Ирина Снегова. Стихотворения

         * * *

А могла б

Уродиться

И птицей,

И глядела б на вас

Свысока.

А могла б

Той вон псиной

Родиться,

Чтобы каждый

Давал мне пинка.

Где решалось,

Чья жесткость, чья жалость

Присуждала обличье нам шить?

Чтоб пинками

Судьба

Не гнушалась

И сподобила

В пенье прожить.

 

* * *

Жизнь моя!

Трудная,

Щедрая,

Скудная,

Ширь непомерная,

Глушь непробудная,

Медленность санная,

Прочерк ракеты...

Всё в тебе есть, —

Ничего в тебе нету!

Что ты?

Асфальт,

Ускользающий ящером,

Иль бездорожье,

С обрыва летящее?!

 

* * *

Что я люблю?

Так, без запинки, с ходу?

Сквозь листья — солнце,

Тишину с утра,

Большое небо,

И большую воду,

И тяжесть слова

На конце пера.

 

Анкета

Пишу. Ещё одна анкета.

Не даты-числа, «да» и «нет»,

«Тогда-то», «там-то», «тот-то», «те-то»…

И прочерк — их бесследный след.

 

Бесповоротность «где», «когда» —

Года!.. Но если кровь — года,

Год — век, год — час —

Один рассказ?..

Да. Дом. Семья. Да. Автор книг…

Вот именно: суть только в них!

 

Кровь там, в столбцах, жизнь — вся! —

До смертоносных пустяков,

И… слабоумные красавцы,

Герои горестных стихов,

Воспетые непоправимо,

Оплаканные на века…

И что воистину любимо —

В них, в буквах этих: лист, река

И та в окне, вблизи рассвета,

Звезда, утроившая свет…

Анкета… В них моя анкета:

Вопросы — сплошь,

Ответов — нет.

 

Полукровка

Я — полукровка, полу-кровка.

Мне, право, дьявольски неловко,

Но так уж вышло, извините,

В нас, как в клубке, клубятся нити.

И, если размотать их, боже! —

Живем, на крайность крайность множа.

 

Вон в хвост за мной мусолят святцы

Брадатые старообрядцы,

И благонравные евреи

Идут, собой ермолки грея.

А в тех евреях, между прочим,

Свой грех — французской кровью порча.

И! Срам какой! Секрет! Но имя

Весьма французское за ними…

 

А я вот — хуже, чем воровка,

Я, извините, полукровка.

Ну, как Иисус, наполовину…

Простите, ради божья сына!

Что маскировка, лакировка —

Спасенья нет: я — полукровка!

Но те, на ваших полках книжных, —

В больших они чинах иль нижних, —

 

В них и совсем не сыщешь толку,

Хоть вырубай за полкой полку:

Смешались города и веси...

Каких краев какие смеси!

Татарской, греческой, германской

И эфиопской, и шотландской,

Хохлацкой, польской… Намешали!

А кажется, не помешали.

 

Куда уж хуже взять анкеты,

Сплошь, ни в одной, порядка нету,

И в «до семнадцатого года» —

Черт ногу сломит! Их бы — с ходу…

Но вы ее простите, дуру,

Ту, Русскую Литературу,

Как вас она давно простила,

Перекрестила и пустила

(Не глянула на чистокровье,

Не скотный двор, где чтут коровье!),

Пустила литноменклатуру,

Не кровную… макулатуру,

На переплавку, перековку…

А я — мне что — я полукровка!

 

* * *

От прабабки-старообрядки

У меня только рот да брови,

Да медлительные повадки,

Да к давнишнему — тяга крови.

Но была моя бабка круче,

Да добрей меня, да везучей.

Да прямой была, как свеча,

Я, наверно, ей до плеча.

 

Да молитву любила долгую,

Да жила — не страшилась тленья…

И стоит ее крест над Волгою

Средь раскольничьих, в отдаленье.

Чтоб простор в ногах незаторенный,

Чтоб лежать широко, не тесно…

Чтобы внуков, сквозь гром истории,

Окликать тишиной и песней.

 

От прабабки-старообрядки

У меня только рот да брови,

Да медлительные повадки,

Да привычка — трудной порою,

Когда молча боль не стерпеть,

От нее не плакать, а петь.

 

* * *

Не спится. Жарко постлано.

В глазах песок и дым...

Как есть все сны отоспаны,

Отозваны к другим.

Им спать. Им не ворочаться,

Как в глине колесу.

Не стыть от одиночества,

Как дереву в лесу.

Не слушать, как над дебрями

Ветвей и стихших стай,

Знай, ложечкой серебряной

Помешивают чай.

Позвякивает кольчатый

Кругообразный звон

И катится в игольчатый

Настороженный сон.

Слетает с хвойной звонницы

Рой звуковых крупиц...

Качает ли бессонница

Какую-то из птиц,

Иль месяц, мглой колеблемый,

Звенит: прости — прощай!..

Как ложечкой серебряной

Помешивает чай.

Звук сгинет, вновь отважится,

Я к тону тон леплю…

Леплю и сплю... И кажется —

Я где-то в детстве сплю.

Отплакано, отпрыгано...

Я сплю во сне. Легко!

И мой отец — над книгами...

Давно. Не далеко.

И музыкой целебною

Дом полон через край:

Он ложечкой серебряной

Помешивает чай.

 

Шел пароход

Памяти Анатолия Ивановича Снегова, моего отца

 

Не разбираясь вовсе

в происхожденье мира,

Я полагаю — верно,

что жизнь началась в воде.

Рожденные возле моря,

я вижу, всю жизнь тоскуют

Не о песке и солнце, —

о горькой капле морской.

В снах их покоят штили,

кружат водоворты,

Их вместе с последним вздохом

уносит морской поток,

И даже те, что в безводье выросли,

вспоминают

Тающие овраги,

стянутый ряской пруд.

Армяне поют о птице,

летящей к воде Аракса,

Грузины громко клянутся

Арагвою и детьми...

Сколько себя я помню,

столько я помню Волгу,

Резкий басок буксира,

медленные плоты.

Каждое лето, помню,

возил нас отец на Волгу,

В царство шатких причалов

и окающей родни.

По берегам горели

дальние колокольни,

И над водой носился

их онемевший звон...

И перед самой смертью,

худой до невероятья,

Съедаемый злой чахоткой,

отец повторял с тоской:

«На Волгу бы, эх, на Волгу,

в последний бы раз на Волгу...»

И мы поехали, помню

от Рыбинска до Перми.

На палубе бился ветер.

И кашлял отец надрывно.

Казалось, подхватит ветер

его, как иссохший лист...

На палубе бился ветер,

и мать на отце плотнее

Запахивала одежду,

стягивала кашне ...

Медленно шел, с одышкой, —

кажется, «Вера Фигнер»,

А может, «Вера Засулич» —

старенький пароход,

Лопасти мерно били,

чайки визжали близко,

И отражалась Волга

в светлых глазах отца.

И на меня глядело,

все, что его растило,

 

Все, что его будило

затемно — солнца ждать,

В горле застряло комом

и обожгло дыханье,

И на погоны деда

кинуло в бой, погнав

В гущу фронтов гражданских.

И повенчало целью

С храброй и некрещеной,

той, в кого взглядом я.

Шел пароход по Волге.

Будто последним рейсом.

Шел, как к зиме уходят

все корабли в затон.

Все, что отца мотало,

все, что его сгубило

Там, вдалеке от Волги,

с нами по Волге шло...

Чистки, анкеты, сверки,

гибель друзей — по тюрьмам,

Гневная, молодая,

бьющая горлом кровь...

Шел пароход...

И верно, кровь не вода.

С годами

Тянет меня все чаще

к Волге, не в дальний свет

На пароход. Знакомый.

Может быть, «Веру Фигнер»,

А может, «Веру Засулич» —

старенький пароход.

Встать на носу в молчанье.

Смотреть, как струя сечется.

И потихоньку вспомнить,

взвесить, обдумать все.

Очень нужно припомнить.

Очень нужно обдумать.

Очень нужно в молчанье

чуточку постоять.

Только по новой Волге,

верно, они не ходят

Старые пароходы,

те, что ушли в затон.

 

Революции

Я родилась в дому, где долгом

И верой ты была одна,

Как однолюбу в жизни долгой

Навек — одна — любовь дана.

 

Я помню: бег зари по стенам.

По книгам... Книгам нет числа...

Среди мечты о совершенном,

В пустой квартире я росла.

 

В ней пыли не было и брани,

Ковров и золочёных рам,

Лишь гул горячих партсобраний

В неё входил по вечерам,

 

Да лампа до свету горела,

Да рано начинался день,

Чтоб ты жила и не старела,

Чтоб на тебя не пала тень.

 

Тебя спасеньем почитая,

Тебе осанны не трубя,

В ней жили, нищими считая

Всех, кто живёт не для тебя,

 

Всех, кто пришёл тебя румянить,

Всех, кто пришёл тебя чернить,

Тебя, как славу, прикарманить,

Тебя, как совесть, подчинить.

 

В ней были жизнью, счастьем, болью

Надежды добрые твои,

Дела ростовского подполья

И ярославские бои.

 

Они навек мне в память въелись:

В ночах я вижу до сих пор,

Как мать мою, в затылок целясь,

Ведут на арсенальский двор...

 

Я «Варшавянки» слышу ветер,

Враждебных вихрей близкий вой...

И, лихорадя, жар столетий

Мне щёки жжёт во тьме ночной.

 

Сама виновата

Когда началось оно —

В детстве когда-то.

Упала? Бежала? —

Сама виновата.

Побили ребята?

Сама виновата.

Подохли котята?

Сама виновата.

 

Все в лоб да в упор, —

Как кирпич, угловата —

Лезть с завучем в спор!

Брось, сама виновата…

 

…Рыдаешь до света?

По Дуньке — награда,

Сама виновата:

Влюбилась в кастрата!

Все ищешь Сократа?

Плюнь — сердца растрата...

И в каждом разрыве —

Сама виновата.

 

Не все уж так свято,

Живем не на небе…

Сама себе каторжный

Выбрала жребий,

Ходи как с рукою

За каждой строкою.

Небось, трудновато?

Сама виновата.

 

Властей не гневи,

Пооглядчивей стоит,

Сонет — для любви,

А для крови — историк...

Быт вытянул жилы?

Зачем через силу,

Весь век до упада!

Сама виновата.

 

Не топишь собрата,

Живешь небогато —

Сама виновата,

Сто раз виновата!..

 

Вагоны лопочут —

Зачем ты, куда ты?

Ведь ты, между прочим,

Сама виновата,

Рыдают сонаты —

Сама... виновата...

Хохочут плакаты —

Сама! Виновата!..

 

И свищет и хлещет,

Как из автомата,

Зловеще и веще:

Сама виновата!

...Сквозь благовест рая,

Сквозь ада набаты

Услышу, я знаю, —

Сама виновата!

 

* * *

Уж так сложилось. С детства был мне ближе

Мальчиший ум и спор и интерес,

И до сих пор мужской беседы прелесть

Я с женским разговором не сравню.

А если почему-то получалось,

Что женщины в беде меня спасали,

Жалели и выхаживали в боли, —

Спасибо им! — ведь жертвенно и кровно

Мужчины дружат только на войне —

На острие — у смерти на виду.

 

Школьные мои товарищи

Вы зарыты, смяты, скошены,

Не найти вас, мир обшаривши,

Мальчики мои хорошие,

Школьные мои товарищи.

 

Вы в лугах в соцветья вяжетесь,

В синь лесами рветесь рослыми…

Вы мне маленькими кажетесь,

А тогда казались взрослыми.

 

Вас не давит время ношею,

Нас от утра к утру старящей,

Мальчики мои хорошие,

Школьные мои товарищи.

 

Снег лежал на лбах остуженных,

В пустоте разрывы ухали…

Сколько здесь их, ваших суженых.

Увядает вековухами!

 

И твердит, гордясь живучестью,

Хлыщ, не нюхавший Германии:

— Мало нас, одна соскучишься.

Ты цени мое внимание!.. —

 

Чья любовь, в несчастье брошена,

Вас звала сквозь стыд свой шпарящий,

Мальчики мои хорошие,

Школьные мои товарищи?

 

Как принцесса в сказке маминой,

Дочь ее идет за песнями.

Не обидь! Стеною каменной

За нее они — ровесники.

 

Как за нас в том адском крошеве,

Во всесветном том пожарище

Мальчики мои хорошие,

Школьные мои товарищи.

 

Отрочество

Так и живу: всю жизнь — отроковица.

Вы уронили — я должна поднять,

Наставите — науку перенять,

Стул уступить и — первой поклониться.

 

Так и встаю (не выучен урок!),

Так и ложусь (с утра опять экзамен!),

И вот уж дух во мне, как кролик, замер,

И вот он опыт — в сотый раз — не впрок.

 

Ох, пусть твердят: глушит нас грохот дней,

Тускнеет глаз (сетчатка, роговица!..).

Всё мнится мне, что я отроковица,

И глубь вверху час от часу — синей.

 

И больно жить. И всё дано свершить...

И только жжёт: спешить пора. Спешить!

 

* * *

Ох, странности —

Одна одной нелепее!

С рожденья

В них повинна я была:

И голубей

Любила только в небе я,

А на земле

Терпеть их не могла.

И не росла в глуши,

В печали иноков

(Иной денек звенел

Под стать ножу), —

Но вот, однако,

Гибну средь сангвиников

И громкой речи

Не переношу.

А тишь в глазах,

Опаска захолустная

Да жесту неподвластная

Рука —

Нужны мне,

Как веселая иль грустная,

Но исподволь влекущая

Строка.

 

Мне снился сон…

Мне снился сон: под звездной рябью,

Как в поле крест, стою одна я

И проклинаю долю бабью,

За всех живущих проклинаю.

 

За тех, кто плачет ночь в обиде,

За тех, кто в крик кричит, рожая,

За тех, кто слез своих не видит,

Весь век в дорогу провожая.

 

За стервенеющих на кухне,

За увядающих до срока,

За тех, чей праздник рано рухнет,

Чья удаль облетит без прока.

 

За беззаветных и кичливых,

Земных забот хлебнувших вволю,

За несчастливых и счастливых

Я проклинаю бабью долю.

 

За всех, рожденных с искрой божьей,

Чтоб век тянуть упряжку рабью,

За всех, кто мог бы — да не сможет,

Я проклинала долю бабью!..

 

Проснулась я от плача дочки,

Вставало солнце в чистом небе,

Благословляя мой бессрочный,

Мой трудный, мой прекрасный жребий.

 

* * *

Где-то у соседей дети плачут,

А моя отплакалась и спит.

День прошел, а вечер только начат,

И туман, как молоко, кипит.

 

Свет зажгу. Открою книгу. Лягу.

Вслушаюсь, как август мнет листву.

Шлепаются мошки на бумагу…

Тихо я и медленно живу.

 

День бесслезно и бесследно прожит,

Доцветают тонких туч края…

Тишина какая… Быть не может!

Ты ли это, ты ли, жизнь моя?

 

* * *

Поверьте сразу: паркам, им видней,

Кому — когда, кого — в каком строю...

И жадным счётом ваших лет и дней

Не обижайте молодость свою,

Чтобы она, как птица меж ветвей,

В вас пела долго, даже на краю:

Чем вы верней ей, тем она верней...

До поздних зим, до ваших белых дней

Не отпускайте молодость свою!

 

Мое дерево

Точно петух на тереме,

Врезано в небо ровное

Милое мое дерево,

Дерево мое кровное,

Бьется на рыжей крыше,

Мир от меня закрывшей,

Будто какое знамя,

Сверх этажей, над нами.

 

Эк его угораздило! —

В старой трубе котельной

Выросло, в диком празднике

Пляски своей смертельной

Вот уже лет пятнадцать

Вздыблено в вечном бое,

Держится. Приподняться

Требует над судьбою!

 

Тополь, а выгнут вишнею…

Дерево мое — лишнее,

Храброе мое дерево,

В снежных клубах затеряно,

Ливнями в кровь источено,

Огненно — в озарении…

Памятник одиночеству,

Вызов столпотворению?

 

Воле небесной вверено,

Машет мне, многокрылое,

Милое мое дерево,

Дерево мое милое.

 

* * *

Совсем мне не сестра и не союзница

Моя душа. Она живет во мне,

Как в одиночке маленькая узница,

Следящая за облаком в окне.

 

Доказано: главенствует материя.

Все в нас — она. И все-таки на дне

Выстукивает тщетно и потерянно

Ответа кто-то, запертый во мне.

 

Мой каждый день — привязанностей тяжесть,

Обязанности — бьет ее втройне,

А главное, а вольное ей кажется

Несбыточным, как облако в окне.

 

Проза жизни

О проза жизни, смерть моя,

Взбешенных частностей садизм,

Где будни будней — это я,

Где проза жизни — это жизнь.

 

Где дом, семья да плошек пляс,

Где и гвоздя для лиры нет,

Где в странных снах смущает нас

Гул катастроф и шорох бед;

 

Где заслонил от черноты

Нас обитаемости чад,

Где в адском пламени плиты

Напевы райские звучат…

 

А в крайний миг (у всех он есть):

Обвал и крах, и тянет прочь…

Нас проза жизни жмет и здесь,

Чтоб прозу смерти превозмочь:

 

— Куда? А мы? Живи, изволь,

Не брезгай гущу дней хлебать,

Вот проза жизни — хлеб и соль,

Стол, где лежит твоя тетрадь.

 

Сверх меры жжет? Тетрадь раскрой!..

И снова кружишь наугад,

Забыв, что нужен тонкий строй,

Чтоб сочинять, особый лад;

 

Чтоб жить, возвышенным кипя,

Брать вечное, без шелухи…

О проза жизни, мне тебя

Хватило на мои стихи.

 

Сотворение мира

Не спите поздно. Поднимайтесь сразу.

С трамваем первым. С первой птичьей фразой.

Вставайте раньше. Пейте кофе крепкий.

Займитесь вместе с солнцем кладкой, лепкой,

Формовкой, краской — сотвореньем мира.

Вставайте раньше. Душно или сыро,

Мороз или жар — вставайте. Дела много!

Работайте. Восторженно и строго.

День напролет. Весь день. Он так не вечен…

Работайте. Друзьям оставьте вечер.

Оставьте вечер звездный и метельный

Чему хотите — скуке иль веселью…

 

Но если день был трудным, и сомненья

Швыряли вас, как мячик по арене,

И неудачи сыпались злорадно,

Мелькая, точно в киноленте кадры,

И вечер не приносит перемены, —

Ложитесь спать. Пораньше непременно.

Ложитесь спать. Хотите книгу? Ладно.

Чужая жизнь? Ведь вот и в ней — нескладно.

Ложитесь. Обойдется. В самом деле.

Я попрошу, чтоб рядом не шумели.

У двери постою. Вот здесь. За нею.

Ш-ш! Полно. Спите. Утро мудренее.

Вставайте раньше. Сразу подымайтесь.

За сотворенье мира принимайтесь!

 

* * *

Чай люблю, чтоб у рта кипел,

Воду, чтоб зубы от стужи ныли,

Небо люблю — не прогал, пробел,

Небо не загнанное, не в мыле...

Небо люблю, чтоб текла, текла

Воля над головой...

Нелепо:

Чай — не горяч, а вода — тепла,

И, как воды, не хватает неба!

 

* * *

Одним, как в клетке, тесно рядом,

Мы — ни за что на бога ропщем,

А тем, двоим, всего и надо,

Что уголок подушки общей,

Несбыточный квадрат подушки,

Запретной белизной слепящий…

А эту сто бессониц душит,

Пока вздыхает город спящий.

У всех не то. Неразбериха.

Сто неурядиц на сто метров.

А мальчик спит легко и тихо —

В полете, в сказке, в звездных ветрах.

 

* * *

Читаю

(что-то о сокровищах Тутанхамона)

И — не читаю.

А в окне снег. Косой,

Густой и лиловый.

Четыре, а сумерки;

Лампа горит,

И день уже — весь.

В комнате рядом

Мой дорогой,

Как всегда,

Рисует и чертит

Дома свои и кварталы.

В проем мне видна

Спина его в клетчатой теплой рубахе.

Тихо. Молчит телефон.

Он молчит, потому что

Давно уже слушает

Два голоска —

Это наша с подругой

Обсуждают свои пустяки.

«Ой, куда в такой снег!..»

Вот уж вовсе темно.

Как метет!

Как метет!..

Наклоняюсь над полом,

К паркетине желтой,

И незаметно — тьфу-тьфу —

Суеверно стучу

По дереву левой рукой.

 

Анастасия

Что в глазах ненастненько,

Дождики косые,

Ася, Стася, Настенька, —

Дочь Анастасия!

 

Никакого повода,

Ни одной причины,

Просто — как-кап с провода,

Сквор-сквор — крик скворчиный,

 

Просто жизнь-фантастика

Трех матрех вместила:

Ася, Стася, Настенька —

Все — Анастасия.

 

За троих и плачется,

Втрое нужно счастья…

Мы сошьем три платьица,

Асе, Стасе, Насте.

 

Три красавца вскорости

С горя прыгнут в воду…

Ах, мне твои бы горести

Да твои бы годы!..

 

Я б иного праздника,

Верь, не попросила…

Ася, Стася, Настенька,

Свет Анастасия!

 

Кукле моей дочки

Глаза, глядящие округло, —

Ну, как ты поживаешь, кукла?

Когда тебе живется плохо,

То — плохо все.

Плоха эпоха.

 

Собрать бы вас в музейном зале,

Увечных кукол, из развалин,

От бомб оглохших под щебенкой,

И куклу-беженку... Видали? —

Печальное дитя ребенка...

И тех (не куклы, а улики!)

Во рвах расстрелянные лики...

 

Сыскать бы всех.

Найти б (ведь были!)

Приютских, след сиротской доли

(Их дети сосланных хранили

Последней памятью о доме) ...

 

Собрать бы всех в музейном зале,

Не на парад — науки ради, —

Чтоб взрослые, как дети, знали:

Век виден в пуговичном взгляде,

Что пялится на нас округло...

Ну, как тебе живется, кукла?

 

* * *

Кончено, выросла, бросила кукол,

Бесповоротно, как рухлядь, как пугал,

Переступила (всё хлам, что излишек)...

Ах, как встречала она этих мишек!

 

Видно, недаром: забыт, как игрушка...

Даже умнейшая кукла — Андрюшка

(Из Ленинграда везла я под праздник)!

Ты ли, голубчик? Да, годы не красят...

 

Но — без хандры! Соберём-ка всех кукол,

Брошенных кукол сведём ко мне в угол.

Густо и тесно заполнено кресло...

