическая речь Анатолия Аврутина так откровенна, что поэт кажется абсолютно беззащитным. Не надеясь на Бога в силу своей на Него родовой обиды, он ищет защиты у читателя, советуется с ним, совместно разрешает не слишком сложные вопросы. А защита, действительно, нужна поэту, ведь он открыто, безбоязненно предъявляет счеты и своему государству, и своему времени, и самому себе. Поэзия Анатолия Аврутина при всей ее кажущейся зыбкости, образной сложности, конфликтности устойчиво противостоит злу, тьме беззакония, смерти.

... Нельзя сказать, что Анатолий Аврутин поэт только своего поколения, его мир много больше современности, мастер прозревает далекое прошлое и видит будущее. Позволяя себе «перекличку» с поэзией прошлых веков, он заимствует из них поэтическую живописность, художественная зримость стиха особенно видна в произведениях, посвященных природе, красоте окружающего мира, чувственной любви. Анатолий Аврутин умеет и любит ритмически организовывать поэтический текст, повторяемость строк и созвучий создают неповторимый, текуче-музыкальный, подчиненный ритму времени мир. В нем могут совмещаться разные времена, поэт легко меняет знаки на координате времени, поворачивает время вспять, будущее и прошлое может менять местами, но знак нравственного закона в этом поэтическом мире свято соблюдается. Именно нравственный закон для Анатолия Аврутина является условием устойчивости мироздания.

https://www.rospisatel.ru/efimovsakja-avrutin.htm

Читайте также

Анатолий Аврутин