Время ушло. А глядишь, и воскресло.

 

* * *

Шестнадцать, — а испуг,

Что вот уже шестнадцать!

Ах, друг, с чего ты вдруг,

Не нужно так пугаться.

 

И озираться, и считать

Придирчиво и скупо:

Шестнадцать... двадцать... двадцать пять...

Как в детстве ложки супа.

 

Длись с лёгкостью реки —

Льни к капле, жертвуй воды...

Минуту — береги,

Трать, не считая, годы!

 

Живи без паники. Любой

Срок (верь мне, верь!) приносит

Свою отчаянную любовь,

Свой март, свой жар под осень;

 

Свой риск, свой высший взлёт

И мужество держаться...

Так празднуй же, что вот

Уже... всего шестнадцать!

 

* * *

Ее лицо — почти мое —

Горело и негодовало.

Я молча слушала ее

И про себя к себе взывала:

 

«Сочувствуй юности. Она

Болезненное время жизни,

Не засти даль ей, как стена,

И якорем на ней не висни.

 

Кто снес ее, кто перерос,

Кого она уже не гложет, —

Ни бешенства ее, ни слез

Назавтра объяснить не может.

 

И как, самой себе странна,

Она живет, почти без кожи,

И то, что праздник в ней — она,

И отпеванье — от нее же.

 

И что внезапно, в должный час,

Уходит вся, как жар сквозь щели...

Но хуже, если, затаясь,

Затихнет в вас, как дух в пещере,

 

Чтоб там, в углу, когтить, стращать,

Судить нас с превышеньем власти,

И все несчастья совмещать,

И торопить от счастья к счастью.

 

И понукать в любом бою:

«Вперед! И горе Годунову!..»

Я не вступаю в бой, стою...

Как мы похожи, до смешного!

 

— Сочувствуй юности! Трудней

Нет времени… — Себе твержу я.

И тайной юностью своей

Приветствую твою — живую.

 

…Но будь и ты в свой срок смирна

И памятлива, ярость стисни,

Сочувствуй юности: она —

Болезненное время жизни.

 

* * *

Я иду с выпускного бала,

Ах, какой над Садовой ветер!..

Было жарко, я чуть устала,

Я иду с выпускного бала

Белым вечером в раннем лете.

Всё белее на белом свете —

Платья хлопьями, взмах медовый

Лип, зацветших по всей Садовой...

Зорь, бредущих по всей планете...

Я иду с выпускного бала.

Бал летит, он как раз в расцвете,

В громе музыки, вздохах зала!

Белым вечером в раннем лете

Я иду с выпускного бала...

 

Вот и дочь моя взрослой стала.

 

* * *

Детский вскрик —

Рывком, упрямо:

Дома мама?

Смех и драма,

Спор и дрёма,

Дома мама,

Мама дома?

И мужской —

С порога прямо:

Дома мама?

И бегу,

Судьбой влекома:

Дома! Дома!

И шепчу ей:

Дав любить,

Дай мне долго

Дома быть.

 

* * *

Окаянная каторга быта,

Идиотская бестолочь дней,

Сколько вами разбито, зарыто

Лучших помыслов жизни моей!

 

* * *

Да как вскинется вдруг (иль беда — не беда?),

Хохоча над сокрытыми всхлипами...

В каждой женщине русской когда-никогда,

А рванётся Настасья Филипповна.

 

Старинные стихи

Мне снилось — смешно! — будто я… вышиваю,

На пяльцах, сама и — во сне.

И веточка гладью дрожит, как живая,

На тонком льняном полотне.

 

Мне снилось — неспешно вокруг, и движенья

Без резкости, взгляды легки…

И лето в окне, и ни в ком раздраженья,

И нитка не ранит руки.

 

И час оплывает, и я вышиваю,

Блюду старомодный покой.

Мне снилось — смешно! — будто я оживаю,

Как ветка, под тихой рукой.

 

Большая уборка

Спину ломит,

Ноги когтит,

Пыль летит.

Экзекуция, порка?

Большая уборка!

До слез почти…

Учти, прочти.

Какое чтение!!

И тем не менее

Ведь это — книжки…

Тряпка? На нижней!

Разруха, свалка,

Помпея, горка…

Большая уборка.

 

Перебираю, перетираю —

Конца-краю, конца-краю…

С ума схожу,

Вон выношу.

Прочь! На выброс,

А экслибрис?..

 

Брокгаузы и Ефроны,

И без Ефронов — одни Брокгаузы…

Как на товарной:

Тюки, вагоны,

Пакгаузы.

Книжищи, книжечки…

Философия, география,

Экономия…

Вот-вот пойдет

И моя биография —

Жизни физиономия.

 

Рикардо. Цены.

Отцовские.

Nota bene.

С ятем, без ятя,

С изъятьями, без изъятий.

Старье-берем,

Старье — беречь?

На пол бы лечь.

Просто спать.

А вон — опять:

«Доченьке, доченьке»…

Мне…Мне…

Марк Твен, Гайавата.

Когда-то.

Меж Пиранделл

И Брунеллесков,

Средь многотомья

Разных искусств,

Ах, как было б

Уснуть прелестно,

Враз, средь развала,

Не дуя в ус…

Ох, как шатает, право,

Так с тряпкой в руке помрешь.

Да разве все это в здравом

Уме перетрешь?

 

Греция, готика, груз барокко…

Портики, чертики —

Смерть! Морока!

Им и положена

Пыль вековая…

Я положительно

Засыпаю.

Рушусь, как храм, —

Слаб контрфорс (подпорка)?

Большая уборка.

 

Свет закапал

С полок на пол:

«Милой-милой»

И «нежно-нежно» —

Писано бережно

И небрежно.

Милой. Нежно.

А жизнь — потешна!

 

Вот они,

Тоненькие тетрадки —

Первые книжки,

Книжки-малышки,

Давние ваши,

В мягких обложках…

Страшно немножко?

И вопрошающ взгляд:

Будет ли, будет?

Рай — ад?

Кто предречет,

Что им присудят…

Будет ли, будет?

Я обтираю их,

Первые книги.

Желтые листики,

Юные лики,

Сроки и годы

Перетираю,

И отворяю,

И повторяю:

...Нет, я возьмусь

И за переиздания…

Только потом…

 

Единица страдания,

Выйди, строка,

Из гробниц переплетов!..

 

Спится мне что-то,

Снится мне что-то.

 

Вышла строка,

Буквы толще и строже…

Тень от важнейшего слова

Склонилась:

Пишешь — так веришь,

Что «милостью божьей»?

Как же ценила ты

Божию милость?

Все начинания,

Главное — где оно?

Все заклинания,

Дело — не сделано!

Дело не сделано, —

Шепчутся буквы, —

«А» вроде тыквы,

И «б» вроде брюквы.

Дело не сделано…

Главное, где оно?

А без него? —

При уборке ближайшей

Вынесут стопками

Опусы ваши!

 

Сплю? На полу?

То ли явь, то ли снится:

Толстые книжки,

Толстые лица —

Ты вроде тыквы,

Я вроде брюквы,

А вокруг нас

Пляшут жирные буквы…

Старые лица,

Знакомые лица,

Взгляд не в глаза,

И в уловках страница.

 

А за окошком

Бьет ливнями осень,

В эту-то осень

Нас — взяли! — выносят.

А надо всем,

Без юродств и рыдания,

Чья-то строка —

Единица страдания.

…Вы — те ли,

С тощими лицами?

Чего хотели,

Чем дорожили?

Но синими птицами…

Выжили?

Жили?

Ах, это мило —

Поэма да повесть!

Только б не мимо,

Чтоб в полную совесть!

Душно! На мне,

Как из камня вериги, —

Книги. Навалом.

Глыбища — книги.

 

Все, как обвал,

На меня устремилось…

…А если была

Божия милость?

Вдруг?

Не хватило чего-то…

Отваги?

Вот они, на тебе —

Тонны бумаги!

…Я погибаю. Я задыхаюсь.

Я среди ярости книг

Просыпаюсь.

Экзекуция, порка?

Большая уборка!

 

Я пеку пирог

Тихий, поздний час — снов законный срок....

Вся в муке до глаз, я пеку пирог.

Сколько в нём трудов, сколько в нём тревог! —

Через час готов будет мой пирог.

 

Как луна в ночи озаряя свод,

В душной тьме печи он сейчас растёт.

Невесом как пух и тяжёл на вид,

Тёплый хлебный дух за порог летит.

 

И у мёрзлых вод, в гиблой мгле дорог

Кто-то вдруг вздохнёт: — слышь, пекут пирог!..

Ты в пути продрог? Обгоняй тоску —

Я пеку пирог, для тебя пеку.

 

Ты в беде, сосед? Не горюй, не плачь,

Будет ярок свет, будет чай горяч.

Как земля кругом, будет стол широк —

Всех зову в свой дом, я пеку пирог!

 

Чего ты захочешь

О чём пожалеешь ты больше всего —

О тех, кто останется здесь без присмотра,

О славе, скользнувшей вдоль лба твоего,

О стебле живом, о песчанике мёртвом?

 

О чём пожалеешь?

 

Чего ты захочешь — огней, голосов,

Оркестров на марше, движенья людского,

А может, ещё раз почувствовать зов

На белом листе проступившего слова?

 

Чего ты захочешь?

 

Чтоб снова, как в детстве, над домом твоим

Два грома столкнулись горячими лбами,

Чтоб медленный розовый солнечный дым

Сквозь сосны склонился косыми столбами?

 

Чтоб снова — как в детстве...

 

* * *

Помню, где-то в дебрях детства

Я мечтала в горький миг,

Я придумывала средство

От напастей-зол моих.

 

Заведу себе собаку,

Может, будет этот пес

Понимать меня по знаку,

Тосковать по мне до слез.

 

Наперед все будет видеть,

Ляжет, вежливый, у ног,

Чтоб вовек меня обидеть

Лишь бы кто зазря не мог.

 

С той поры чудной и милой

Столько зим и столько лет,

Столько было, столько сплыло...

А собаки — так и нет.

 

Так же…

Тот же снег: скрипит и светится,

Та же бездна, тьму клоня,

Из ковша Большой Медведицы

Небо сыплет на меня.

 

Зачерпнет в глуби роящейся,

Опрокинет и косит:

Как ты там, в любви родящийся,

Сыт вселенским иль не сыт?

 

Та же стужа, то же празднество —

Снизу свет и сверху свет…

В сущности, какая разница,

Сколько зим и сколько лет.

 

Так же всхлипывают валенки,

Тянет холодом в рукав,

И в тебе все тот же, маленький,

Смотрит, голову задрав.

 

Кто вверху дрожит и зыблется,

Жжет, безмерностью кружа,

Как все сыплется и сыплется —

Не погасло? — из ковша.

 

Себе самой

И каким бы путь твой не был,

Что б ни выпало на свете, —

Помни, помни это небо,

Бирюзовый жар мечетей!

 

Будет дольше и прекрасней,

Будет лучше или хуже —

Не давай ему погаснуть

В ржавой жиже, в снежной стуже!

 

Будет праздно или трудно,

Взыщут ангелы иль черти, —

Пронеси в себе подспудно

Этот свет до срока смерти!

 

Видишь, зябко и ненастно,

Я сама себя просила —

Не давай ему погаснуть!..

...И сама его гасила.

 

* * *

Я говорю себе: не сметь!

И вновь нелепицы творю.

И золотом считаю медь,

И черенок боготворю.

 

Едва сниму последний шип,

Вновь сквозь шиповники иду

И, забывая про ушиб,

Вновь ушибаюсь на ходу.

 

Я говорю себе: пора

В глаза попристальней глядеть —

И знать, где холм, а где гора,

И, коль тускнеет, значит, медь.

 

Но этот здравый разговор

Я забываю в тот же миг…

Холмы вдали? Нет, цепи гор —

Затем, что мне не жить без них!

 

Тесно!

Тесно.

Попросту тесно.

Теперь только я поняла:

Тесно.

В утробе. В свивальнике.

В шубе. В доме.

В толпе и в гробу.

Тесно. Вот в том-то и дело.

Теперь только я поняла.

Тесно — в объятьях,

В тисках долга и срока,

В книге, в колодках,

В лесу, в унижении,

В славе…

Тесно

На желтой и жаркой

Кромке залива —

Как мал он, как мал! —

Океана хочу, океана.

Ах, теперь только я поняла:

Тесно — это, наверно,

Прапамять

Тоскует в нас

Об океане,

Из которого мы…

Тесно, господи,

Тесно!

Теперь только я поняла.

 

* * *

О белый свет!

Мой целый белый свет!

Зеленый, рыжий, вещный и условный...

Я — часть твоя. Твой отзвук. Твой предмет.

Твой пятипалый малый лист кленовый.

Штрих формулы.

Фабричная труба —

Стою, дымя в приспущенное небо...

Я — голый нерв. И в толще трав тропа.

И водорослями обросший невод.

 

Секундомер и утлый грузовик —

Гремлю, разбита непосильной кладью...

Я крик утиный. Паутинный блик,

Летящий сквозь пустое лето бабье.

И чей-то плач, и чей-то смех.

Завет,

Глядящий из веков нежившим в очи...

О белый свет,

нагроможденье бед,

Скопленье солнц,

Как наш союз непрочен!

 

Старые строчки

Грешна: я не люблю счастливых,

Не чту их козырную масть.

Я знаю — в них, как в спелых сливах,

Легко и резко горкнет сласть.

 

А счастья — нет. Есть путь неспешный,

Есть ощущенье торжества,

Когда чужой тоске кромешной

Найдешь утешные слова.

 

… Так в двадцать лет мне пела спесь

В жестоком юном скептицизме…

Теперь я знаю: счастье есть,

И только не хватает жизни.

 

* * *

Плетений огненные пряди

Обволокли до крыши дом,

И я, как Фирс в Вишневом саде»,

Одным-одна забыта в нем.

 

Внутри шуршанья, шелестенья

В погожести сухого дня,

Где листьев красные плетенья

Горят на горле у меня.

 

У всех дела. Всем в город срочно,

Как никнут тени по углам!..

Когда-нибудь строфой иль строчкой

Я, может быть, припомнюсь вам.

 

* * *

Я говорю себе: презри,

Переступи, наверх смотри.

Осиль, заставь, умей, смоги,

Пренебреги!

Счет униженьям, зряшный счет —

Кто их сочтет!

Не хватит числ, не заводи,

Твое — в тебе!

Идешь? Иди!

А жизнь, она, как смерть,

Проста —

Все ставит на свои

Места.

 

* * *

Тревожась, судьба

Озирает и срок, и пределы,

И шёпотом душным

Июль обжигает её:

Вот в том-то и дело,

Наверное, в том-то и дело,

Чтоб было на травах настояно

Время твоё.

 

И чтоб сквозь тебя

Шло густое дыханье лесное,

Чтоб всякая былка и тварь

Укрепляли: держись!

А всё остальное —

Да где оно, всё остальное!

На что ты ушла,

Моя странная, милая жизнь?

 

Я жизнь свою слышу…

 

1

Как батюшка, слышу, как падре,

Сквозь дремь исповедный рассказ,

А вижу, — как школьница кадры

Из ленты, нелепой сейчас.

Не так все! Всю жизнь бы иначе!

Ошибки на каждом шагу…

Смотрю. Не смеюсь и не плачу.

И только уйти — не могу.

 

2

Пишу стихи.

Как на себя доносы,

Как слабый враг

На сильного врага.

Молчи, строка!..

У, дьявольская осень,

Доводит только даром

До греха…

Наверно, от нее

В тебе такая

Тоска

И тяга

К моему теплу.

Я не перечу

И не потакаю,

Я слушаю,

Как хлещет по стеклу.

 

3

Глядишь исподлобья —

Ошибки… уроки…

А платим — любовью:

Мы все на оброке.

 

4

Свет глаз! Я знаю этот свет,

Томящий, ждущий … Средства нет

Укрыть от притяженья взгляда,

Того, что вдруг в какой-то миг

Возник и в кровь твою проник,

Сквозь все, сквозь всех…

Спасать?

Не надо!

Глаза … Которые нас жгли

Мужской любовью, женской злобой …

Глаза — в упор, как охлест «пли!»,

А что от вас спасти могло бы?

Глаза, гляделки, зенки

Сквозь щели и лазейки,

Зрачки-жучки,

Зрачки-рачки…

Идем скорей — кишат зрачки!

 

5

А на деле, на практике

(Убеждаюсь все более) —

И сраженья характеров,

Наших воль и безволий,

И сверженье святынь

(Неподвластен теперь я!),

И скрещенье гордынь —

От простого неверья

В безобманную суть

Слова, взгляда, движенья, —

От боязни хлебнуть

Хоть глоток униженья.

 

6

По-детски голову пригнул —

Что слушаешь, угрюм и тих,

Как замирает дальний гул

Последних праздников твоих?

 

7

И боже нас оборони

От ревности к тому,

В чем силы

Уж нет давно,

Но —

Не брани,

Ту, что была,

И то, что — было!

Не потому, что и меня

Ты так же зачеркнешь, черня,

Не потому… Но — как холуй —

В лицо бессильному

Не плюй

И раболепно

Не кади

Тому, чей верх,

Что — впереди!

Ох, как бы я вдоль всех дорог

Поначертала:

Спрячьте порох —

Тем,

Кто часовен не берег,

Не будет

В будущем

Соборов!

 

8

С глаз долой —

Из сердца — вон!

Злой,

Но правильный

Закон.

А когда б не он, не он,

Уж давно бы

Сердце — вон!

 

9

Так медленно ложится снег,

Как будто на экране.

Как будто не двадцатый век,

А Русь при Иоанне,

Где в сумерках глаза волков

И страхи на рассвете,

И сколько изойдет веков,

Пока нам жить на свете!..

 

* * *

Бог не послал мне легкости.

Ни в чем.

Ни в рифме,

ни в терпенье,

ни в привычке.

И все — как будто камень за плечом,

А не крыло…

О, есть живут по-птичьи,

Живут — парят,

кружат поверх голов,

Земли едва и нехотя касаясь,

С них желтых узких глаз не сводит зависть,

Их не ломают бедность и любовь.

Весь век играть удачей,

как мячом,

Легко уйти...

Пусть легкий след — непрочен...

Бог не послал мне легкости ни в чем.

Пожадничал...

Иль верил ей не очень?

 

В дождь

Я задремала, лежа на террасе,

И вдруг очнулась. От шагов.

Входили

Две женщины и девочка.

Сначала

Шла женщина в костюмчике в обтяжку

И девушка —

колен касались косы, —

За ними вслед девчонка лет семи,

Веснушки на носу ее плясали,

Смеялись желто-пегие глаза.

 

Вскочила я:

— Пожалуйста! Садитесь.

Чем я могу? Какой, однако, дождь...

— Мы от дождя... —

И сели. За квадратный

Наш старый стол.

— Озябли? — я спросила. —

Быть может, кофту девочке?

У дочки... —

Они смотрели молча:

— Знаешь нас? —

Я узнавала и не узнавала.

 

Фу, что за черт! Все сразу?.. Было что-то

Знакомое во всех троих — по снимкам? —

И в девочке, болтающей ногами,

Совсем как дочь моя,

и в той нарядной, —

Какие косы, и глаза, и профиль!

(А я-то убивалась: нос картошкой!..)

Горда, пожалуй ... Слишком молода...

 

Я ей кажусь смешной, неэлегантной —

Вон-вон в глазах насмешек рыжих искры.

Иль, может, просто карий цвет такой?..

А женщина, чуть розова помада, —

Устала, что ли? — дышит тяжелей.

И мягче взгляд. От девочки в ней — больше,

А девушка ей словно бы чужая.

И странно, что они пришли все вместе,

А ведь едва знакомы меж собой...

 

— Зашли обсохнуть?

Чаю, может, чаю?

Тебе, сластена, может быть, конфету? —

И я схватила вазочку — конечно,

Грильяж любила я. — Бери, бери! —

Но, боже мой, зеленые бумажки

Шуршат, шуршат, но ничего в них нету.

Должно быть, дочка в шутку (дети, дети!)...

 — Ну не печалься, девочка! —

И я

Мну и швыряю чертовы бумажки,

А девушка хохочет мне в лицо

И треплет кос волнистые развивы.

 

— Не огорчайся, — женщина сказала,

Тряхнула рыжеватой головою. —

Озябла?

Нынче пасмурный июль.

Мы — так зашли... не дождь...

чтоб не скучала,

Наведались. —

Но скрипнула калитка,

И женщина в какой-то серой кофте

Степенная и тихая вошла.

— Ну, наконец нашла! —

она сказала

И медленно к ступенькам подошла.

 

Она была, пожалуй,

мне понятней

Их всех. Яснее. Я пошла навстречу

И уступила место и платок.

— Согрейся, на! Сейчас вина поставлю,

Каких-нибудь консервов разыщу. —

Но — черт — под сургучом пуста бутылка,

В консервных банках (целых три мы вскрыли!) —

Смешно — опять все та же пустота!

 

И тихо стало вдруг.

И не болтала

Ногами больше девочка в веснушках,

Не теребила пышных кос гордячка,

И женщина чуть рыжеватой прядью

Не встряхивала мягко.

Все они

Испуганными, схожими глазами

Впились в нее, пришедшую внезапно,

И ужас их

был явен и велик.

 

А в сущности, что страшного?

Пожалуй,

Она вблизи скорее моложава,

На мать мою похожая лицом.

И тут она сказала:

— Ну, спасибо,

Теперь идите все. Я лягу спать.

Устала. Только вы ко мне почаще

Наведывайтесь, милые мои... —

Платок был теплым, мягким,

но, должно быть,

Меня знобило. Он не грел меня.

Спала ли я

иль вслед себе смотрела?..

А дождь все шел. Сто лет без передышки,

Казалось, шел он, старя все вокруг.

 

* * *

Мы забываем лица. Навсегда.

Их только в снах нам возвращает время.

Зажжётся взгляд и канет, как звезда,

И нет лица. Его поглотит темень.

 

Подёрнутая клеточкой косой,

Земная даль как школьная тетрадка,

Где полоса скрестилась с полосой...

И, как в тетради, нет на ней порядка.

 

Ну, разве это дело, чтоб долгóты

Так были изнурительно долги́?

Мы забываем лица с неохотой,

Чтоб нехотя их вспомнить, как долги.

 

А как неровно, произвольно, странно

Рассыпаны по карте города!..

Восстали против вас меридианы—

И не спасёт любая широта.

 

Приколотая кнопками к стене,

Глухая сеть условной этой сетки

Не раз казалась безусловно мне

Канвой разлук или решёткой клетки.

 

Свет серых глаз... Проходит день и год.

Кто виноват? Мы забываем лица.

Лишь жизнь ведёт суровый счет долгот.

А сны? Прости... Доколе можно сниться?

 

Память

И разом все фортки крылами забили,

И шторы взлетели, как старые флаги,

И, отбиваясь от лени и пыли,

По праздным столам заметались бумаги.

 

Ты думаешь — тянет? Сквозняк или ветер...

А вдруг это память? Ведь в каждом предмете...

Пусть сонная память! Но где-то качнется,

И память очнется, и память начнется…

 

В каком-нибудь скрипнувшем бабкином кресле

Вдруг всхлипы лесные... Вдруг охнет и треснет ...

И соки затеплятся в ножках упрямых,

И капли проступят. На створках и рамах ...

 

Чтоб разом все фортки крылами забили,

И шторы взлетели, как старые флаги,

И, восставая из боли и пыли,

Забытое слово зажглось на бумаге...

 

Но ты ведь не глуше, чем бабкино кресло, —

Впусти свою память и выслушай трезво!

 

* * *

Не люблю вспоминать. Не научена.

Время — хлеб; отрезаешь ломоть...

Как бы ни было сердце намучено,

Перемелет, и — дальше молоть!

 

И живешь, словно набело, начисто,

Словно не было силы иной...

Только изредка вдруг обозначится,

Будто кто-то стоит за спиной.

 

* * *

Бьюсь как рыба об лед,

Как припадочный

Об стену...

Все пройдет?

Все пройдет!

Все прошло уже,

Собственно...

Но когда зацветет,

Заклинаю и верую —

Все придет,

Все грядет,

Было только преддверие!

 

Нужно завтра

Нужно завтра,

С самого утра!

Крайний срок,

Последняя игра.

Дописать,

Начать,

Понять,

Простить…

Убедить!

Прощенья попросить…

Даже если знать,

Что долго жить,

Грех на послезавтра отложить!

 

* * *

В дебрях частностей,

Сквозь эпоху,

Плачу, падаю и пою,

Я тащу ее,

Нескладеху,

Жизнь несклепистую мою.

В гору, волоком, несуразно...

А мерещилось

Сквозь года,

Чтоб беда не в беду,

Чтоб праздник,

Чтобы небо, чтобы вода...

Ох, в беду!

Так и ходит тенью,

Камень — сплошь,

А укрытья нет...

Как он пахнет травой весенней,

Зацветающий

Белый свет!

 

* * *

Наверно, это возраст:

Все смирней

Я радуюсь весне

И благодарней,

И к тварям малым

Нежностью

Томлюсь.

Должно быть, это возраст:

Прежде мне

Исход осенний

Был родней

Начала,

А птиц я —

Так совсем не замечала.

 

* * *

Сердце болит у меня

Ни с того, ни с сего.

Сердце болит у людей — отчего?

От всего!

Сердце болит.

Чья вина?

Ни за что, ни про что…

Сердце болит и болит…

Нет, еще не прошло.

Сердце — ведь сердце! — болит…

Помоги, я зову!..

Сердце болит — это значит

Я есть.

Я — живу.

 

* * *

Мне не больно. Совсем.

Нисколько!

Не из гордости. В самом деле.

Говорят, что вот так иголка

Незаметно блуждает в теле.

 

Раз попав в него, может долго

По сосудам ходить, по тканям.

Может спрятаться вглубь иголка.

И тогда словно в воду канет.

 

Может так продолжаться годы…

Чтоб однажды на вольной воле

Человек без причины, сходу

Повалился от смертной боли.

 

* * *

И встаешь,

Как с лезвием под ложечкой.

Как с иглой проглоченной,

Живешь...

Говорят,

Что так нам и положено,

Что искусство без страданья

Ложь.

Говорят,

Лишь незаемной мукою

Обессмертит пишущий

Строку...

Но не много ль на одном веку?

Умудрите радости наукою…

Ах, как я прошу

Простого дня,

Тишины,

Сходящей на меня,

Медленных минут

Отдохновения...

Лишь они даруют

Вдохновение.

 

* * *

Не надо приходить на пепелища,

Не нужно ездить в прошлое, как я,

Искать в пустой золе, как кошки ищут,

Напрасный след сгоревшего жилья.

 

Не надобно желать свиданий с теми,

Кого любили мы давным-давно,

Живое ощущение потери

Из этих встреч нам вынести дано.

 

Их час прошел. Они уже подобны

Волшебнику, утратившему власть,

Их проклинать смешно и неудобно,

Бессмысленно им вслед поклоны класть…

 

Не нужно приходить на пепелища

И так стоять, как я теперь стою.

Над пустырем холодный ветер свищет

И пыль метет на голову мою.

 

* * *

Все приходит слишком поздно:

Мудрость — к дряхлым, слава — к мертвым,

Белой ночи дым беззвездный

В небе, низко распростертом, —

К нам с тобой, идущим розно.

 

Все приходит слишком поздно:

Исполнение — к желанью,

Облегчение — к недугу.

Опозданья, опозданья

Громоздятся друг на друга…

 

Сизый свет течет на лица,

Купола, ограды, шпили…

Снится, может? Нет, не снится.

Вот он, город-небылица,

Мы одни из прочной были, —

Взгляды тусклы, лица постны.

 

Все приходит слишком поздно:

К невиновным — оправданье,

Осуждение — к убийце,

Опозданья, опозданья,

Век за них не расплатиться.

 

А мечтали! Жадно, слезно,

Здесь, вдвоем — сквозь все запреты…

Все приходит слишком поздно,

Как пришло и это лето.

 

Грустно невских вод теченье,

Время дышит грузно, грозно.

Слишком позднее прощенье…

Все приходит слишком поздно.

 

* * *

Воздвигнут памятники нам

Не за талант и прилежанье.

Не из почтенья к именам,

Не в долг и не во избежанье…

 

Нам будут памятники ставить

За то, что здесь и так мы жили

И, ухитряясь землю славить,

Рук на себя не наложили.

 

* * *

Но лишь полегчало,

И глушь надкололась...

Я долго молчала,

Услышьте мой голос.

 

К шуршанью огня,

К шебуршенью синицы

Прибавьте меня,

Я хочу возвратиться —

 

Из черного круга,

Из прорвы печалей...

Сквозь бешенство звука

Услышьте молчанье!

 

Глубь роющий корень,

Высь колющий колос

В гром будущих зерен

Вместили свой голос.

 

И в каждом зерне

Прорастает начало:

Склонитесь ко мне —

Я так долго молчало?

 

Бьют капли по крыше,

Цепляются ветви:

Очнитесь, услышьте,

Постойте, ответьте,

 

Чтоб вдруг полегчало,

Чтоб глушь раскололась...

Я долго молчала,

Услышьте мой голос.

 

* * *

Мне захотелось погордиться

В тоске ночной,

Подумалось, что пригодится,

Мол, голос мой,

Что и чему-то научилась

(Признать не грех)

И что-то даже получилось

Не как у всех.

Ведь в хвост и в гриву нас эпоха,

В кровь маета!

Пожалуй, жизнь не так уж плохо

И прожита.

Вон сколько — лучших! — расплатилось,

Костьми легло…

Мне не спалось. Я не гордилась,

Поволокло

Меня обратно на каменья,

В провал тех лет.

И там, в их общем погребенье,

Заглох мой след.

 

* * *

Когда предстанет вам на суд,

Всем скопом, дней моих абсурд,

Забот нагроможденье, —

Явите снисхожденье!

 

Не обрубайте круто: бред!

Так век не мог прожить поэт —

Тащить, взвалив год на год…

Без пирамид и пагод!

 

Поэт — о н  н а д, поэт — о н  в н е…

Внутри прожить досталось мне.

Уж вы меня простите,

Не торопясь, прочтите.

 

* * *

А май рассиялся,

Свистя, слепя,

Празднуя оголтело...

Последнее дело

Жалеть себя,

Последнее дело.

 

Если даже, как хлыст,

Как плеть,

Максимум, до предела...

Последнее дело

Себя жалеть,

Последнее дело.

 

И ведь исполнилось,

Что просила, —

Вновь замерцала

Твоя осина,

Запричитала кукушка,

Чья-то, кому-то?..

Считать не нужно...

 

Как пахнет майское —

Ошалеть!

Последнее дело

Себя жалеть.

Последнее,

Тягостнейший удел,

И — хватит ещё

Предпоследних дел.

 

Заступись за меня

 

I

И вдруг мне ночью захотелось есть!

В палате бледной, в гуще всхлипов, стонов,

Где пах эфиром даже свет плафонов —

Двух висельников, стывших надо мной;

Не надо мной: над хрупкостью земной.

 

Где капельницы, вздыбив крестовины,

Когтили вены без гемоглобина,

Чужую кровь в чужую кровь цедили,

Их чуждость и вражду на нет сводили;

Где боль в баранку гнула все, что есть…

В такую ночь мне захотелось есть.

 

Как будто я не здесь, еще — на воле,

Ну, где-нибудь в селе грузинском, что ли,

В каком-нибудь пиру Карло Каладзе...

Ведь может же такое показаться!

Так показаться, чтоб дымок мангала

Потек живьем, чтоб утварь замелькала,

Запахли травы, запестрела снедь...

И поняла я, что еще не смерть, —

Так только, может, самое начало...

Да нет, я и его не различала.

 

Я ощущала воздух близких гор

И свет снегов, наставленный в упор,

Как будто мне была благая весть...

Так в эту ночь мне захотелось есть.

 

2

Я лежу у окна. Это бывшая школа.

Снег кропит пустоту, льнет густеющий час,

И поверить нельзя в этой мгле невеселой,

Что когда-то здесь жил и бесчинствовал класс.

 

И что тополь больничный истлевшие тряпки

Листьев черных вот так же волок по стеклу,

И что все было правильно в миропорядке —

От урока к уроку, от стужи к теплу.

 

Дом напротив... Но нет, тот трехлетний от силы:

Швы промазаны черным — недавний фасон...

Что он делает, этот нелепый верзила,

Так вот в майке, в трусах, и пришел на балкон!

 

Снег летит на него. Но, не склонный к недугам,

Он неспешно с веревки снимает белье...

Вот уж подлинно сказано: всем по заслугам,

И ему, и тебе, и любому — свое.

 

Был здесь класс, да замолк. Дремлет бывшая школа.

Но внутри тишины звон еще не погас...

Мне не больно и благостно после укола,

За соломинку звука держусь я сейчас.

 

3

Нужно попробовать сделать усилие,

Чтобы увидеть сквозь черное — синее.

Это ведь, в сущности, мелочь, безделица:

Взять и надеяться, просто — надеяться.

 

4

Заступись за меня,

Как бывало, как вечно,

Как жила, мои детские беды гоня...

Перед роком иль богом,

Пред некто иль нечто —

Заступись за меня.

 

Отведи занесенную

Черную гирю

От весов ежедневного

Судного дня...

В том немереном,

Недоказуемом мире,

В где-то или в нигде —

Заступись за меня!

 

5

Все будет хорошо,

Не накликай, не хнычь.

Все будет хорошо! —

Победен этот клич.

Все будет хорошо —

Тверди себе, как йог.

Все будет хорошо:

Ведь главное — итог.

Все будет хорошо,

Умей заклясть судьбу!

Все будет хорошо,

Все бу...

 

* * *

И всё, что ты любишь,

И всё, что ты славишь,

С собой не возьмешь ты,

Покинешь, оставишь.

И небо сквозное

Над облаком белым,

И зори в ознобе,

И кровное дело,

И путь, что не пройден,

И век, что не дожит, —

Покинешь, оставишь…

Но счастлив, кто может

Обнять эту землю

Объятьем последним

И сердце свое

Ей оставить в наследье!

 

* * *

И это пройдет…

Ветхий завет

 

Сверхблаго, сверхчудо, мгновенье и год —

Кто первый шепнул мне: и это пройдет?

 

Уйдет без оглядки, к чертям, как циклон…

Откуда ты взял это, царь Соломон?

 

Сверхболь, сверхбеда, беспредел, безысход…

Не падай! Припомнил? И это пройдет!

 

Совсем. Непреложно. Явь ринется в сон.

Откуда ты знал это, царь Соломон,

 

Чтоб кинуть в столетья, в их черный черед:

И это, и это, и это пройдет.

 

Закон естества? Как Ньютонов закон?

Зачем ты открыл его, царь Соломон!

 

Сон

А сон такой: поля пусты,

В полях столбы крестами,

Торчат столбы, столбы-кресты

С распятыми Христами.

 

И крест к кресту, о, сколько здесь!

Иных знакомы лица,

Христы еще живые есть —

И жизнь, и мука длится...

 

И все. И я иду сквозь строй...

Сквозь сон мой, с притчей схожий.

И крест к кресту… А вон — пустой…

Помилуй, сыне божий!

 

Мне б подойти хоть к одному,

Смочить водой тряпицу…

А я иду и никому

Не подаю напиться.

 

Сквозь ночь иду, сквозь полдня тьму…

Иных знакомы лица…

И никому, и никому

Не подаю напиться.

 

* * *

О, Боже, волнения слезы

Мешают мне видеть тебя!»

Б. Пастернак

 

Бог мой, ты видишь ли сам меня

В этом больничном снегу?

Видишь, и крестного знаменья

Я сотворить не могу…

Видишь, Голгофой отмечена

Мглы моей жгучая муть…

Мне рассказать тебе нечего —

Ты мне шепни что-нибудь.

 

Реквием

О, лакримоза, ла-а-кри-мо-за…

Смычок взрезает

Тишь — без наркоза.

А голос в хоре!..

Во всем соборе

Стон — лакримоза! —

Прости, мой слезный,

Смертельна чаша

И малой дозой.

Лаакримоза…

От плит до шпиля,

Сквозь штиль и грозы.

Вы есть?

Вы были!

О, лакримоза,

Как плачет Моцарт —

Из славы вечной

Над травкой вешней,

Над бедной болью

И над собою…

Ла-а-кримоза!

Над чадной прозой,

Над тщетной спесью

В последней мессе.

Органный гром —

Над созревшим злаком,

Над мертвым львом,

Над живой собакой…

О, лакримоза,

Ла-а-кри-мо-за!

Сквозь все угрозы:

Прости, сладчайший,

Наш век кратчайший…

Твой лик неясен,

Ла-а-кри-мо-за!

Твой мир прекрасен

Сквозь наши слезы.

 

* * *

Иду, и снег под ногой тяжел,

И низкая в поле мгла,

Иду… А, кажется, слух прошел,

Что я уже умерла.

 

Бывает, слухи врут не вполне…

Спасибо плакавшим обо мне.

 

Иду, другие же — вон! — идут.

И я иду на виду…

Неужто я, неужели тут,

Сама по себе иду?

 

Иду в судьбой подаренном дне

К тем, кто выпросил его мне.

 

* * *

Открылась бездна, звезд полна…

Ломоносов

 

И тихо. В этой тишине,

Как с небом ты наедине.

Открылась бездна…Нету дна…

Наедине. А не одна.

 

* * *

Схвачен снег ледком немного,

И блестит под солнцем путь.

Далеко видна дорога.

Я иду. Прости. Забудь.

 

Вечер зимний. Тихий вечер.

За рекой собачий лай...

Белый путь едва намечен.

Не прощай. Не забывай!

 

* * *

День погиб, затих в тумане белом.

Не взывая ни к слезам, ни к мести.

Сам собой. Душа рассталась с телом

Видимо, им плохо было вместе.

 

* * *

Блаженно проснись, ощути,

Что вот оно, рядом, — творится!

Едва, понемногу, почти…

Блаженное, в тучке троится,

И свищет в блаженнейшей птице,

И в стрелке подходит к шести,

И светит в лицо… Ощути:

Блаженство! Как медлит, как длится…

Как свищет, блаженствуя, в птице,

И в стрелке — не дышит почти,

Замешкался день на шести.

И вот оно, рядом, — творится…

 

Блажен, для кого повторится.

 

* * *

Благодарите бога за талант,

Судьбу, когда горшки об вас не бьет,

А что не так ( ну где ж он, склад да лад!),

Великодушно им не ставьте в счет...

 

Сто раз спасибо, день, за резкий свет

И, небо, за безмерность, жизнь, за миг!..

А если что не так, чего и нет, —

То, может, зло таится в нас самих?

 

* * *

За какие такие заслуги

Это всё нам с тобою дано —

Сотен радуг скрещённые дуги,

Тысяч рек золочёное дно,

Да по мягкому полю дорога,

Уводящая в сизую глушь,

Да призванье хоть изредка трогать

Глухоту человеческих душ?

 

Поэзия

Не знаю, как она пришла,

В какой заснеженный денёк

Меня из дома повела

Петлями мартовских дорог;

 

В какой весёлый дачный день

В бору мне показала пень,

Сказав, что это сторож-дед

В дырявый пиджачок одет,

 

Что сказка спит в родном краю,

Что бродит дуб тропой лесной, —

Но тайну первую свою

Я ей доверила одной.

 

И первых радостей восторг,

И горечь первых злых обид

Связались ниткой первых строк,

Хоть их блокнот и не хранит...

 

Она, как старшая сестра,

У пионерского костра

Вела рассказ, мечте сродни,

Про волочаевские дни,

 

Про славу смертного пути,

Про шум знамён и скрип ремней,

Про доблесть двадцати шести,

Про юность матери моей.

 

Неудержимо, одержимо,

Хоть с каждым шагом путь трудней,

Как восходящий на вершину,

Я падала, но шла за ней.

 

И в самый чёрный день, когда

В мой дом молчком вошла беда,

И стоном застонала ночь,

И мне никто не мог помочь,

 

Никто не мог, никто не мог,

Ни плач, ни друг, ни врач, ни бог,

И всё, что было мило мне,

На белой стыло простыне,

 

Она сказала мне, коря:

— Ты веришь, что жила не зря?

А раз не зря, так надо жить,

Собрать тетрадь, листки сложить...

 

Не плачь, от слёз мокра земля,

Будь щедрой мужеством души,

Живи, его с другим деля.

Бери перо. Садись. Пиши...

 

Всегда, в мечте и наяву,

Она была судьбой моей,

И если я ещё живу,

Я тем обязана лишь ей.

 

То тихой флейтой, то трубой

Она звала меня с собой.

Я шла за ней среди камней,

Но всё трудней шагалось ей.

 

Как стёкла битые, звучали

Пустые, праздные слова...

Но так же, как тогда, вначале,

Я знала, что она жива.

 

Она жива необоримо,

Как буря в робком ветерке,

Как нива, что огнём палима,

Как вечность в тютчевской строке!

 

Пусть путь её от века труден, —

Она идёт, презрев покой,

Свою любовь к земле и людям

Неся на строгий суд людской.

 

* * *

Прости меня, моя гордыня,

За то, что гну тебя в дугу,

Что Слово, столпником в пустыне,

Обречь безлюдью не могу;

 

Что, примеряя Дантов профиль,

Средь вечных теней не кружу,

А по издательской Голгофе

Тебя, осклабясь, провожу.

 

Прости! Как я, средь зла срамного,

Средь поруганья твоего,

Прощаю собственное Слово,

Всю неприкаянность его,

 

Неосмотрительность, потери,

Блажь — целый свет вогнать в строку…

И то, как, в долгий век свой веря,

Оно мой, краткий, — гнёт в дугу.

 

Слово

Как дикий зверь, постигший хитрость лова,

Из-под руки уходит от ловца

Не для забавы брошенное слово

И прячется… под носом у слепца.

Иль, загнанное, чащей или топью

Укрытое, таится много лет.

Трещат под ним, ломаясь, перья-копья —

Молчит оно. Но знающий секрет

Уже рождён. Владеет лишь одно им:

Успеть! Сказать наперекор всему!

И слово слышит зов. И как ручное,

Идёт за ним… Теперь внемли ему!

 

* * *

Ты говоришь: заучивай уроки,

Закручивай прочней и круче строки.

А мне в твоём совете нету проку,

А я строку беру, как хлеб в дорогу,

Я, как птенца в ладонях, чуть касаясь,

Её несу… Отогреваю… Каюсь, —

Я ей подвластна, а она мне нет.

И было бы подобно оскорбленью

Лишь удивленье моему уменью

В глазах людских мне прочитать в ответ.

 

* * *

Да будет тебе в утешенье

Все то, чья судьба — натяженье.

Расслабь — и уже не струна,

Согни — и сосна не сосна.

Замкни — и погибла река,

Утешь — и провисла строка.

 

Строка

Голос автора, в чтенье и тёплый и влажный,

То шуршащий, как дождь, то поющий рекой,

То рыдающий... Голос! О, как это важно,

Чтобы он, как защита, стоял за строкой.

 

Тем страшней ей одной. Сколько нужно отваги,

Чтоб остаться на белой пустыне листа,

Пережить иронический шёпот бумаги,

Счёт страниц... Хорошо, если совесть чиста.

 

Типографская краска, солидность печати

Устоят на свету? Могут в год постареть!

Подрастает строка, и самой за себя отвечать ей,

И любить, и страдать, и в глаза человеку смотреть.

 

Разговор с тетрадью

Тетрадь моя в мелкую клетку,

Конторская книга, гроссбух,

В колонках, зачёрках, пометках —

Давай побеседуем...

 

— В с л у х ?

 

— Ну что ты прищурилась едко,

Казнишь?

Так ведь продыха нет?

Тетрадь моя в мелкую клетку,

Нужнейший мне в мире предмет...

 

— Н у, _з н а ю: _н е _л е н ь, м о л, н е _с п я ч к а

М е ж _н а м и: «о з л о б л е н н о с т ь _д н е й»,

З а б о т _т в о и х _п о л н а я _т а ч к а...

 

— Но я ведь прикована к ней!

 

— Д а _ с к а ж е ш ь: «и с т о р и и _ х а о с»

Д а _т в и с т _з а _с т е н о й, _н а _т р у б е...

 

— Нет, нет. Я не плачусь, не каюсь,

Я жизнь объясняю тебе.

 

— П р о _т о, _ч т о — к а к _о б у х а _п л е т ь ю,

Т ы _в е р и ш ь, н е _п е р е ш и б и т ь?

 

— Постой, твои синие сети

Могли бы уловистей быть. —

 

Да-да, не впервые страница,

Решёткой в крестах замерцав,

Вдруг глянет, как клетка, где птица

Побилась и смолкла в сердцах.

 

Да-да... Но не в прорву ж застолий —

К тебе я, всё бросив, бегу,

Тащу свои смуты и боли,

Ни знаком солгать не могу...

 

И всё тебе мало, всё — редко,

Всё — как бы преступница я...

Тетрадь моя в школьную клетку,

Не ставь мне так круто отметку...

 

— С т ы д и с ь! Г д е _ в с я _у д а л ь _т в о я?

С п е ш и! Н и т ь _у ж _б о л ь н о _т о н к а,

А _н у ж н о _у с п е т ь _д о _з в о н к а.

 

* * *

Я сбросила рифму, строфу распрягла,

Срывая постромки.

Я лист извела от угла до угла,

От кромки до кромки.

И вкрадчиво шли, полоса к полосе,

Обширные строки.

А я говорила: так делают все,

Всему свои сроки.

 

А мне говорили: давно бы пора,

Как жаль, что так поздно!

Век взрыва — он требует спешки пера

И емкости прозы.

А мысли! — нельзя, как плоты, их вязать…

И я развязала.

Но жгло! Ты умела короче сказать

Все то, что сказала.

 

Отринь, потесни, чтоб лишь нерв, только суть…

Спеши, это срочно!

Чтоб мог кто-то вот-вот начнущий тонуть

Схватиться за строчку.

И я принялась за избытки, концы,

Находки, детали…

И строки построились снова в столбцы

И к рифмам припали.

 

К странице

Жизнь одолела. Яро, истово,

Грызя, виня…

Утешь меня, страница чистая,

Утешь меня.

Встань между мной и сворой целою

Клыкастых дней,

Утешь меня, страница белая,

В глуши моей,

И словно иероглиф бедствия

(SOS! Крен и брешь!),

Прими, пойми, тетрадка детская,

Приди, утешь.

 

Втолкни в созвучий препирательство,

Строкой свяжи,

Не отпускай, не знай предательства,

Спасай, держи!

Прижми к лицу мне тишь древесную —

Лист студит лбы!

Как благосклонную и честную

Ладонь судьбы…

И если главного не сделаю

В глумленье дня,

Прости меня, страница белая,

Прости меня.

 

Но ты, что сто раз перечеркнута,

В помарках вся,

Иди, ступай, моя страница черная,

Мой SOS неся.

Живи, страница, строчку пестуя,

Ищи того,

В ком слышен первый прозвук бедствия, —

Утешь его!

 

Вдохновенье

Я в океане не была ни разу,

Я на Садовой весь свой век живу.

Но свежий ветер налетает сразу,

Чертя другим невидимую трассу,

И я плыву.

 

Здесь только даль,

Здесь только ширь и свет.

Здесь места нет для суеты сует.

Я вижу штиля хрупкое стекло,

Я вижу неба взмывшее крыло,

А бéрега — на сотни вёрст — нигде:

За горизонтом скрыты страны света.

Лишь по упруго выгнутой воде

Я ощущаю выпуклость планеты.

 

Но голос берегов, их властный зов,

Звучит во мне. Сперва ещё без слов

Зовёт вперёд и не даёт свернуть.

Как я люблю его,

Мой тайный путь!

В нём смысл существованья моего,

И лишь крушенье оборвёт его!

 

* * *

Маленьким мальчикам

я посвящаю стихи,

Маленьким мальчикам —

тем, что умны и лихи,

Маленьким мальчикам, —

тем, кому брать и вершить…

Этим и тем еще,

коим не выпало жить.

 

Маленьким девочкам

я посвящаю стихи,

Маленьким девочкам. —

тем, что востры и тихи

Маленьким девочкам. —

тем, кому звать и рожать…

Этим и тем,

коим более нечего ждать.

 

Часто смотрю я

в глаза стариков и старух.

Странно: я мальчиков, девочек

вижу вокруг…

Мир, если очень вглядеться,

подобен двору —

Вечно играет

все в ту же, все в ту же игру.

 

Мальчики, девочки…

Им бы побольше тепла…

Вот и хотела я.

Только, боюсь, не смогла.

 

Ироническое

Кто судит век, кто ловит час во времечке,

Кто ввысь идет по звездному лучу…

А я лущу лирические семечки,

Лирические семечки лущу.

 

Падет ядро, подсолнухи закружатся?

Не ведаю, мечтой себя не льщу.

Кому сукно, а мне, простите, кружевце…

Я их плету, как семечки лущу.

 

Груз эпопей, трилогий многотемьище

Подымут те, которым по плечу.

А я лущу лирические семечки,

Лирические семечки лущу.

 

И что мне век, и долго ли умеючи,

И риска нет…Легонечко лущу.

В микрорайоне нашем, на скамеечке…

И в звездной сини ноги полощу.

 

Поэт

Он вечный взгляд через «летейски воды»,

Он нервный Блок, дразнящий лунный лик.

Он переводчик шорохов природы

На смертный наш, на грешный наш язык.

 

Он еретик в петле, он прорицатель,

Он стон дороги под твоей пятой…

Он тучный Фет, брюзга и обыватель, —

Скупой старик с библейской бородой.

 

Он мальчик, заглядевшийся на птицу,

Оплакавший падучую звезду…

Беда земле, в какой он не родится, —

Никто не возвестит ее беду.

 

* * *

«Вот это мастер! Ах, как превосходно

Владеет он стихией языка!..»

Как мы щедры и жалостны. Свободна

От подданства стихия. И зыбка

Могущества случайная опора.

Поди владей им, русским языком!

Рождаются немногие, к которым

Он разве снисходителен. Тайком,

Бывает, сам — владыка стольких судеб —

Он партию затеет в поддавки,

Но, уступив, реванш возьмёт — остудит

Беспомощностью ухарской строки.

Нимало не прощает вероломства

И, если примет, только кровный труд,

Из болей боль... Забвением потомства

Карает лёгкой славы бренный гуд!

 

Поэтам-сверстникам

Нам говорят: в вас мало дерзости,

Нет хватки, чтоб не в бровь, а в глаз,

И с трудной посторонней трезвостью

О нас я думаю сейчас.

 

Да, мы взрослели очень медленно,

Нам даже опыт шел не впрок, —

Мы знали: кто-то злой и въедливый

В любой момент нас высечь мог.

 

Мы были тихими до святости

Детьми. Отважными детьми.

Мы век судили без предвзятости.

Судили? Мы?

Легли костьми

За все, что славили без устали.

Но мертвым — рай. Затих набат…

Мы до сих пор спиною чувствуем

Тех смолкших лет совиный взгляд.

 

И если прибранное нищенство,

Неброскость мыслей, робость фраз,

Как затяжное ученичество,

Еще порой треножат нас, —

Оттуда все.

И нету лихости

Судьбу за глотку взять рывком…

Но холод мертвенной безликости

В нас душ не вытравил.

Ни в ком!

 

Умение родиться вовремя —

Талант, какому равных нет,

Прийти, чтоб люди были добрыми,

Чтоб жаждали: «Приди, поэт!»

 

Но высшим жребием отмечена

Судьба пришедших в год лихой,

Чтоб разделить с тобой, отечество,

Слезу, строку и смертный бой.

 

* * *

Не нищий на кладбище истин,

Не инок в юдоли греха —

Гордец он, век тщащийся втиснуть

В прокрустово ложе стиха

 

Ф. Т.*

Был поэт неуверен в себе

И поэтому, только поэтому,

Не отважился удаль поэтову

Предпочесть осторожной судьбе.

 

Ну, а если б он знал, если б знал

(Он, стихий осязавший смятение),

Что над цензорской визой склонял

Неприметную голову гения, —

 

Не брести бы ему, не брести

Вечереющим днем в глубь столетия,

По законам российской поэтики —

До полудня б свинец обрести.

 

* Так подписывал свои стихи Ф. Тютчев

 

При чтении «Первородства»

Л. Мартынову

 

Марка типографская краска,

И клеек еще ледерин.

Но — книга распахнута:

«Здравствуй!» —

Друг другу

Мы с ней

Говорим.

И меркнут

Гримасы уродства

И вопли в стихающем дне,

И острое чувство

Сиротства

Почти пропадает

Во мне.

 

* * *

Памяти Н.А. Заболоцкого

 

Жил-был поэт, без титулов и званий.

Сквозь гул московский слушал гул лесной,

Вдоль чьих-то слав, крушений, притязаний

Брел, щурясь сквозь очки на бег дневной,

Где так в обрез всего: любви, бумаги,

И только стихотворцев — пруд пруди…

Где даже патентованные маги

Не могут снять стеснение в груди.

Где явственнее сказанное глуше,

А близко то, что в самой глубине…

Жил-был поэт. Он стал землей и стужей.

Но нам еще гореть в его огне!

 

* * *

Был старый сказочник

добрей

Своих печальных сказок

И в мир

царевен и зверей

Внес складный смысл развязок.

Всем посулил

сто лет в обед,

Приняв, что люди —

дети...

Но, говорят,

за много бед

Тот сказочник в ответе:

За то, что ты — не день, не год, —

Как шавку, правду гонишь,

Вот-вот он

лебедем

взовьет,

Твой квелый нескладеныш...

Или вон тот смешной рассказ —

Ведь он один виною! —

Что в разных землях,

в разный час

Металось за стеною:

 

— О, время голых королей!

Край хитростных младенцев!

Куда

от тупости твоей?

Ох, никуда не деться...

Безбожный выдумщик!

Все — в нем,

Обман возведшем

в принцип!

Вот так весь век теперь и ждем

Своих принцесс и принцев…

И чуда алчем!

А его

Небось и нет на свете...

Совсем?

Нигде?

Ни одного?

Читайте сказки детям!

Скорей! Не мешкайте!

Скорей!

Без чуда — как без глаза...

Был старый сказочник

мудрей

Своих веселых сказок.

 

* * *

…Там неукрашенным могилам

есть простор…

А. Пушкин

 

Любят писатели русские

Сельские кладбища…

Странные!

Что в них?

Погосты тарусские

Снились

Марине Ивановне —

Лечь под зеленые лапища

Шаткого, дикого кладбища.

Помню,

как сладивши с мелкими

Злобами,

с бренностью сладивши,

Плыл,

как корабль,

в Переделкине

Гроб Пастернака на кладбище.

В гору.

Меж клейкими ветками.

Медленно.

К вечному.

К ветхому.

Никнут букеты неброские,

Зори цветут

виноватые,

Гулко гудят комаровские

Сосны

над тихой

Ахматовой…

Над Святогорским, Тарханами —

Тишь. Да сугробы барханами.

Странные!

Что в них?

Засыпало

Ровно. Все славы и славищи.

…После того,

что им выпало,

Греют их мерзлые кладбища…

Холмиков

белые клавиши,

Стертых крестов указатели…

Издавна сельские кладбища

Русские

любят

писатели.

 

* * *

Литературу делают волы.

Жюль Ренар

 

Литературу делают волы.

Столпы искусства все как есть — поденщики,

Ломовики. Рояли и столы,

Резцы, мольберты — эк, вы тяжелы,

А горки круты... Но крушат их гонщики,

Летящие на высших скоростях,

Освистанные пулями и птицами,

Они рулят до ломоты в костях...

 

И суть не в том, что сыщется пустяк,

Чтоб в трех шагах от финиша разбиться им.

Разбиться — пусть! В ярме сломить хребет!

Но блуда не творить с холстом и словом!

Сто раз пропав, лететь на красный свет

И брать подъем с отчаяньем воловьим!

 

* * *

С годами медленней и реже

В певце святой огонь.

Ты сбавил скорость?

Неизбежен,

Неотвратим обгон!

 

Ослабнет стынущая лира,

Ослепнет ширь листа…

Ну что же, и чемпионы мира

Сдают свои места,

И властные любимцы рампы

Уходят на покой,

И краток век слепящей лампы,

И долог у слепой…

 

Нет, лире время не помеха —

Чушь, клевета юнцов!

Чем дольше звук, тем шире эхо,

Когда серьезен зов.

Лишь сдержанней и умудренней

И проще слог певца,

Всей мукой жизни повторенный, —

Он честен до конца.

 

Баллада о музыканте

Я странствую, хожу-брожу,

Живу игрой на дудке

И оттого принадлежу

К тем, чьи легки желудки.

 

Я ростом мал. И ввысь двора,

Как из глубин колодца,

Моя нехитрая игра

До ваших крыш несется.

 

Вон кто-то крикнул: «Молодец!»

А кто-то: «Голодранец!»

А кто-то заорал: «Малец,

Сыграй веселый танец!»

 

А где-то пискнули: «Лови!»

И шлепнулась монета,

А где-то: «Мальчик, о любви!»

А где-то: «Нет, не это!..»

 

А рядом, где чадит треска

И зло гремит посуда,

Со звоном — хлоп: «И так тоска!

Давай чеши отсюда!»

 

Я и хотел повеселей,

Старался, но случайно

На странной дудочке моей

Выходит все — печально.

 

И я пошел, покуда цел, —

Не первый, не последний...

Иду... Мой путь тягуч и бел,

Как луч звезды соседней …

 

Но, ох, как трудно мне шагать:

Тревожусь третьи сутки —

А вдруг вам будет не хватать

Моей протяжной дудки?

 

Фальк

Разомкнулось удушье асфальта,

И дохнула в нас на верхотуре

Мастерская художника Фалька

В подчердачной прохладе и хмури,

Где ребрятся, век полкам доверя,

В хвост полотна. И лица и травы,

Как тома, или тени в Преддверье,

Или очередь у переправы.

 

Но когда обращают их к свету,

К вам — смотрите —

Как с окон короста!

Мастерская… А мастера нету.

Мастерство да не знает сиротства.

 

Сквозь коричневость с серым —

Оттенок

Розов, желт.

И серебрян и скрытен.

Не дает и не ищет оценок,

Только просит:

Смотрите, смотрите!

 

Гость отметил:

«Да, пластика с темой

Не в конфликте…

Локальность сюжета…»

Вы смотрите! — содвинула стены

Многоуглая комната эта.

Где нелепость —

Рассесться, судача,

Перед тишью холстов этих тусклых,

Где так славно жила неудача,

Покровительница искусства…

 

Над Москвой-рекой, на голубятне,

Где не знали морей по колено,

Где, сочувствием кисти объяты,

Вздох и стебель уходят от тлена.

Где сам Фальк,

Как Ламанчский идальго,

На стене, близ Некрасовой Ксюши…

В мастерской у художника Фалька

Тишина.

Я ее не нарушу.

 

Сарьян

Разбушевались краски,

Просто с ума сошли.

Тянет жаром от красной,

Точно уголь, земли.

Синь, густая и маркая,

Каплет меж рыжих скал,

Желтая тропка, жаркая —

Ослик устал и стал...

 

Помидоры и персики,

Перцев огненные крючки —

Краски смеются дерзкие:

«Протрите, кричат, очки!»

Краски бунтуют: «Зрячие

Радостью жить должны!»

Краски текут горячие

На стену со стены.

 

Отягощают, как счастье,

И выпрямляют, как гимн…

В сером халате мастер

Входит к холстам своим.

Со стен к нему тянутся листья,

Рвутся из рам ручьи.

Он держит в руках не кисти,

А солнечные лучи.

 

* * *

Мастеровой не может не работать —

Он упускает тайну ремесла.

Он, как бедняк, пожизненную подать

Сверх силы платит ей. Нехваткой сна,

Усталостью, морщинами. И горе

Рискнувшему схитрить, проспать, надуть.

Потерян срок. И вроде тайной хвори

Оно приходит исподволь: чуть-чуть

Ленивей глаз, нерасторопней тело,

Тупее пальцы, в строчке больше слов…

Но, мастер, ты проигрываешь дело.

Ты будешь осужден! Начни с азов.

 

Поторопись. Бездельники налгали,

Что верящий в старание убог,

Чужд божества…Вздор! Боги обжигали

Горшки когда-то. Обожги, как бог!

Но поглотай и ты печную копоть.

Побей огню поклонов без числа…

Мастеровой не может не работать —

Он упускает тайну ремесла.

 

* * *

И вины их нет

В том, что розов цвет

Их пузатых щек,

А успех — не в счет.

Просто мягок хлеб,

Просто легок вдох,

Просто мимо идут грома...

Это — Бах ослеп,

И Бетховен оглох,

И Федотов сошел с ума.

 

* * *

Дар, дарованье, одаренность —

Дарованное… Но оно

Не в сонм богов приотворенность,

А то, что в нас отворено.

 

И даровавший, в вечном бденье,

Следит: блюдешь? Велик иль мал?

Не вверил злу, растленью ленью?

На чечевицу не сменял?

 

Глядит, твердит — удвой старанье,

Вино уйдет, коль худ сосуд.

Дар, одаренность, дарованье...

Судьба скора на самосуд!

 

Еще ты весь — удач свеченье,

В бреду побед... Но крут закон —

И к высшей мере пресеченья

Твой бедный дар приговорен.

Творец, проспавший день творенья,

Строитель, строящий на слом...

Все дарованья, все даренья —

Лишь бой на вздыбленной арене

С бездарностью в себе самом!

 

* * *

Ты в поля отошла без возврата,

Да святится Имя Твое!

А. Блок

 

Мне помстилось: в столетьях разубранных —

Сбор кумиров, стеченье возлюбленных,

 

Сход восславленных медью гекзаметров,

Съезд в терцины запаянных намертво,

 

Слет подъятых железными ямбами

И верлибрными дифирамбами...

 

Это было, скажу я вам, зрелище,

Резь в зрачках от него и теперь еще.

 

О, хитоны в ряду с кринолинами,

Дульцинеи в соседстве с Кориннами,

 

Голизна меж монашьими модами...

О, надменность увенчанных одами!

 

Всех со всеми! Блондинок с брюнетками,

Вхожей в эпос с воспетой сонетами.

 

А вопрос, к рассмотренью предъявленный, —

Чей певец был главней и прославленней.

 

Шум, шуршанье, насмешек скрещение...

Сильный пол был представлен там менее —

 

Малой стайкой, меж дамами кружащей.

От маркиза до наших совслужащих.

 

Счет побед вперебой с анекдотами...

О, случайность увенчанных одами!

 

Сколько было истрачено гения,

Чтоб увидеть их в чудном мгновении,

 

Чтоб зажечь возле лба неприметного

Белый обруч свеченья бессмертного,

 

Чтоб неслось сквозь житье-забытье:

«Да святится Имя Твое!»

 

* * *

Не читаю,

Не пишу,

Так сижу,

Наверх гляжу,

Где висят

Берез косицы,

Голосят спросонья

Птицы,

Где такая ясность

Есть —

Ни учесть

И ни прочесть,

Ни отбавить,

Ни додать —

Благодать.

Оттого

И не пишу,

Так сижу,

Наверх гляжу.

 

Звезда

Звезда, что прямо против нас

На небе весело светилась,

Однажды в поздний зимний час

Вдруг вздрогнула и... покатилась.

 

— Скорей! Я видела сама,

Она упала за дома.

Бежим на улицу вдвоём,

И мы в снегу её найдём!

Её не скроют ночь и тьма —

Ведь я же видела сама...

 

Но тих и пуст соседний двор,

Лишь, наклонясь через забор

И усмехаясь, как живой,

Фонарь качает головой.

 

И брат ворчит: «Вот ты всегда!..

Ну где ж она, твоя звезда?»

А я ответить не могу,

Он прав, мой брат, её здесь нету...

Лишь чуть заметны на снегу

Дрожащие осколки света.

 

* * *

Это же год неспокойного солнца —

Помнишь, писали и говорили?

Вспышки. И гибель в пространство несётся...

Вот мы Ярилу и разъярили.

 

Если светило и то неспокойно,

Кто ж нам покой на земле напророчит,

Может, с того эти чёртовы войны?

Впрочем, они и без солнца грохочут...

 

Вдруг да и правда, что луч убивает

Тех, в кого метит, тех, кому светит, —

Ведь беспокойство всё прибывает

На озарённой нашей планете!

 

Взрывы безумия, спеси лавины,

Первый топор и мудрёнейший стронций...

Ах, как мы любим валить наши вины

На плечи третьих, даже на солнце!

 

Может быть, солнце ещё оправдают,

Скажут потом: оболгали природу...

Небо, послушай, нам так не хватает

Доброго солнца, спокойного года!

 

О тишине

Не истомленную, не праздную,

Не обеззвученную тьмой,

Я тишину люблю цветастую,

Живую, птичью надо мной.

 

Не безнадежную, не гневную,

Не вздрагивающую от шагов,

А полноправную, полдневную,

В свеченье трав, в огне снегов,

 

В шуршанье чащ, дождей качании,

В простом спокойствии лица,

В сосредоточенном молчании

Мир создающего Творца.

 

Не ту, что стынет в скуке девственной,

А ту, что, полня день вокруг,

Закономерно и естественно

Родит и вскармливает звук.

 

* * *

Но защитите тишину,

Её осталось в мире мало,

В морях она ушла ко дну,

В горах — к снегам, за перевалы.

 

Забилась в темь и духоту

Последних чащ, но всё слышнее:

— держи её! Ату, ату!..

Стреляй, взрывай, круши!.. За нею!..

 

И гонят. И по всей земле

Охота кружит в ражем рёве.

И даже ночью, в сонной мгле,

В ушах не глушь, а грохот крови.

 

Всё разъярённей высоту

И недра рвут, как псы, моторы.

— держи её! Ату, ату!.. —

Хрипят радиостанций своры.

 

А что, когда, устав стонать,

Земля возьмёт и скажет людям:

— ну что ж, пора и совесть знать...

Ну, покуражились — и будет!

 

Тряхнёт — и вздох пойдёт ко дну,

Последний крик рванётся к звёздам...

Поберегите тишину!

Я это говорю серьёзно.

 

* * *

А эта страсть к небесной воле,

К большой воде, где синь и мгла, —

Она во мне не оттого ли,

Что я когда-то, в прежней доле,

Бродячим облаком была?

 

А эта боль (не жженье пули —

В подвздошье чувство острия),

Она во мне не потому ли,

Что, видно, и в меня метнули

Копьё средь прочего зверья?

 

В глуши времён... А эта тяга

К огню, а слух на дальний шаг,

А вечный страх, что темь и влага,

Беда, косящая из мрака,

Вот-вот погасят мой очаг...

 

О, нас гнетут тысячелетья,

В веках забытая родня, —

Недаром в снах летают дети,

Боль будит взрослых на рассвете

И дремлют старцы у огня.

 

Пусть жадное преодоленье

Себя досталось нам в удел,

Пусть всё учёней поколенья...

Живи, не меркни, удивленье,

С каким наш пращур в мир глядел!

 

Наука счастья

Французский доктор объяснял по радио

Науку счастья: «Дамы и месьё,

Доступен всем и прост рецепт её.

Учитесь. Регулярно и старательно.

 

Вот вас настигло утро. Как обычно.

Проснулись? У-лыб-ни-тесь. Просто так.

Не сдвинуть губ? Отсутствие привычки!

Учитесь улыбаться. Натощак.

 

Начните вы — и улыбнётся всё.

Учитесь счастью, дамы и месьё!»

...Он прав, француз, весьма непросто это,

Что б ни было, едва открыв глаза,

 

Вдруг улыбнуться шкафу и рассвету,

Тому, что в доме, и тому, что — за,

Тому, что было, и тому, что станется...

Но — пробуйте. Старайтесь. В ранний час

Пытайтесь улыбаться. И останется...

Мне научиться этому у вас.

 

* * *

Не волнуйся, не злись и не сетуй:

Огорченья, волненья и слёзы,

Как писали недавно газеты —

Предпосылки к атеросклерозу.

 

Меньше вспышек и нервного зуда,

Меньше спешек, одышек азарта!

И тогда будут крепче сосуды

И подальше инфаркт миокарда.

 

Счёт статистикой точно отмечен,

Что когда человеку не двадцать,

Всё трудней его мышце сердечной

За характер его отдуваться…

 

Окна настежь и насухо слёзы,

В лес вставай по грибы до рассвета...!

И не будет атеросклероза.

Так писали… Испробуем это?

 

Так писали … Испробуйте это?

 

* * *

О сердце, сердце человечье,

Как робок твой тревожный стук,

Как хрупок он, горяч и вечен

И как полно им всё вокруг!

 

Травой проросший камень храма.

И новый дом, и лист в саду

Несут в себе твой стук упрямый —

Земли отраду и страду.

 

Всех тяжелей твоя работа,

Нет передышки ни на миг,

Не смеешь сбиться ты со счёта

Ударов медленных своих.

 

Порой ты бьёшься через силу —

И через силу жить велишь —

Порой отбросишь тьму могилы

И вдруг от счастья заболишь.

 

Века уходят за веками,

А страсть твоя с твоей тоской

Живёт, бессмертным сделав камень,

И плачет песенной строкой!

 

* * *

Тяжкий день —

Ни таблетки не идут,

Ни настойки.

Очень грустно,

Не сделано,

Прожито зря.

Впрочем, может,

Не так, не совсем,

Не настолько.

Просто карта не шла,

А без карты нельзя

Впрочем, карта —

Подумаешь, экая важность.

С кем играть!

Просто, видно, сегодня

Высокая влажность

Оттого так особенно

И поэтому

Трудно дышать.

 

Кислородное голодание

Старый доктор сказал, погрозив в назидание:

Это всё — кислородное голодание.

Гипоксия. Она. От неё наши беды.

Тесный век, города, смрад, а воздуха нету...

 

Вот как намертво сходятся чёрные здания!

Кислородное голодание!

Голодание! Я голодаю! Спасите!

Кислорода мне, милые, принесите!

 

Изверженья кастрюль, чумный чад сковородок...

Кислородный прибор бы! Прошу кислорода!..

Пять часов уже мнётся и жмётся собрание,

Как он тянет, докладчик — всё клонится в сон...

Кислородное голодание

Душит зал. Кислорода бы им, Цицерон!

 

Рты разинули, видишь, как рыбы на суше.

Кислорода! Не в склянках, отнюдь не в подушках!

Кислорода живого хочу! Из природы:

Кислорода земли — кислорода восхода...

 

Ах, какой там! Уж здесь его начисто нету,

В этой клети надменного кабинета,

Где хозяин сверхважен, а дом — равнодушен,

Где безвинный мой день, как младенец, задушен...

 

— Подымайся! Твержу себе: вот уж и вечер

Изувечен... Вздохнуть бы. Не в силах и нечем.

Что за пляска в глазах? Шум в ушах иль рыдание?

Кислоро... Кислородное голодание.

Гипоксия. Она... И не слышали сроду?..

Уделите, кто может, глоток кислорода!

 

* * *

Ты дыши, дыши, дыши,

Ты дыши от всей души!

Чтоб, как дым, твоя усталость

Растворялась, разлеталась

В этой вечной, в этой горной,

В этой медленной тиши.

Ты дыши, дыши, дыши...

 

Воспаление лёгких

Где-то черпают жидкую кашу

Калоши,

Как пропойцу,

Декабрь до краёв развезло.

Тяжко шлепаёт в полночи

Поздний прохожий,

Шаг звучит

Утомлённо и зло.

 

Воспаление лёгких —

Обычная штука.

Тридцать девять и семь

Для детей — пустяки!

В пятый раз пневмония?

Холодные руки,

Да огнём отдаёт

От щеки.

 

Врач сказал: не волнуйтесь,

Послушайте сами,

Просто ухо к спине

Приложите плотней —

Слышно вам,

Будто хлюпает снег под ногами?..

Не везёт нынче

Дочке моей.

 

Головою обмотанной

Лампа кивнула,

Да машина прошла

На садовом кольце…

Ночь мятущимся хаосом

В окна пахнула,

Тень ресниц

Колыхнув на лице.

 

Эту волглую талую мглу

Ненавижу.

В ней спасенья — не жди,

В ней не видно ни зги, —

Эту мир захлестнувшую

Серую жижу,

Небо, полное

Чёрной дрызги!

 

Воспаление лёгких

Сегодня у мира…

Где-то хлюпает снег,

Где-то шамкает тишь…

И, громоздким дыханьем

Наполнив квартиру,

Ночь хрипит мне в лицо:

— ты не спишь?

 

Я не сплю, я сижу.

Я рассвет караулю.

Я мечтаю, чтоб утром

Зима началась,

Чтобы ночь эта,

Словно свистящая пуля,

Мимо нас

Пронеслась.

 

* * *

Врач меряет глазное дно

И утверждает: всё нормально.

Глазное дно, но что оно,

Измеренное не формально?

Где — на мели, во глубине,

Чьим глазом донный мрак измерен?

Глазное дно — внутри, вовне...

Слаб акваланг и труд безмерен.

Глазное дно... Страшней всего

Разбиться взглядом об него!

 

* * *

Есть новые таблетки: от печали.

Вас ими доктора не угощали?

Одна пилюля (ноль четыре грамма)—

И ни тревоги, ни тоски— ни грана.

Прекрасные таблетки: для покоя.

Снимают беспокойство, как рукою,

Спасают от бессонниц и предчувствий...

Не пейте их, Служители Искусства!

 

* * *

К перемене погоды

Кричат петухи,

Белой байкой испода

Вверх лежат лопухи.

К перемене погоды

Вопит воронье...

По какому же коду

Узнают про нее?

 

Про канун перехода,

Зигзаг, поворот...

К перемене погоды

В стойлах мечется скот.

И у нас (видно, годы

Вступают в права)

К перемене погоды

Тяжела голова,

И внутри тебя кто-то,

Как битый, скулит...

Может, в теле природы

Тоже что-то болит?

Может, боль эта сроду

Живому дана —

К перемене погоды

Только явней она!

 

* * *

Странной логикой мир наделен:

Подтверждаются — худшие предположенья.

Уменьшаются боги — при их приближенье.

Странной логикой мир наделен.

 

Злыдень крепок в кости. И тупица.

А талант — неживучая птица.

Странной логикой мир наделен.

В нем трудна правота. В нем слоновая кожа

На бессердье. В нем страсть с сумасшествием схожа.

 

Странной логикой мир наделен.

Этой логике цепкой и лживой

Бой объявлен! Покуда мы живы?

Странной логикой мир наделен.

 

Вон над всей этой странностью странной

Лист последний, промокший, багряный

Закружил… Краше первого он!

Странной логикой мир наделен.

 

* * *

Но власть — она таинственно, однако,

И есть иная, высшая ступень.

Есть власть над словом и над нотным знаком,

Над воздухом, творящим светотень,

Над камнем, обретающим значенье,

Над ходом внутриатомных смещений…

И эта власть — над временем. Она

Вне узурпаций: чересчур трудна.

 

* * *

Я всех пытала удивленно:

Какое время — время Оно?

Кто Он такой? Куда исчез Он?

Мне отвечали, но нечестно,

Туманно, неопределенно,

Уклончиво мне отвечали —

«Давным-давно, во время оно...»

Ох, эти взрослые печали,

Ох, эти детские вопросы!..

Уж больно резок спад откоса,

Уж больно быстро вниз со склона...

Давным-давно, во время оно!

 

* * *

У времени всегда свои любимчики,

Оно на редкость щедро к фаворитам.

Но время — день. Года уже забывчивы.

А век, посмотришь, все перекроит он.

 

История не часто блещет верностью

В пристрастии к задаренным и толстым —

Распятых на голгофе современности

Она купает в нежности потомства,

 

Которое и круто и запальчиво

С живыми, в подведении итога, —

Взрезает высь ракетами Кибальчича

И плачет над безумием Ван-Гога.

 

* * *

Я странной хронологии

Держусь:

То год, как день,

То час, как век,

Тяну.

Сто тридцать лет тому,

А я сержусь

На Тютчева

За первую жену...

А ялтинских

Промозглых зим

Озноб —

Печаль какая

В чеховском дому!

Да можно ль так!

Скорей скажите, чтоб

Несли огня —

Впотьмах нельзя ему!..

Но этот,

По ту сторону стола.

Глумящийся!

В лицо!

Средь бела дня!

Вот он —

Живой.

Он может много

Он

Временем

Отрезан

От меня.

 

* * *

Мы обложены с детства данью

Непрерывного ожиданья.

Сперва ждём праздников,

Позже — лета,

Каникул, праздности

У моря где-то.

 

Ждём чьих-то писем,

Чьих-то звонков,

Великих мыслей,

Лавровых венков.

 

Ждём завершенья

Исканий трудных,

Ждём возвращенья

Мгновений чудных.

 

Ждём. И с трудом

Стрелки время вертят…

А в сущности, смерти ждём,

Или — бессмертия?..

 

* * *

Как будем мерить время,

Растраченное со всеми?

Чем будем мерить время,

Изношенное поврозь, —

Грехами или веками,

Битыми башмаками,

Петыми дураками,

Мерой удач иль слез?

Ох, этот путь друг к другу

Сквозь всю квадратуру круга,

В Пензу через Калугу,

Ощупью в двух шагах...

Эта дорога в Мекку,

Сужденная человеку,

Когда не прибавит веку

Для поздних молитв Аллах!

 

* * *

Куда оно делось?

Куда ж оно делось?

Недавно — вчера ведь! —

Леталось, и пелось,

И плакалось…

Свет ослепляет окно…

Вчера — это, в сущности,

Очень давно.

 

* * *

Как страшен день без тени, без следа,

Бесхитростный, как подтвержденье правил,

Который не придумал, не прибавил,

Звезд не сорвал. Расстрелян без суда.

 

Сквозной, как прочерк. Прожит — сутки прочь!

И за живых ему схватиться нечем ...

Ни замыслом, ни строчкой не отмечен,

Вот он глядит, переходящий в ночь,

Верхушки мнет остатками огня

И правосудья требует с меня.

 

* * *

Похрустывают косточки минут

Под сапогами бешеного дня.

Потрескивают. Будто хворост мнут

В печи, за створкой, щупальца огня.

 

Позвякивают. Мимо. Как дожди.

Посвистывают. Как песок из рук.

Покалывают. Мелко. Как в груди...

Но день велик. И в нем есть главный звук.

 

И если жить, так надо жить, как Крез.

Не меряно. Наотмашь. Не в обрез.

 

Так и живем... Но вдруг ожжет, как кнут:

Похрустывают косточки минут.

 

* * *

Часы частят не в такт,

Часы стучат вразброд:

Там сзади, тут вперед,

Те — этак, эти — так...

И шут их разберет,

Кто честен и кто врет!

 

А в доме — разнобой

(Где прочность, где основа?) —

Будильник рвется в бой:

— Оглохли? Полвосьмого!.. —

И снова: — Полвосьмого…—

Кряхтит над головой,

Как дряхлый домовой,

Понятный с полуслова.

 

Но так не в тон эпохе

Его стенные вздохи!..

И только на руке

(Вблизи — как вдалеке)

Неслышное скольженье —

Сложенье, умноженье;

Не ведаешь его,

Как пульса своего...

 

Часы частят не в такт,

Часы стучат вразброд,

И этак или так,

А время все идет...

А в доме разнобой:

Сто раз их сверь — и снова...

Что меряться с судьбой?

Вставайте — полвосьмого!

 

Бьют часы

Бьют часы…Кого? Зачем?

Бьют за что, скажите?

Бьют часы — четыре, семь:

Всем, всем, всем — спешите!

 

Бьют меня, тебя, его:

Что ты спишь доселе?

Бьют за то, что ничего

Сделать не успели.

 

Бьют не в бубен, бьют в набат

Бьют тревогу грозно…

«Торопитесь, говорят,

Завтра — будет поздно!»

 

Бьют подъем и бьют отбой,

Бьют отъезд и встречи,

И яснее этот бой

Самой ясной речи.

 

Бьют часы. Жесток их бег.

Точно их движенье.

Мчится время… С ним весь век

Мы ведем сраженье.

 

Хочешь победить в бою —

В жизни сделать что-то?

Бьют часы… Всю жизнь свою

Я боюсь их счета…

 

Сегодня

Всего лишь? —

целый час!

(И тот бы кто не отнял.)

Ах, милый, есть у нас —

Сейчас,

теперь,

сегодня!

Поденка, льни к огню,

Игрок, не помни правил...

И срок — то

равен дню,

Но день —

он жизни равен.

Дни, утра, вечера

Шагают

сотня к сотне.

Не завтра за вчера —

Сегодня

за сегодня!

Вчера — уже давно,

А завтра — если будет...

Сегодня!..

Лишь оно

И празднует, и судит.

Сегодня...

Лишь его

Мы топчем в давке плотной.

Да что в нем?

Ничего!

Сегодня, как сегодня.

И гоним: впереди

Ждут дни

крупней, прекрасней...

Сегодня!

Погоди,

Не уходи,

не гасни!

 

* * *

Рассеянный свет

И рассеянный день,

Забыл, что прошел,

И опять состоялся —

На памяти листьев и трав

Настоялся,

Рассеянно глянул

Сквозь прожитость лет

И канул,

Как будто живых

Убоялся.

 

* * *

В нарядный день,

В парадный день

И без меня — хоть пруд пруди…

И в праздный день,

В твой красный день,

Не торопи меня,

Не жди.

День — дребедень,

Тень на плетень, —

Бегут, как по воде круги…

Оставь меня

На черный день,

Про черный день

Побереги.

 

* * *

Синевы воцаренье

В блеске туч и лучей,

В тяготенье к паренью —

Поверх мелочей.

Обобщенье в единость

Солнца, снега, воды…

На бессмертную дивность —

Горсть смертельной беды.

 

* * *

Пришло ниоткуда,

Ушло в никуда.

Казалось, что чудо

И что — на года.

Качнуло запруду,

Рванулась вода…

Забудешь? Забуду,

Чтоб помнить всегда.

Казалось, что чудо

И что — на года…

Пришло ниоткуда,

Ушло в никуда.

 

* * *

Цифр и схем торжество —

Жизнь смурна и превратна...

Никогда, никого

Не зовите обратно

Обратимость — вранье,

Суть движенья злорадна,

Ни его, ни ее

Не отдаст вам обратно.

Вечный счет: кто— кого!

Боль — нечетна, некратна,

Ни ее, ни его

Не отпустит обратно.

Время рвется, слепя, —

Битва, подвиг твой ратный...

Ни других, ни себя

Не зовите обратно!

 

Цветы

И тот, кто не видел её годами,

И те, что с ней рядом бок о бок жили,

Все к ней сегодня пришли с цветами

И молча к ногам её их сложили.

 

Стояли торжественные корзины

От старшего сына, от младшего сына…

Плача, склонялась над ней невестка

(Та, что не раз отвечала дерзко)

И шапки махровой сирени белой

Бралась перекладывать то и дело.

 

И внук, что ленился очки подать ей,

Свежие листья ей клал на платье.

И подобревшей рукой соседка

Вдруг положила хвойную ветку.

 

Люди кольцом стояли в печали.

Плакали, думали и молчали.

Стыли от стужи цветы живые —

Так много их у неё впервые…

 

А если б она их увидеть могла бы,

Взять, разобрать и поставить в вазы,

Может, из сморщенной, старой, слабой

Стала б красивой и сильной сразу.

 

И мне захотелось уйти из круга,

Сказать, что все эти букеты лживы,

И крикнуть: «Дарите цветы друг другу

Сейчас, сегодня — пока мы живы!»

 

* * *

Живые питают к живым непочтенье.

Живой — как и я, те же щи на бегу,

И мерзнет в мороз, и краснеет в смущенье —

Что ж может он мочь, чего я не могу?

 

Как смеет?.. Да кто он?.. Нелепое имя…

Вот так, ничего, пусть не лезет вперед!..

Живые не век остаются живыми,

Живых не спросясь, их бессмертье берет.

 

И жадной оравой историки рыщут

В запутанном мраке обидных годов,

Тревожат останки на кладбище нищих…

И спорят заносчиво сто городов

За право назвать его сыном иль гостем…

Обрывок строки, партитуры, холста,

Хибары, мансарды, чернильницы, трости…

Музеи, музеи — их бедствий места!

 

Огни юбилеев… Президиум… Тонкий

Ученый доклад… Неизвестный портрет…

Что делать бы им, благодарным потомкам,

Когда б не ошибки отславивших лет, —

Кому поголовную нежность, всеобщий

Восторг свой несли б они, душащий их?

Живые питают доверье к усопшим…

Простите живых!

 

В минуту душевной невзгоды...

Как лица идущих суровы,

Как выступы неба нависли...

Скажите мне доброе слово, —

Внушите веселые мысли.

 

Скажите мне доброе слово,

Случайное «Здравствуйте» — что ли...

Вот вы — не похожи на злого,

А как нечувствительны к боли

 

Чужой!

Вдруг слабеют основы

Внутри... Ну куда ж вы спешите?..

Скажите мне доброе слово...

Скажите мне слово...

Скажите.

 

Нежность

Вот плетется он по синим лужицам,

Маленький, как ласка и хорек,

То вдруг в самой давке обнаружится,

То, ищи-свищи, пропал зверек.

 

Сложно с ним. Он рвется в дом с поспешностью

И бежит — запри хоть сто раз дверь!

Прихотлив и тих. Прозвали Нежностью.

Трудно культивируемый зверь.

 

То скулит, один оставшись надолго,

То при всех вас схватит (эх, зверье!),

Душит он, и сквозь слезу, сквозь радугу,

Каждый видит, как под смерть, — свое.

 

Как его уймешь! Одни с ним маются.

А другие — этим жизнь легка —

Тихим браконьерством занимаются,

Убивая этого зверька.

 

Чего пожелать тебе?

Смотри, с какой юной, весёлой силой

Сыплется светлый душистый снег…

Чего пожелать тебе, самый милый,

Самый нужный мне человек?

 

Неба в алмазах, горного ветра,

Огненных зорь над свинцом морским?

Чего пожелать тебе, самый щедрый, —

Жизнь положивший к ногам моим?

 

С лёгкой душой, как бывало, мерить

Вёрсты лыжнёю в лесном краю,

И, может… чуточку больше верить,

Верить — ты слышишь — в любовь мою?

 

Кружится снег над двором, над домом,

Пухом лежит на ограде — резьбе…

Земляк мой, сосед мой, друг незнакомый,

Чего в эту ночь пожелать тебе?

 

Славы, удачи, согласья в доме,

Силы для будних нелёгких дней?

Денег, покоя? А кроме, кроме?..

Крыльев могучих мечте твоей!

 

Праздничных красок, праздничной страсти,

Праздничной радости в час труда,

Веры, безудержной веры в счастье,

В новые будущие года!

 

Верь, если даже твой год был труден,

Если немыслимым день бывал…

Счастья вам, счастья вам, счастья, люди,

Незаходящего счастья вам!

 

* * *

Здесь маленький домик

И сад небольшой.

Что делаю я?

Отдыхаю душой.

Что делаю я?

Забываю.

Что делаю я?

Уповаю.

На что?

Да на что здесь ещё

Уповать —

На всё,

Что мне может помочь

Забывать.

 

* * *

Есть в святости чужой души,

Твоей души,

В её застое и покое,

Такое,

Как в лесной глуши,

В слепой глуши,

Дремучее и вековое.

Оно опаснее греха,

Сильней греха,

И притягательней порока.

Оно — как зов через века,

Сквозь все века,

Пустыни,

Жаждущей

Пророка.

 

* * *

Молчу.

Не то чтоб не умею

Сказать…

Не то, что б не хочу.

Молчу

От ярости,

Немею

От нестерпимости…

Молчу.

 

* * *

Все обойдется в лучшем виде.

Не спорь. Дыши. Прими урок.

Выходит срок любой обиде,

И жизнь — длинней, чем этот срок.

 

Пообомнется, поостынет

И вдоль пойдет — не поперек...

А там беде или гордыне,

Чему-нибудь да выйдет срок.

 

И отодвинется. Отыдет.

Отбередит. И, тратясь впрок,

Не снизойдет к былой обиде

Душа... Но дай, но дай ей срок!

 

* * *

Обида! Злой спиной

Загородила свет.

Да не спиной — стеной,

Сплошной — и щели нет!

 

А тесно — кирпичи,

Впритык, вокруг, подряд…

Ты в них, как жар в печи

И как в стволе заряд…

 

Ты в ней, она в тебе —

Обида!.. Гуд внутри.

Вот-вот (назло судьбе!) —

Гори, гори, гори!

 

Взорвет, чтобы потом

Пошло корежить, жечь…

И там, где раньше дом,

Торчала только печь,

 

Да ветер сыпал гарь,

Как черную крупу…

Обида! Вверх ударь

И — вылети в трубу!

 

* * *

Когда, едва сочась

Над хаосом и бредом,

Мерк тот, мой бедный час, —

В каком лишь ты не предал.

А прочим — смех был в смех,

Грех в грех — по общей схеме…

Как я жалела тех

Тогда, кто предан всеми.

 

* * *

Злопамятству

не жертвую ни дня —

Забыть

и непростительное

зло.

Простить?

Прощу.

Простите вы меня!

Мне с памятью —

с недолгой —

повезло.

Забыть. Сполна.

Отходчивость — не спесь.

Враз, сгоряча...

Гневлива?

Не гневи!

Забыла?

Так на то она и есть

Отходчивость!

И в гневе

и в любви!

 

* * *

О, проклятое миром одиночество,

Безвыходная мера наказанья, —

Пустыня, исторгавшая пророчества,

Приют, где зреют вечные писанья,

Та пустота, где глохнет слабый мозг,

И слышит гений голос трав и звезд.

 

* * *

Это от холода, только от холода

Губы, совсем как лёд.

Вон и над крышами льдышка отколота —

зябко плывёт.

Это от холода, верь мне, от холода

Стынут в глазах фонари.

Только бы холод тот, шёл, моё золото,

Не изнутри!

 

* * *

Щит выбит,

Выпал меч из рук,

Трубят рога...

Нет злей врага,

Чем бывший друг,

Нет злей врага!

Средневековье, вздор, испуг —

На дурака!

Как это можно:

Бывший друг,

Кто — злей врага?

Века... года...

Нет-нет да вдруг

Хлестнет строка:

Нет злей врага,

Чем бывший друг,

Нет злей врага!

 

* * *

Друга предал друг.

За пшик. За хлам.

Тот ему: «Иуда!»

В пропасть лестницы...

Но швырнул серебреники

В храм

И с тоски Искариот

Повесился

Два тысячелетия назад.

А прощенья нет и нет

Покуда.

А пролеты

Все еще гудят —

Двадцать сотен лет

Вослед:

«И-у-у-да!»

 

* * *

Будь непутёвым или путным ты —

Едино. Тем же бесом меченный,

Сперва кричишь: спеши, запутывай!

Успеем, разберёмся к вечеру!

 

И вот, когда клубок, как валяный,

И разобраться нет возможности,

И ты, спелёнатый, поваленный,

Внутри клубка взываешь: ножницы! —

 

Чертовски долго время тащится,

А дьявол самой адской выпечки

Твердит: теперь весь век оставшийся

Сиди, распутывай по ниточке!

 

* * *

Мстительна сущность вещей и зла:

Спасу нет — чуть начнись!

Хлеб с маслом, падая со стола,

Падает маслом вниз.

 

Часто твердили мне: снежный ком

Под гору — не сдержать.

Одно к одному и всё кувырком,

Не повернуть вспять.

 

Крикнул бы, что ли, — была не была —

«Насмерть прибью, вернись!»

Только махнул: «Э-э, хлеб со стола

Падает маслом вниз...»

 

* * *

Сперва живем, не замечая будто

Мы, маленькие, тела своего.

Потом, прозрев, осознаем как чудо

И силу, и красу, и власть его.

 

И выжимаем скорость в жажде риска,

Грехи ему прощаем — жить так жить! —

Пусть изменяет всем, не примем иска

(Нам только б не спешило изменить!),

 

А как пойдет — зовем врачей, решая

Пилюлями неверность побороть...

Но с каждым днем, все меньше утешая,

Все больше нас печалит наша плоть.

 

И под конец, поверив превращенью,

Живем, враждебны телу своему,

К себе самим скрывая отвращенье

За бесполезной жалостью к нему.

 

И только дух, ожесточенный в знанье,

Напрягся весь — в виду не наших лет,

А будущих — причуда мирозданья,

Истаявших миров посмертный свет.

 

Четверостишия

 

I

Прошло, ушло... Свежо преданье...

И явны, коль мы их сличим,

Преувеличенность страданья

И незначительность причин.

 

2

Жизнь то торопится, то длится

В слепом коловращенье дней,

И лица вытесняют лица

Из памяти моей.

 

3

Пойми одну простую истину:

Все окупает, искупает

Вот этот свод сквозящий лиственный

И синь, что в щели проступает.

 

* * *

Снег под ногами цвета

Пересинённых простынь,

Люди идут с работы,

Люди идут домой,

Люди идут с работы —

Думаешь, это просто?

Это большое дело —

Круг завершить дневной.

 

Галки кричат на крышах,

Сумерки лица лижут…

Свет, фонари, зажгите,

Окна, проститесь с тьмой!

Люди идут с работы

В Раменском и в Париже,

И по моей Садовой

Люди идут домой.

 

Чувствуешь, что за сила?

Снег всё темней и дымней…

Слышишь, как льётся топот,

Словно прибой морской?!..

Это идёт с работы,

Воздух вдыхая зимний,

Праздничный и усталый

Труженик — род людской!

 

* * *

Я люблю эту улицу

Вечером,

Ближе к ночи.

А в реве дня,

Вся всклокочена,

Переверчена,

Мчится улица

На меня.

Самосвалов

Порожним грохотом,

Ста надсадных сирен

Вытьем.

Дребезжащим, визжащим

Хохотом

Тормозов

Над моим плечом.

Я люблю эту улицу

Вечером,

Только в самую поздноту,

Чтоб умытый асфальт

Отсвечивал

Красным, рдеющим на лету.

Чтобы липы ступали

Около

Чуть покачивались листы,

Чтоб далекое,

Ох, далекое,

Проступало из темноты.

Чтобы те,

С кем не будет встречи нам,

Как живые,

Все шли и шли…

Я люблю эту улицу

Вечером.

Фонари бы скорей

Зажгли!

 

В сумерках

Скудеет, немеет —

Явь сходит на нет...

Но сумрак имеет

Свой, сумрачный, свет.

В нем — чахлом и грозном —

Край сосен и мхов

Стал бронзой

В зеленой патине веков;

Стал сизым бескровьем

Старинным литьем;

Забытым надгробьем

Над чьим-то бытьем;

Стал пустошью долгой,

Землей без примет,

Химической колбой,

Где воздуха нет.

Но купол надколот,

Высь в прорезь глядит;

Поверженный колокол,

Тронь — загудит...

Сквозь черные ветки

Смотрю в темноту,

А видно — как редко

На полном свету.

 

Моему соседу

Дом напротив, и в нём окно —

Я давно замечаю это —

До рассвета освещено

Низкой лампой, зелёным светом.

 

Угол комнаты, да портрет.

Да хозяин за шторой белой —

Столько зим они, столько лет…

Я всегда разгадать хотела:

 

Чем он занят, тот человек?

Люди спят, а ему не спится…

Утихает и гул и бег,

И редеют огни и лица.

 

Что он пишет, вот так склонён?

Ищет что? Как даются строки?

Что замыслил — успеет он?

Ах, как коротки наши сроки...

 

Ходит по дому тишина,

Дышат сны широко и мерно,

Спит за стенкой его жена,

Недовольная им, наверно…

 

Алчной мысли бессонный жар,

Ярость битвы с упрямым словом!..

Тонет лампы зелёный шар

В папиросном дыму лиловом...

 

Кем бы ни был ты, мой сосед,

И какой бы ты труд ни начал,

В поздний час, выключая свет,

Я желаю тебе удачи!

 

* * *

Ночной огонь в зелёном абажуре,

Настольной лампы негасимый свет…

— не спишь?

— не сплю.

— дежуришь?

— да, дежурю:

Несу за человечество ответ.

 

Так меж собой столетия подряд

Светильники ночные говорят.

 

Стихи о ночи

Знал ли тьму ты черней, чем в полярной ночи,

Ночь — страшнее любого проклятья?

В ней ночник, как лампада, качает лучи

Над застывшей сугробом кроватью,

 

У такой вот постели вдвоём с тишиной

Ты сидел, от тоски костенея?

Полутень-полузвук, полушорох ночной

Ты ловил в напряженье над нею?

 

Ты пытался до боли в зрачках различить

Ледяной простыни колыханье,

Ухватить ускользавшую тонкую нить

Затухавшего рядом дыханья?

 

И когда ты, казалось, навеки оглох,

Погребён немотой непробудной,

Как спасенье, скажи, ты угадывал вздох,

Тот единственный и многотрудный?

 

Если нет, значит, ночь ты спокойно встречал…

А вот мне, чтоб справляться с тоскою,

Чтобы жить на земле, чтобы спать по ночам,

Нужно верить в дыханье людское.

 

Элегия

Соскучившись по небу и воде,

Вдоль набережных я пошла.

Висели

Большие облака, и кое-где

Меж них большие просини пустели.

 

Вовсю тянуло холодом с реки,

Вились в Нескучном рыжие клоки,

И отставных речных трамваев краска

Белела неприкаянно и праздно.

 

Я шла и удивлялась:

как бесследно

В нас прошлое — ни дыма, ни огня…

Как здесь когда-то плакала я!

Бедной,

Казалось мне, что нет бедней меня,

 

Что клином свет, что рухнул свод, что в воду…

Уходит боль. Ни дыма, ни огня.

И если жаль чего — теперь, к исходу, —

Той, маленькой, что плакала.

Меня.

 

* * *

С младенчества вошло оно в меня,

Соседство катастрофы, охлест вскрика, —

Я не страшилась грома и огня,

Я вздрагивала в сумерках от скрипа.

 

Пугалась опозданий — не дойдет!

Не доверяла спящим: ой, не дышит!

Вся прочность и устойчивость вот-вот,

Казалось мне, падут, взломав затишье...

 

Жизнь подтвердила правоту мою

С одной поправкой, с уточненьем малым:

Обвал висит, мы где-то на краю,

Но мудр пренебрегающий обвалом.

Философ... Я завидую ему

И…вглядываюсь в скрипнувшую тьму.

 

* * *

Я шла в толчее по Арбату.

Осеннее небо давило,

Как бремя. И плакать хотелось.

Но вдруг чей-то голос веселый:

— Вы любите бублики смаком,

Горячие бублики с маком? —

А он ей в ответ: — Обожаю,

Особенно с маслом и сыром! —

И мне захотелось смеяться,

Мне бубликов с маком хотелось.

Я шла в толчее по Арбату…

 

Вы любите бублики с маком?

 

Вальс

Ясно помню — чуть с усмешкой

Говорилось мне под вечер:

Кончен бал, погасли свечи...

Время спать, поди, не мешкай!

 

Кончен бал... Какой он с виду?

Свечи — в лампе? — сто и двести...

Не смешно. Как раз обидно.

Не кончайся, бал, воскресни!

 

Кончен бал... Пошли заботы...

Ох, как быстро свечки тают!

Часа, года не хватает,

Тянет кто-то, гонит кто-то...

 

Подожди, смотри, ведь лето,

Каждый лист прогрет, просвечен...

Благодать! И только где-то:

Кончен бал, погасли свечи.

 

Моему телефону

Что ты так безнадёжно затих, телефон?

Что-то спуталось в клеммах твоих?

Или дождь клонит в сон?

Что за спячка, мой чёрный зверёк?

Лапой ухо прикрыл поперёк,

Чёрным носом поник.

Дождь нацелился в нас напрямик.

Что с тобой?

Разомкнулся контакт? Где и как?

С кем контакт?

С белым светом? Когда?

Бьёт дождей чехарда.

Домокает октябрь.

По ошибке хотя б

Отзовись!

Заглуши ветра свист.

Чтобы голос возник.

Пусть чужой, пусть иных

Ищет он…

Зазвони, телефон.

 

SOS

Всё молкнет. С ходу, сразу.

Баян и грохот джаза,

Стон жалоб, хор нотаций,

Грызня радиостанций —

К дыханию эфира

Льнут жадно уши мира.

 

И мгла, как лошадь в шорах,

Косит на каждый шорох.

Вот так, три раза в сутки,

Ждёт, затаившись в жуткой

Тиши, включив все средства,

Земля. Ждёт знака бедствий.

 

Ждёт вопля вод и суши:

«спасите наши души!»

Ждёт, обратив радары

На дымных бездн провалы,

Готовая на помощь

Сквозь полдень и сквозь полночь.

А если это рядом,

За стенкой —

Вздохом, взглядом,

Молчком — не криком в уши?..

Спасите наши души!

 

Внимательнее слушай.

 

* * *

Ох, страсть выяснять отношенья —

Всё чистить, всё драить, всё месть!

Боязнь обойтись без решенья,

Без выводов, просто, как есть...

 

* * *

Путаю вечно: лица, людей...

Слышу часто: — Стой,

Это совсем не тот!.. —

Отчего не крикнул никто,

Никто не схватил меня,

Когда обернулась я

В твою сторону?

 

* * *

Ты зубром брёл, метался зеброй,

Ты сорок раз всходил травой.

Возрос дубком, вспушился вербой,

Шмелём повис вниз головой.

И вот живёшь самим собою,

Мальчишкой смуглого литья...

Она в тебе за всё живое —

Печаль и сладость бытия.

 

* * *

Я никогда не видела

До вас

Ни у кого

Таких прозрачных глаз.

Чтоб так неспешен был,

Не тесен взгляд,

Чтоб от него

Не пятиться назад,

Чтоб вдаль и вглубь,

Как самым белым днем, —

Все, до штриха,

Мне было видно в нем:

Вон снег пожух,

Вон март возжег зарю,

Вот я стою —

В огонь ее смотрю.

 

* * *

Весь день голосило,

Век рвался с основ,

И в сердце гудело

Сто колоколов.

Всю ночь проярилось,

Провыло, прожгло...

Но что-то смирилось,

А что-то прошло.

И — как не бывало,

Сам отзвук простыл,

И утро сковало

Продутый пустырь.

И солнце... И неба

Прозрачный подъем —

Все пусто и тихо,

Как в сердце твоем.

 

* * *

Ершист и встревожен,

И вечно в разладе

Со всеми...

Срок буйству положен,

Но где твоей мудрости

Время?

Седеешь все явней,

За что ж тебе так —

До погоста —

Безбожно оставлен

Трагический возраст

Подростка?

 

* * *

Ты говоришь — я белый слон,

И странен он, и редок он.

Ты говоришь — я белый слон.

Живу, цены себе не зная...

Но белый слон, как вещий сон,

Твоя же выдумка сплошная.

 

Уродец, альбинос, случайность,

Нелепость — не необычайность,

Да в наши дни земле смешны

Уже и серые слоны,

А белый слон, твой бедный слон,—

Кому на свете нужен он?

 

* * *

Лежит на соснах, провисая, небо,

Как перемокший невод на плетне.

Течет с него. Но не поддайся гневу

И зло не говори о хмуром дне.

 

Он приостановил нас в нашем беге,

Дороги залил? Время не гоня,

Присядем,

посидим, как в прошлом веке,

Не обижая пасмурного дня.

 

Тишком,

себя к бездельникам причисля,

Сосредоточась в медленной тени...

По большей части стоящие мысли

Приходят нам в бессолнечные дни.

 

* * *

Зеленое вино

По прозвищу «Фетяска»,

И все предрешено —

Триумфы и фиаско,

Лозы молдавский ток

И трезвый счет итога...

Все он, Софоклов Рок,

Но только снявший тогу,

Нас усадил вдвоем

Развязывать развязку...

И нелегко мы пьем

Легчайшую «Фетяску».

 

* * *

Нечаянная радость близка.

А. Блок

 

Выпьем за нечаянную радость,

То есть радость, коей мы не чаем.

Не за ту, что кинет чертик-градус,

И не ту, что крепнет с крепким чаем.

 

А за ту, какая выше прочих,

Потому что вне и сверх программы,

Нам ее не прочат, не пророчат,

А приносят вдруг, как телеграмму.

 

В дар, как жизнь. Не в долг. Не в награжденье.

Просто свет, что входит, ширясь, тратясь...

День, как день — всем прочим продолженье...

Выпьем за нечаянную радость!

 

* * *

Страшно, что нас оставили

Люди совсем одних?

Смотришь глазами Авеля —

Скорбь и прощенье в них,

Поздних лесов окалина,

Осени жёсткой жесть...

Что-то в тебе от Каина

Всё-таки тоже есть.

 

* * *

Господи, какое удовольствие,

Скинув кладь, лежать в траве разиней!

Разделяя синее спокойствие,

Быть в распоряженье этой сини.

 

Плыть в ней, расплетаясь вширь волокнами,

На манер сквозной небесной пряжи,

Чтоб казалась малой и далекою

Плечи натрудившая поклажа.

 

* * *

Живем, как Франциски Ассизские, —

Птиц потчуем прямо с ладони,

И белки, как родичи близкие,

Сбегают поесть в нашем доме.

 

Не лето — неправдоподобие...

И странно свербит с непривычки:

Откуда такое беззлобие

В виду городской электрички?

 

Зачем эта благость дремучая, —

Чтоб знали мы, жесткие судьи,

Что могут, друг друга не мучая,

Сходиться несхожие судьбы?

 

* * *

И правда, так тише да глаже —

Судьба, несудьба ли все это...

Легко: ни подлога, ни кражи...

Блюдите орбиту, планеты!

 

И правда, так меньше поклажа,

Ни жертв, ни раскаяний нету...

Стою средь июня и глажу

Зеленые волосы лету.

 

* * *

Сто дождей на лето было сброшено,

Сорок дней прокапал сеногной...

Но прощаться нужно по-хорошему,

И, смотри, как светит надо мной!

 

Заливает утрами и полднями,

Удалью последнего тепла...

Просто для того, чтоб зла не помнила?

Бог простит. А я не помню зла.

 

* * *

Бывают такие минуты,

Когда, вопреки маловерам,

Обязан ты быть Гулливером —

Вздохнуть, чтоб рассыпались путы!

 

* * *

Котёл, кольцо, блокада —

Гнёт прошлых жадных дней...

Прорвись! Не жди пощады

От памяти своей!

 

* * *

И солнце льнет сквозь лес. Из всех прорех.

Жасмин кадит. Бьют травы по плечу.

Вот это звали: непрощенный грех—

И грех роптать. И все-таки ропщу?

 

* * *

Я бы хотела, я бы хотела,

Чтобы весна не цвела оголтело,

Чтобы висела та колкая осень,

Тыча в нас тысячи мокрых занозин,

Чтобы листва всех садов в нас летела…

Я бы хотела… Я бы хотела…

 

* * *

Устала и прилегла.

Очнулась — где это? —

Смеркается. Снег розоватый.

Тихо. И тени. Полная комната...

Спросонья спуталось,

Помстилось детское:

И все мои —

еще здесь.

И жизни

Не было.

А только —

будет.

 

* * *

Всю ночь мне снился спаниель

С большими чёрными ушами.

Он тёрся о мою постель,

Он льнул к ногам пятнистой шалью.

Он снился, будто делал знак,

Какой — не знаю, лгать не буду.

Но верь добрейшей из собак:

Она не станет сниться к худу.

 

* * *

Я снам не верю.

Но вчера мне снилось,

Что я была в гостях. И знаешь где?

В твоей квартире новой и нарядной.

Народу много. Все наперебой

Старались угостить меня получше.

И ты, и сыновья твои, и гости.

И я была ни в чем не виновата.

И лишь одно меня чуть-чуть смущало:

Кого-то ждали, кто-то все не шел,

И без него, без этого «кого-то»

Кого-то явно в доме не хватало.

Лишь просыпаясь, поняла я: ждали

Хозяйку дома… Я не верю снам!

В снах все навыворот. Я в сны не верю.

Но целый день сегодня почему-то

Я думаю с тревогой и печалью:

Куда ж она так надолго пропала?

 

Сон

Мне снилось — звенело! — что птицы поют,

Был май, или бор, или луг, или юг…

Не помню — ведь я только слышала сон,

Звенел, свиристел, пришепётывал он.

Как будто всё певчее с горних высот

Слетело в него и, как может, поёт.

Не сон, а какой-то разбой голосов,

Какого-то давнего праздника зов…

Но тихо я вышла из пенья его,

Чтоб ты не проснулся от сна моего.

 

* * *

Сны славятся неразберихой,

А в этом властвовал порядок.

В нём было чисто, пусто, тихо.

Мне снился голос. Где-то рядом —

И в отдаленье. Ровный, дельный,

Твой. Лишь слова неразличимы.

Твой. Живший от тебя отдельно,

Незаперто, не под личиной.

 

Твой... Несмотря на все старанья,

Мне было ничего не видно.

Всё было пусто — ни собранья,

Ни торжества, ни панихиды.

И только голос, ночь тревожа,

Всё нарастал, как глас в пустыне.

И не затих... И всякий может

Во мне его расслышать ныне.

 

* * *

Пусть исключенье — к черту правила!

Не все же в мире мерить ГОСТом

Я по тебе поминки справила,

А ты опять встаешь с погоста!

 

Откуда вдруг, какими правдами?

Дорога делает восьмерки?

Что правила — возьмем да справим мы

День воскресения из мертвых!

 

* * *

Солнце подымалось,

Ночь сводя на нет,

И любая малость

Извергала свет.

Ох, как блики плыли —

Мир лежал в горсти!..

Мы ли это были?

Вспомни и прости.

 

* * *

И небо и вода —

Всё так же, как при нас,

Всё так же, как тогда,

И только свет — погас.

 

* * *

Пойду опять блаженствовать к запруде,

Где ходят рыбы и не ходят люди,

Где праздность в гуще вод отражена,

Где только богу я за все должна.

 

* * *

И ливень рухнул, как обвал,

Как вопль оваций в тяжкий зал.

И все запахло, закадило…

Жизнь на живую походила.

 

* * *

Бессмысленны слова и жалобы —

Так камень падает на дно,

Так из-под ног уходит палуба,

Когда спастись не суждено.

 

Так отъезжают с милой станции:

Последний дом, рябины гроздь…

Так после трудной ампутации

Болит отпиленная кость.

 

* * *

Все обойдется. Нужно выждать.

Иссякнут слезы. Соль обид

Сойдет на нет. И еле слышно

В тебе надежда сладко спит.

 

* * *

В приблизительном свете

День расплывчат и смутен —

Мир не в фокусе,

В точной смете,

В бухгалтерской четкости буден —

Штрих неловкости,

В жесткой прописи

Странный день,

Будто в смазанном свете,

Мир не в фокусе.

То ли кисти творящей

Рассеянный взмах,

То ли в воздухе

Выхлопы, окиси,

Может, лица в слезах,

Может, слезы в глазах…

Мир не в фокусе…

 

* * *

И что это вечно — луну с неба!

Не хватит ли этих лун?

Осень вопит, как в припадке гнева

Сорок рядов трибун,

Если проигрывает команда,

Если грешит судья...

Таймы, голы... И считать не надо!

Проигрыш — это я.

Ярость спадет, проклубится мимо

Осень. И не одна...

Как мне сегодня необходима

С неба эта луна!

 

* * *

И небо, как немытое окно,

Свет застящее мутное пятно.

В нём вата ноздревата между рам,

В него стучится птица по утрам.

А по стеклу подтёков натекло,

И, как бельмо, бессмысленно стекло.

Кричу я небу: милое, прозри!

Погашенные стёкла раствори,

Чтоб хлынула в глаза мне синева,

Чтоб поняла я, что ещё жива!

 

* * *

Оранжевый запах йода

И синий виток воды —

За зимние дни и годы,

За пасмурные труды,

За тягловый ход по кругу

(Тащись, колесо крути!)

Ослаблена вдруг подпруга,

Отпущен хомут почти…

Чтоб этот простор вздыхая,

Не хаял ты крест земной,

Не охал: она какая,

Удача, что к нам спиной?

Чтоб знал ты, что не иначе, —

Вот это она и есть:

Удача, твоя удача —

Родиться и ношу несть.

 

* * *

Не спи, не спи, художник,

Не предавайся сну,

Ты вечности заложник

У времени в плену

Б. Пастернак

 

Не сплю

Все земное — тлен,

За вечность

Веду сражение...

Но только ведь

Здесь не плен,

А лагерь уничтожения

 

* * *

Не злобствуй, не бесславься,

Ляг, будто на печи,

По-йоговски расслабься

И сам себя лечи.

И в невесомость, в легкость

Вплыв, ощути, как я,

Далекую далекость,

Нетяжкость бытия.

Ты — над, с земным в разлуке,

Вне тягости живых,

Но чем слабее звуки

Земли, тем жальче их.

 

* * *

И воздух легче горного. И сбоку

Откуда-то сквозь листья свет. И тишь

Горит зеленым. Навсегда, без срока...

И нету лет. Есть лето. Ты летишь.

И крикнула бы я, когда б над нами

Не вовсе пуст был праздный небосклон:

— Такими днями, о, такими днями

За наши слезы здесь нам платит он!

 

* * *

А просто — создателю

Наши страдания

Уже не видны

В темноте мироздания.

И всех нас,

Ликующих, страждущих —

Скопом —

Нельзя разглядеть

Никаким микроскопом.

В грехах и недугах,

Кишащими кучами,

Мы брошены им,

Потому что — наскучили.

 

* * *

Ах, как мы жили унизительно,

Как страшно жили, как несчастно,

Вам не понять и приблизительно,

Грядущие энтузиасты.

 

Хоть наши строки стихотворные

На зуб возьмите и на ощупь,

Печальные и непритворные

Они сложней… Все было проще.

 

* * *

Пусть так — и нами прожитые дни,

Как чующие смертный срок слоны,

Уйдут за скалы, в чащи, где они

Умрут, чужому глазу не видны.

По одному. Ступая точно в след.

За горизонт. Куда-то, в глубь и в глушь...

Но если жизнь всего лишь свалка лет,

Нагроможденье мёртвых серых туш,

С чего ж боятся все — не я одна —

Увидеть хвост последнего слона?

 

* * *

Пригнувшись, несётся на рыжем коне —

Куда он, к кому? Не ко мне ль?.. Не ко мне.

Сверкнул самолёт над сквозной крутизной —

Откуда, за кем он? За мной?.. Не за мной.

Настойчивый голос, моля и кляня,

Зовёт и зовёт... Не меня ль?.. Не меня.

Как плачут напротив в открытом окне...

По ком они, боже?.. Нет-нет, не по мне!

 

Молитва

День тронул землю белыми руками,

На мглистом небе занялся восход,

И каждый куст. И каждый голый камень

«Возрадуемся, братие» поет.

 

* * *

Как бы, за что бы и где бы

Жизнь ни всыпала с лихвой,

Помни, а небо-то, небо —

Над головой.

Вот она воля, покоя

Неоскуделый запас,

Движется... Злое, пустое

Гонит от глаз.

Чья-то последняя треба,

Был, поминайте его...

Небочка, небушка, неба —

Жальче всего!

 

* * *

Там, где глотая разреженный воздух,

Стоят деревья в неудобных позах,

Напрягши корни, чтобы не упасть

С обрыва вниз,

как поняла я власть

Над нами всеми — деревом, и мною,

И самой тонкой травочкой земною,

Не просто власть — могущество земли.

Вот так мы все: вцепились, как смогли,

В нее.

И к свету тянемся, и жаждем

Подольше продержаться, и отважно

Еще мечтаем вечность прихватить,

И рвемся к ней:

свершить, достичь, открыть…

Шлем ветви вверх, корней ослабив бденье,

И — будь он проклят, черный свист паденья!

 

* * *

Конечно, всё и зависит

От взгляда на вещи.

Идёшь — сосны над головой,

Трава по пояс,

Упал в траву —

Сосны в небо вросли,

Трава над головой, как сосны.

Метёлки в синеве. В резкой её густоте.

Вглядываешься в высь,

В проявляющуюся глубину

Со всем напряжением, со всей бедностью

Краткости своей,

В избытке благодарности...

И понимаешь: счастье!

 

* * *

Игластая ветка,

Сорочье крыло —

Как мимо,

Как редко,

Как быстро прошло!

 

Зеленая одурь,

Глубинная тишь…

Извечность природы,

О чем ты

Молчишь?

 

Зачем совершенством

Гнетешь и красой

И мучишь

Блаженством

Дороги босой.

 

Чтоб каждой строкою

Твой смысл

Возлюбя,

Минуя людское,

Мне славить тебя.

 

Сквозь сон

Зеленое, зеленое, зеленое,

Бегущее по жилочкам листов,

Зеленое, июнем просветленное,

Зеленое всех форм и всех цветов,

Зеленое, шуршащее, безбрежное,

Идущее с земли и с высоты...

Меня передают друг другу бережно

С рук на руки деревья и кусты,

Зеленая меня уносит, летняя,

Щебечущая, сильная волна...

Все крепче запах трав. Все незаметнее,

Где лес и явь, а где начало сна.

 

* * *

Всё резко смешалось,

Всё сдвинулось с дат —

И ранний и поздний жасмины чадят,

И 30 жары,

И рывком — до нуля...

Ты путаешь сроки,

Ты сбилась, земля,

И нас закружила...

Посыпались дни

То в зной, то в озноб,

То — возьми, то — верни,

То к берегу бьёшь,

То швыряешь — плыви!

И — к давней любви

От недавней любви...

Начала, концы —

Жизнь свивается в жгут...

И поздний, и ранний

Жасмины цветут!

 

* * *

И снова — была не была —

Июнь закусил удила!

Спешит, неразборчив и щедр,

Зеленое хлещет из недр,

Зеленое лезет в глаза,

Продраться сквозь зелень нельзя...

 

Застрянь — и, зеленым кипя,

Июнь прорастет сквозь тебя!..

Зовет: выходи, не суди...

Июнь... И не все позади...

А жизнь — то была? Не была?

Июнь закусил удила.

 

* * *

Как ровно дышит лето,

Как блаженны

Зеленый выдох

И зеленый вдох…

Как будто все старинно,

Совершенно

И божья мира

Не покинул бог.

В безвыходности,

В тупости скаженной,

В угрюмой злобе,

В крошеве эпох…

Так ровно дышит лето,

Так блаженны

Зеленый выдох

И зеленый вдох.

 

* * *

Лень подвинуться облаку. Лень...

Лень листу колыхнуться. Июль...

Лень... Обмяк изленившийся день,

Будто ленью наполненный куль.

 

Лень привстать, лень прилечь. Род оков...

Лень забыть, вспомнить лень. До костей

Лень — вселенская, усталь веков,

Передышка средь сверхскоростей.

 

У воды

Сер июль. И стоишь у воды.

Как ограблен.

В сером море, вдоль серой гряды,

Пробирается серый кораблик,

В сером серое. Где-то

На солнце закрылась заслонка.

Нету цвета.

Как будто цветная засвечена пленка.

 

В лесу

Гроза ушла, и только где-то

Гремит ещё последний гром,

И крепче пахнет солнцем лето,

Насквозь промытое дождём.

 

* * *

Пики трав вонзились в зной,

Жар и тишь в стране лесной.

Замерло земное воинство,

Ждут зелёные войска,

Старый дуб, храня достоинство,

Держит дуло у виска.

 

* * *

Ещё июль несёт сквозь грозы

Красу палящую свою,

А первый жёлтый лист с берёзы

Уже упал на колею.

 

Он не предтеча стужи ранней,

Не поздних заморозков след —

Он признак, призрак увяданья,

Сопровождающий расцвет.

 

* * *

Чем раздражён ты?.. всё как есть по чину.

Зелёный взмах, и свист, и птичий лёт,

и неба незлобивая личина,

и свет без тьмы — до света, — напролёт.

 

Всё точно в срок, как и прилично лету,

по графику и трели и дела...

Но одного, ты прав, в нём, верно, — н е т у,

единственного, как в тебе — т е п л а...

 

Первое августа

Ты вернулся на землю,

прославленный месяц,

Ты пришел — дай-ка я на тебя посмотрю.

Ба! Рябины в огнях.

Сад тяжел и развесист.

Лес и щедр и богат.

Все — как должно царю.

Свет, особенный, — тих.

И не все ж куролесить

И слепить.

И до хрипа

рыдать на зарю...

Ты вернулся,

мой строгий, из месяцев — месяц,

Подойди,

дай я в очи твои

посмотрю.

Узнаю. По достоинству

в каждом изгибе.

По величию

в каждом зеленом кивке.

Это ты,

Все в тебе — благодать.

Не погибель.

Так уж ярок твой стяг на высоком древке!

Это ты.

Как тебя дождалась

нелегко я.

Снизойди.

Вразуми.

Отведи от беды.

Обучи меня поздней науке покоя

И подвигни,

и благослови на труды.

Все мечусь и мечусь.

Каблуки мои месят

По дорогам сует только слякоть да снег...

Ты вернулся,

всесилья и мудрости месяц,

Осени, укрепи

мой оставшийся век.

Все не просто.

Вон сколько их, злобы и спеси!..

Чехарда несуразиц,

как пляска чертей...

Ты вернулся.

Спасибо.

Пусть месяц, лишь месяц —

Тридцать дней мне блаженствовать

в славе твоей!

 

Август

Малина в корзине,

А вишня в ведре,

И пахнет вареньем

У нас на дворе.

 

А в чаще, где ёлок

И сосен зубцы,

О первых полётах

Мечтают птенцы.

 

Август

Август празднует

В силу вошедшее лето,

Зеленее зеленого

В чаще огни,

Не скудеет избыток

Горячего света —

Запастись бы им впрок,

На ненастные дни!

Набирает рябина

Багряную горечь,

Оглушает

Кузнечиков струнная речь…

Август —

Это когда ты не просишь,

Не споришь,

Каждый солнечный луч

Начинаешь беречь.

 

Просто руки

Навстречу теплу поднимаешь

И с тревогой встаешь

Не в десятом, а в семь…

Август —

Это когда ты уже понимаешь,

Что померкший денек

Отгорел насовсем,

И становится

С каждой минутой яснее,

Что все ближе и ближе

Седые дожди

И что осень уже неизбежна,

А с нею…

Август, время мое,

Не спеши, подожди!

 

* * *

Меленький-меленький, теплый, тишайший,

Еле заметный дождик идет.

Лето молчит, доцветает, ближайшей

Осени ждет.

 

Август мой, август, нет, я не горюю,

Слушая шепот пустынного дня, —

Просто стою я, просто смотрю я,

Как на земле без меня.

 

Яблочный год

 

I

Все давно-предавно отцвело,

И ничто потому не томит,

Не щемит,

Никакие жасмины, ни зори.

Август ценит покой — срок такой.

Зреют яблоки. Падают — стук!

Сад роняет из рук…

Вечера появились. И кузнечики.

Долго поют, создавая уют.

И во тьме наливаются звезды.

Все крупней. И, как яблоки,

Дрогнув, летят.

Чья — когда…

Не беда!

Ах, как небо черно. Все оно —

Утверждают ученые люди —

Там, вверху, — не пространство,

А время…Категория времени. Лет

Миллиарды… И — кто их сочтет!

Человеку простому ни зги

В этом времени черном

Не видно.

Только звезды,

Как яблоки, звезды

Обрываются. Вдруг,

Может, где-то

И слышны эти шорохи света —

В прорве времени

Краткости звук:

Стук…тук-тук…

 

2

Мне твердили весь век

Средь обид и забот:

Заживет, обойдется,

Быльем порастет…

Я стою, я смотрю —

Лето прет напролом —

На глазах моя жизнь

Порастает быльем,

А над ним

В три погибели

Яблоню гнет —

В бубны ведер

Бьет яблоком

Яблочный год!

 

3

Это яблочный год, это яблочный год,

Это яблочный воздух мне спать не дает.

Это вам, за пустынность годов и стволов,

Вот он — нате! — ломающий ветки улов.

Набирайте, извольте, чтоб досыта, всласть —

Вы же видите, яблоку негде упасть…

Оглянулся бы он, дилетант, дурачок,

Тот фантаст, приручивший свой первый дичок!

Под крестом и под флагом — на башнях седых,

Знаком власти на левой ладони владык —

Взмыло яблоко! Смысл. Будь разумен и сыт…

И земля, будто яблоко, в темень летит.

Это яблочный год, это яблочный год,

Это шорох и гром, это ходиков ход.

Уж и наши-то яблоньки елям под стать…

Как тогда ты принес на плече их, все пять?

 

4

Только яблоки падают — стук,

Совершенно особенный звук.

Непреложный, неспешный, тугой —

Осторожный — над жизнью людской.

Не внезапно, и все-таки — вдруг:

Стук — грушовка, папировка — стук…

Воплощенье, свершение, срок,

Тяготения школьный урок?

Признак чуда в усилии рук:

Шевельнулось и — медленно — стук…

Что ты, вовсе не хочется спать!

Это яблоки… Слышишь — опять.

Совершается. Рядом. Вокруг…

Завершается огненный круг.

 

* * *

И снова по зелёной сцене

Поплыли синие сирени,

И всё привстало, напружинясь,

На самых пальчиках пошло,

И замелькало, закружилось,

И пёстрым жаром обожгло...

 

И — обомлело, чуть дыша.

Но лист сорвался в антраша,

И жёлтый луч шатнулся в липах,

И заметался в первых всхлипах

Финал короткого балета,

Которому названье — лето,

С которого, под мокрой тьмой,

Мы возвращаемся домой.

 

* * *

Туман повис на черных сучьях сосен,

Пустынный путь желтеет, как ремень.

Уже не лето, но еще не осень,

Еще не вечер, но уже не день.

 

Твой час, душа! Запомни все подробно:

Тревожный шорох, тонкий звон осы…

И нет черты, а тишина подобна

Молчанью пограничной полосы.

 

* * *

Я люблю эту тихую пору,

Эту острую чуткость земли,

Когда в ноги зеленому бору

Первой пригоршней листья легли.

 

Когда все еще так, как вначале,

Только съехали дачники с дач,

Только птицы вокруг замолчали

Да сквозь зелень проглянул кумач.

 

Когда полдни светлы и погожи,

А ночами — ни зги у крыльца,

Когда лето, как сердце, не может

Осознать неизбежность конца.

 

Бабье лето

Желтой прядью чащи выткав,

Вышив рощи в красный крестик,

Пауков спустив на нитках,

— К доброй вести! К доброй вести!.. —

Тихо бродит бабье лето,

Полднем вянущим согрето.

 

Знаю — ах, чудес не будет! —

А не верю, что умру,

Может, все-таки разбудит

Звон осины на ветру,

Шелест красной ветки клена,

Поздним солнцем залитой,

На земле моей зеленой,

Ненаглядной, золотой,

Где в сквозном разливе света

Тихо бродит бабье лето.

 

* * *

Переезжают детские сады,

И тишина опять идет в поселок,

И день застыл, как зеркало воды,

Сентябрьский день — спокоен и недолог.

 

И шум лесной не будит утром нас,

Как будто птицы в этот странный час,

Как люди, с суеверною тревогой

Присели помолчать перед дорогой.

 

* * *

Сентябрь разъял зеленый цвет,

Разъединил его усилья —

Наполнил ели дымной синью

И красной сушью бересклет.

 

И рыжее разнообразье

Пустил по склонам вразнобой,

Живи и знай: твой главный праздник,

Твой высший день — в тебе, с тобой,

 

Внутри тебя возможность эта —

Однажды, пусть в конце пути,

Вдруг вспыхнуть непохожим светом

И жаром в небо изойти.

 

Листья

В багрец и золото…

А. Пушкин

 

Я не читаю и не пишу,

Не читаю и не пишу…

Я смотрю, как краснеют

Террасу оплетшие листья.

«В багрец и золото…»

Солнце течет сквозь них, сквозь них…

И они тут же, при мне,

Меняют цвет.

Актинидия — с прожилок;

Сперва проявляется черенок,

Потом — стержень и склерозные венки,

Бегущие от него.

А там — красными пятнами

Идет вся ткань.

«В багрец и золото…»

А дикий виноград — наоборот;

Багровеет с зубцов. Наливается

Розовым, рдяным. Розовым, рдяным.

А жилки еще зелены.

Лимонник же свеж, будто лето

Вначале, и все — впереди. Впереди.

Он пожелтеет. Вот-вот —

Показалось или пошел желтеть?..

Стал прозрачным и бледным.

Вьюнок выгорел добела.

Добела, добела…Я не пишу.

Не читаю, слушаю…

Слушаю: дятел стучит

И шуршит сентябрь.

Лист шорхнул. Упал.

Громкий какой и тяжелый…

Все меняет свой цвет, на глазах.

На глазах, на глазах…

Вдруг становится ярко вокруг,

Вдруг становится жарко вокруг,

Вдруг становится горько вокруг!

«В багрец и золото…»

Чудо листа!

Я не читаю и не пишу.

Я размышляю, с вашего разрешения.

С вашего разрешения…

Вполне старомодно о Чуде —

Чуде Листа и Земли —

И весьма современно о том,

Что делают с ним иногда

Дикость и злоба…

Я не пишу. Я смотрю, я смотрю,

Как горят вкруг меня

Обхватившие дом,

Обагрившие дом,

Опалившие дом

Листья.

 

* * *

Только листьев падающих чинность,

Только осень в гибельном покое —

Ничего, мой милый, не случилось,

Настроенье у меня плохое.

 

Не ищи в нем связность и причинность,

Все давно оплачено с лихвою,

Может, я еще не приучилась

Жить вот так, на все махнув рукою?..

 

Простор целебен...

 

1

Простор целебен.

После тесноты,

В которой слишком много

Значишь ты,

Полезно обретение масштаба

Ценой самосвержения хотя бы.

Кто ты такой

Пред гудом этих вод!

Не нервничай.

Пройдешь — и все пройдет.

О, как ты мал, недолог, уязвим...

Как ширь земная

Льнет к стопам твоим.

 

2

Вновь 23-е сентября!

День равен ночи. Равноденствие.

Как действие противодействию

Равно, заре равна заря,

Правь, 23-е сентября!

 

Меж тьмой и светом равновесие,

По-братски тишь и гладь творя,

Природа все сочла и взвесила,

И 23-е сентября

Не просто равно — благоденствие...

Но странное взаимодействие

Высот и недр гнетет моря

Под 23-е сентября:

Валы растут, вскипают, рушат,

Глубь рвет и топит якоря...

Противоборство вод и суши —

Шторм — 23-е сентября!

 

Сошлись в упор две рати равные,

Две неуступчивости главные,

Две воли, два календаря.

 

Все 23-е сентября

На максимуме напряженье.

Над нами. В нас. Но, верь, не зря

Свет отступает без сраженья...

Ночь. 23-е сентября.

 

3

Судачат, карту жмут, распарясь,

Воркуют под спидольный гром...

И жив ли он, тот бедный парус

В тумане моря голубом?

Который счастия не просит,

Который столько лет в пути...

Все ищет бурь, все свет возносит,

Все нас надеется спасти.

 

4

Вот это — дольче фарниенте?

Бездельное битье баклуш,

Окаливанье спин и душ —

С трудов и стуж прямая рента!

 

Прощай, морская пустота

И пляжная лапша по краю,

И весь расхожий слепок с рая,

Где с боем взяты все места.

 

И ты, не глянувшая наземь,

Сюрю-кая, где камни стары,

Как бородатые татары,

Окаменевшие в намазе.

 

Прощай, нарядная земля,

Где все светло и несерьезно,

Где только зяблик стонет слезно

Над белой зыбью ковыля.

 

5

Заметались в горах

Длиннохвостые тени,

Рыжий бес заплясал

По эвксинским камням,

Жестяной перезвон

Пересохших растений

Возвестил панихиду

По отжитым дням.

Был сентябрь этот штилем,

Спокойствием света,

По дымящимся щелям

Синеющей тьмой...

И казался совсем

Не продлением лета —

Продолжением жизни самой!

 

6

А море было синим. Вопреки.

Дождям в горах, московской стуже ранней

Вовсю цвели цветы на побережье.

И море было синим. Как всегда.

Сначала, одарившее теплом,

Оно мне показалось утешеньем,

Прибежищем озябших, воплощеньем

Сочувствия. Но с каждым днем все больше

Слепящая торжественная ширь

Цвела неуязвимым безразличьем...

О, гордость очень малых величин!

Когда потом сквозь вопли и хоралы

Ста непогод и сквозь оцепененье

Продрогших и примолкших расстояний

Пыталась я блаженный гул его

Восстановить, — то, чуждое страданью,

Представилось мне море очень синим

И если не враждебным, то чужим.

 

* * *

Сентябрьских дней последняя краса,

Дубовых листьев жесткие созвездья,

Покинутой дороги полоса…

Короче путь идущим вместе.

 

И что ж, что нам не весело вдвоем,

Что вот мы не смеемся, не поем

И разговора тоненькую нить

Не тщимся удлинить…

 

В которой раз вокруг горят леса,

И отлетают, отлетают птицы,

И круглых туч тугие паруса

Боятся в путь пуститься!

 

В который раз таким просторным днем

Мы тихо, как влюбленные, идем

И делим все дарованное нам

По-братски — пополам.

 

* * *

Я люблю в этой осени — все:

Каждый блик, каждый лист.

И особую тихость ее,

И особенный риск —

Всем живым воздавать наяву

За озноб непогод…

Я, наверно, неверно живу ——

Мне в ладони течет

С жухлых крон нарастающий свет

За беспамятство лет.

Свет плывет… Не беру, не зову.

Я, наверно, неверно живу.

 

В эту осень

Эк нас по свету носят

Бешеные моторы!

Алма-атинская осень —

Горы апорта, горы

В розовых вспышках снега,

Холод, идущий с неба.

Листьев гремящих ржавость

Вдета, как в прорубь, в просинь...

Если б всегда дышалось

Так же, как в эту осень!

 

В такие дни…

Вдруг с юга подуло,

Вдруг в листьях сверкнуло,

Вдруг стрелку в природе

На май повернуло…

Вдруг — чувствуешь? — осень

Слабеет в борьбе.

И вирус неверности

Ходит в тебе.

 

* * *

Чем к ночи ближе, тем острее

Тоска по солнцу. Старички,

На солнцепёке кости грея,

Роняют шпильки и очки.

Сидят, проваливаясь в дрёму,

В тепло, клюют носами сны.

И поздней осени истома —

Для них — как первый свет весны.

 

Осенний сонет

Как воет осень! Ни одной метели

Не снилось выть на столько голосов...

Ты лег уже? Ты вплыл в тепло постели?

Дверь накрепко закрыли на засов?

 

Дверь накрепко закрыли на засов?

Плотней! Чтоб бесы юга не влетели,

Не ворвался тот азиатский зов,

Тот стон сверчков, гремевший две недели

 

И где-то тьму тревожащий доселе,

Жизнь отменявший, чтоб начать с азов...

Замкнитесь! Чтоб ни продыха, ни щели...

Дверь накрепко закрыли на засов?

 

Как воет эта осень, в самом деле,

Как тушит, глушит звон в душе и в теле!

 

* * *

Что это —

Вьюга над городом?

Мокрая, безобразная...

А листья — как флаги,

Которые

Забыли убрать

После праздника.

И рвется зеленое,

Свежее

В белой клубящейся темени ...

Всему свое время!

А ежели

Нет у вас более

Времени?

 

* * *

Ноябрь притворяется маем,

Зеленым прикинулся берег,

И синь — не куском — обливная,

И в спину все греет и греет.

 

Земля не желает сдаваться,

От времени к часу крадется...

И все-таки с ней расставаться

Когда-никогда, а придется.

 

Серое

(Осенний этюд)

 

Вот оно — сплошное, не минутное —

Серое, сочащееся, мутное.

Чудится: единственное сущее —

Серое, в тебе тебя сосущее.

Всё иное напрочь погасившее,

Сто годков подряд проморосившее.

Выданное самой щедрой мерою,

Без прикрас, простое — это ж серое!

 

Скромное, тактичное, неброское,

Сразу и немаркое и ноское.

Сразу и родное и несложное,

Как плита бетонная, надёжное,

Серое... Течёт без опасения...

Небо, лужи, хляби, топь осенняя...

Длится эта осень год иль век, —

Где он, где он, где он — белый снег?

 

* * *

Сначала дождь, потом крупа,

И мокрый снег с дождем,

И в небе как судьбы труба,

А мы пешком идем...

Благодарю тебя, судьба,

За это снег с дождем!

 

* * *

Похолодало небо, и

В нём меньше утешенья,

И ждет покинутость земли

Последнего решенья.

 

И лист, и я, и жизни ход

Притихли, звук в упадке…

Все ждёт: вот-вот — и «Суд идёт!»

С помилованьем в папке.

 

* * *

Засыпан снегом весь

Лес, точно старый дом:

Когда-то жили здесь.

А нынче — пусто в нём.

 

Стоит он, прям и чист,

Снегами убелён,

И только красный лист

Хранит на память клён.

 

* * *

Рыжеют

Чащ плетенья,

Лес раньше дня

Провис,

И листья

Жухлой тенью

Сухое

Давят вниз,

Но, бед не принимая, —

Что жар!..

Пускай метель!..

Воздета ввысь

Прямая

Рождественская

Ель.

 

Вот-вот

Обыкновенный

Тусклый зимний час,

Но скрытен он;

Из тусклости лучась,

Нисходит скрытно

Розовость в снега;

Минуя нас: едва…

Чуть-чуть… слегка…

Бессолнечный,

Не безнадежный час;

В нем солнце есть,

Оно — вот-вот… сейчас…

 

* * *

Что за зима? Голые крыши

В комнатах тьма, горбятся лыжи.

Что за зима? Пылью насыщена,

Точно сума старого нищего.

 

Улицы месят черное месиво.

Небу невесело, сердцу невесело.

Окна больниц светом белесым

Тянутся вниз, в вечную осень.

 

Глухо молчу сутками целыми.

Снега хочу белого-белого.

 

* * *

Все засыпало. Всякую ветку.

И Москва, как деревня, бела.

Это редко теперь. Это редко,

Чтобы улица белой была.

Чтоб дорога рассыпчатой искрой

Закипала у вас под ногой...

Ах ты, господи, как это быстро:

Все — другое, и сам ты — другой!

 

Снег валит…

Снег валит, снег валит,

Унывать не велит.

Снег летит, как живой,

Над моей головой.

Над потухшим огнем,

Над непрожитым днем…

Пухом снег, пеленой

Над могилой родной,

Над печалью земной,

Надо мной, надо мной…

 

Снег летит, снег блестит,

Ни о чем не грустит,

Шелестит за плечом —

Ни о чем, ни о чем…

Так лети же, лети,

Заметая пути,

Засыпая леса,

Унося голоса!

 

Так бунтуй, обнимай,

Так бинтуй, пеленай,

Чтоб дорога была,

Как бумага, бела,

Чтобы жизнь, как тетрадь,

Начинать,

Открывать,

Седине вопреки —

С новой,

С Красной строки!

 

* * *

По январю, по январю,

По сыпкому снежку,

По сахарному творожку —

Иду и говорю:

Благодарю, благодарю

За этот встречный свет,

За хруст, как зуб по сухарю,

Когда вам десять лет…

 

Я говорю: мой белый день,

Вовек благодарю

За красный луч по снегирю,

За синий, в шапке, пень…

Я говорю: подольше б нам, —

Сквозь полный календарь, —

По январям, по январям,

Из января в январь!

 

* * *

Вмерзла в небо звезда

И кругла и густа,

И одна — вдалеке от созвездий, —

На очищенном месте.

Свод и зелен и синь,

Свет с верхов и низин,

Тишь — в мерцанье...

Снег игрист и глубок,

И пейзаж, как лубок

На старинном базаре,

Где-нибудь под Рязанью.

Белых стуж торжество —

Щеки жжет Рождество!

Рождество? — Плод фантазий

Теплой одури Азий.

 

А у нас — ни следа,

Только вмерзла звезда,

Как слеза в неба око;

И молчком, ни упрека!..

Уф, как холод неистов,

Нем и огненнен путь, —

Точно вопль атеиста:

— Слушай, господи, будь!

Больно стужа пуста!..

Вмерзла в небо звезда.

Навсегда. В стороне

От созвездий —

Вне!

На лобном,

На пагубном месте.

 

* * *

Не орган над кущей райской —

Ураган над мглой февральской

 

Загудел... Поводит стужу —

Дует с маху прямо в душу.

 

Жжет...Чтоб нашу одурь, придурь

Ветродуй — дохнет и выдул,

 

Чтоб без пагубы да блажи,

Чтоб ни-ни, ни тени даже!

 

Содрогайтесь, фавны, ведьмы,

Вон как шпарит трубной медью,

 

Не канкан над прорвой адской —

Ураган над мглой Арбатской!

 

Век без блажи — дольше, глаже...

Да на что он вам без блажи!

 

* * *

Умаялись февральские метели,

И присмирели, и забились в щели,

И ломкая предутренняя тишь

Слышна насквозь. Проснёшься и глядишь,

Как оживают тени за окном,

Разбуженные нашим новым днём,

Как выступают крыши и простенки,

Как воскресают краски и оттенки,

А в дальнем небе, где уже светает,

Других миров далёкий отсвет тает...

 

Глядишь, и в строгой тишине рассвета

Услышишь вдруг, как движется планета,

Как мимо догорающих созвездий

Она сейчас проходит с нами вместе.

Плывёт Земля по утренней Вселенной,

Упрямо возрождая жизнь из тлена,

Из пепла поднимая города, —

Мать Человека, родина Труда, —

Плывёт Земля, и, поднятое нами,

Над ней пылает нашей правды знамя.

Живая кровь то знамя освятила...

Плывёт — и расступаются светила.

 

Так, набросочек

Ах, как по-старинному

Снег скрипит…

Ах, как по-звериному

Елка спит…

Ах, какая белая

Тишина…

Ах, да все ли спела я,

Что должна?

Лес иль перелесочек—

На, сличай!

Жизнь или довесочек

Мне на чай?

 

Зимние этюды

 

I. Полустанок

И побегут полустанки,

Только мелькнет штукатурка,

Холм да бетон в серебрянке —

Крашеные фигурки.

 

Братской могилки ограда,

Будто метнулась, и — нету,

Но уже вынесло кряду

Эту, и эту, и эту.

 

Смутны на зимней равнине,

Тени их поезду машут…

Как вам там спится под ними,

Бедные мальчики наши?

 

Здесь хоть свистки да гуденье,

А на безлюдье, как в жмурки,

Кружатся в белой метели

Крашеные фигурки.

 

2. Кормушка

Веселая кормушка

Качается в лесу,

Не нищенская кружка —

Пирушка на весу.

 

Веселая кормушка,

Ей любо, ей не лень,

Ей, видно, так и нужно

Качаться целый день.

 

Чтоб жданный и нежданный

Стучал в ее ладонь —

И громкий, красноштанный,

И тихий клюв-огонь;

 

Чтоб взмыла и померкла,

Осыпавшись в снега,

Звенящим фейерверком

Синичья мелюзга,

 

Чтоб там, в еловых патлах,

Как самосвал тяжел,

На пир зеленых дятлов

Зеленый дятел вел;

 

Чтоб столько и полстолько,

Чтоб писк, сорочий гром,

Чтоб розовая сойка

С лазоревым пером;

 

Чтоб поползень с дельфиньей

Улыбкой и снегирь…

Чтоб снег был очень синий

И очень белой ширь;

 

Как будто день — награда,

Как будто снят покров.

Как будто все как надо

В сем лучшем из миров.

 

3. Весна

Бинты бересты, простыни снегов,

Больничная пересиненность теней,

И солнце в паутине облаков,

И тишина, как благодать забвенья.

Земля моя! Какой печальный круг,

Безвыходность запущенной болезни…

О, как ты ждешь, чтобы вошел хирург

И, вскинув скальпель, приказал: воскресни!

 

4. От Можайска

Идет дорога от Можайска

По белизне, по тишине,

Шуршит асфальт: дыши, мужайся,

Хоть босиком — ступай по мне!

 

Заката розовая пряжа

И сизый, смутный лес вдали…

И нет целительней пейзажа,

И нет мучительней земли.

 

5. 3 марта

Третье марта. Слепит, припекая,

Холодит, и погода легка.

И зима, и дорога такая,

Будто все это нам — на века.

 

6. Верея

Верея, Верея,

Улица резная.

Вяжет вязь колея.

И — как сроду знаю.

Сплошь в снегу Верея,

В чистом, без помарок…

Верея, будто я

Вся — тебе в подарок.

Это миг или век,

Завершен иль начат?

Стук машин, санок бег?

Милуют иль плачут?

Верея, Верея,

В белом — как венчалась…

Где? Когда?.. Жизнь моя

Вся перемешалась.

С колоколен ли стон,

Звон дымов из печек…

Синь овраг, розов склон —

Сумерки не вечер.

Верея — крутизна

Над рекой Протвою,

Как из детского сна,

Блеск над головою.

В дальней черни леса —

Где-то да когда-то…

Да звезда, как слеза,

В зелени заката…

Вот и вся Верея,

Ах, какая жалость!..

Верея… Жизнь моя

Вся перемешалась.

 

* * *

Зима вольготна, нет в ней срочности.

Всё снег у выхода и входа,

В зиме есть ощущенье прочности

И продолжительности года.

 

Как будто выключены счетчики,

Закинуты секундомеры...

А лето — гонит, четким прочерком

Отсчитывает час и меру.

 

Сирень погасла... Сено сушится...

Жасмин закапал лепестками...

Жужжит волчок. Все шибче кружится

Земля. И — только свист над нами!

 

* * *

Боже, как они мелькают,

Эти весны, эти зимы!

Снова вьюжит, снова тает,

Снова мимо, мимо, мимо...

 

Разъяренный кросс по кругу,

Марафон необратимый, —

Друг за другом, друг от друга;

Поворот — и снова мимо...

 

И, наверно, взлет спирали

Был бы вовсе незаметен,

Если б век не проверяли

По деревьям и по детям.

 

В плохую погоду

Все сеет и сеет, —

Ни дна, ни исхода...

А мне веселее

В плохую погоду!

В плохую погоду

Твой будничный кров

Приманчивей свода

Всех райских краев.

В плохую погоду

Даль меркнет и стынет,

Колотит природу,

Как лист на осине.

В такую погоду

Свернись калачом

И — кум королю —

Ни о ком, ни о чем...

Была бы охота,

А в сумраке — спится!

Плохая погода:

Куда торопиться!..

Все — лучшие годы,

И сами — все бренней?

В плохую погоду

Не движется время...

Кончается дождь,

Принимается ливень...

Угрелся? Живешь?

И ведь не был счастливей?

Прочти эту оду

В честь неги и дремы

В плохую погоду...

 

Но — если ты дома!

 

* * *

Хочу дождя,

Хочу с грозой,

Чтоб разрядило,

Захлестнуло,

Чтоб раскололо,

Полоснуло,

Шарахнуло.

Прямой, косой

Чтоб рухнул дождь,

Литой как град,

Наотмашь. С маху.

В чад и смрад.

Чтоб бог всю ночь

Палил из пушек

Небесных. Сверху.

По удушью,

По засухам и сухостоям.

Молчит...

Прогневали? Не стоим...

Хочу дождя!

 

Три дождя

 

1

Налетел, как сумасшедший,

Среди ночи,

Среди ночи.

То шуршит, то что-то шепчет

И бормочет,

И бормочет...

То с размаху в стекла, в рамы

Лупит, будто в барабаны...

То — затих. Нет, снова кружит

И зовет: пошли по лужам,

Босиком по лужам майским —

Подымайся,

Подымайся!..

Он галдит, а я молчу,

Спать хочу.

 

2

Тьма. Жара. Илья Пророк.

— Ты не спишь?

— Не сплю.

— И я ...

 

Ну, и празднует свой срок

Этот бешеный Илья!

Будто рвет нутро небес

Динамитом,

Будто лес

Рубит в щепки,

Бьет с обиды...

Льет! Слепит! Закрой глаза,

В этот день — всегда гроза.

— Ты не спишь?

— И я не сплю.

— Любишь?

— Ох!

— И я люблю.

Может — зря, а может, рок?

Тьма. Жара. Илья Пророк.

 

3

Негромкий дождь, холодный, частый.

Он зарядил на сотню лет.

О чем ты думаешь?

О счастье

Смотреть на дождь, на белый свет.

 

Стебель

В утлый стебель нацелен

Век наш...

Скрежет, бензин...

Зачумленная зелень

Рвется в горклую синь.

День, привыкший глушить,

Гнет зеленую спицу...

А в бесстрашии жить

Есть

чему

поучиться.

 

* * *

То ли ситничек, то ли морос,

Самый мелкий из всех дождей...

Входит непогодь, будто хворость,

Внутрь вещей.

В плоть, в подкорку, в дома и лица,

Суть души, как сустав, мозжит,

Тяжелеет, а разрешиться

Не спешит.

Ливень выльется, вымыв поросль,

Отхлестав, уйдет косохлест...

Только ситничек, только морос

Мокр без слез,

Неуступчив и неизбывен —

Плач, застрявший в груди торчком...

Где ты пляшешь? Гряди, мой ливень!

Грянь, мой гром!

Закружи меня, ярость-скорость,

Над судьбой моей размечи

Этот ситничек, этот морос...

Свет включи!

 

* * *

Ну и катает! Из грозы в грозу,

Из ливня в ливень, из огня в полымя.

Я падалицу жесткую грызу.

И в дождь гляжу — за окнами моими.

 

Потоп стеной. И все ему не лень.

Ныряет дом наш, как в пучине ялик…

Как лес шумит, как весел мокрый день,

Как сладко грызть кислейшее из яблок!

 

Первая гроза

Человек совсем ушёл из дома,

В доме было душно, скучно, плохо.

Мир ломала первая истома.

Даль вздымалась, точно грудь от вздоха.

 

Будь что будет! Лишь одно понятно —

День вчерашний кончен, пройден, прожит.

Путь — вперёд! Дороги нет обратно!

Не было, не будет, быть не может!

 

Распирала и томила сила,

Человек спешил навстречу зною,

Жизнь его, как женщина, дразнила

Неправдоподобной новизною...

 

Улицами, пригородом, полем

Человек бежал, как на свиданье,

На свиданье с самой вольной волей,

Одержимый жаждой обладанья,

 

Обладанья всем на этом свете...

Человек летел... И вдруг с размаху

По лицу его ударил ветер

И вполнеба гром гремучий ахнул.

 

Захлестал наотмашь ливень вешний,

Гром ревел, как колокол набатный...

Вымокший, усталый, отрезвевший,

Человек пошёл домой. Обратно.

 

Облака

Помню,

С самого детства, —

Да, с самого детства! —

Я часами на них

Не могла наглядеться.

Помню,

Сосны тонули

В торжественной сини

И ползли облачка

От вершины к вершине.

Облака…

А потом я любила просторы —

Тучи цепью,

Как белые древние горы,

Как седые валы,

Как сухие барханы,

Облака,

Как бредущие ввысь караваны.

Облака…

А теперь и без них

Столько дела —

Не поднять головы!

Я давно не глядела

В это море

Покоя раздумий, открытий,

В неоглядное, доброе

Небо дневное…

Подождите,

Минуту одну подождите —

Я смотрю,

Как плывут

Облака

Надо мною!

 

* * *

Плывут

По небу погожему

Белые облака,

На горы твои

Похожие

Издалека.

Их снежное дуновение

Чудится в вышине,

И кажется —

На мгновение

Ты подошёл ко мне...

 

* * *

Серые, в подпалинах, вразвалку

Движутся стадами облака,

Обвисают тучные бока.

Тянутся… На бойню или свалку?

Топчутся, толкаются, бредут

В тот закут, где все они взревут

И забьются под сверканьем лезвий

Дробью обезумевших копыт,

Чтоб внизу проснулся тот, кто спит,

И не спал и долго ждал последствий...

Или в чьей-то пасмурной глуши

Все впритык собьются, словно овцы,

И замрут. И душно в их тиши

Человеку без звезды и солнца.

 

* * *

Тучки небесные...

М. Лермонтов

 

Округлые, зубчатые,

Скользят вне всех толкучек

Племянники внучатые

Тех знаменитых тучек.

 

В них — те же Альпы белые

И отблеск желтых Азий,

И так же все нет дела им

До наших несуразий.

 

До важностей, до тяжестей,

До крайностей в нелепом

(Ведь это так, лишь кажется,

Что мы на равных с небом!).

 

И что им Курск иль Триполи,

Сон грешниц, стон монашек,

Как не было им прибыли

От славы дедов наших.

 

Но многих совершеннее

И тоньше их наука:

Движенье — в утешение

И прадеда и внука.

 

Благодаренье

Акаций веерные вздохи

И солнце каплями сквозь них…

Благодарю! За все, до крохи,

Вместившееся в этот миг.

 

За шелестенье, прикасанье,

Благоволение земли…

За все, что в дар, не в наказанье…

За тишь внутри и гул вдали,

 

За день, пригревший все, что живо,

За годы кольцами на пне,

За все, что так непостижимо,

Так ни за что досталось мне!

 

Пейзаж

Здесь — старина: все тот же сумрак древний,

И через пруд мосток скрипучий, хрупкий,

И вьет дорога наледь санных лент,

Но, как ряды реторт, стоят деревья,

И сучья, как неоновые трубки,

И тишь, как если б шел эксперимент...

И никуда не денешься! Со всеми

Или один, в пустыне и в толпе —

Не время нас несет! Мы носим время

В самых себе. Всегда в самих себе.

 

* * *

Мне сегодня, как дереву,

Родственен лес,

До царапины, весь.

Различается птичье в нем —

Кто и о чем,

Чья звезда за плечом…

Я сегодня, как дерево,

Солнце встречаю

Раньше раннего

И величаю.

И цежу сквозь себя,

И верхушкой вершу

Взгляд ваш — к тучам,

И прочь

Не спешу.

А, как дерево,

Свечкой стою,

И мне кажется, будто

Пою.

Без зазренья, у всех на виду…

И, как дерево,

Молнии жду.

 

* * *

Ни окрика, ни выкрика —

Тишь, сушь, зеленота...

Особенная выкройка

У каждого листа.

Углы, зигзаги, эллипсы,

Хвост, ухо, голова...

В лесном нутре шевелятся

Лесные существа.

 

Горит зеленоглазие,

Шуршит... Гляди, внемли!

Веселая фантазия

И тщание земли

Исполнили, заполнили,

Продлили этот час.

Чтоб мы его запомнили,

Хоть он забудет нас.

 

* * *

Горячее оцепененье

Листа и твари...

День парит травы исцеленья

В медовом взваре.

 

Но я не пью живого зелья

Единым махом,

Цежу и горечь и веселье,

Как налил знахарь.

 

И в хиромантии зеленой

Не зная толка,

Гляжу в тугую зелень клена,

Гляжу — и только.

 

Протянута звезда резная.

Ладонь литая.

Я не гадаю. Что я знаю?

Я не гадаю.

 

Я глажу чудо, совершенство —

Прожилки, ткани...

И разделяю с ним блаженство

Существованья.

 

* * *

Листья тянут ладони.

Тяни не тяни —

Чем утешу зеленые души?

Будут красные дни,

Будут черные дни,

Будут белые, белые стужи.

 

О, чащоб ворожба!

Через ельник слепой

До своей-то судьбы не добраться…

Каждый день сам не свой,

Каждый лист — сам собой,

Точно оттиски сгинувших пальцев.

 

Только лиственный росчерк

И нашим сродни,

Разве — узел наш круче и туже…

Те же красные дни,

Те же черные дни,

Те же белые, белые стужи.

 

* * *

Не скрывая наслажденья,

Дождь сечет деревьям лица.

«Берегите насажденья» —

Мокнет желтая таблица.

Вы не смейтесь,

Вы прочтите,

Вы растений

Не топчите.

Ветер мелкий и гриппозный,

Лист дрожит и стебель стынет…

Путь раздрызганный и поздний

По-кладбищенски пустынен.

Ветер всхлипнул в тонких вишнях

Ветер скрипнул на раките…

«Берегите ваших ближних,

Ваших милых берегите!…»

Вы постойте.

Не бегите.

Вы их вправду

Берегите.

 

* * *

Пойми одну простую истину:

Всё окупает, искупает

Вот этот свод сквозящий лиственный

И синь, что в щели проступает.

 

* * *

И вновь нога в живом, в зеленом тонет,

А высь неизмерима и пуста.

И снова, как цыганка по ладони,

Я ворожу по линиям листа.

 

Весне гадаю... Тополю гадаю...

Вы захотите — вам узнать берусь...

Одну судьбу я только не пытаю —

Свою. Не тороплю ее. Боюсь.

 

* * *

Чем долее на свете я живу,

Тем более по дереву тоскую.

И каждую погибшую листву

Я провожаю, словно жизнь людскую.

 

Металлом сжат, бетоном удушен,

Наш век оглох от рева. Ввысь нацелен,

Смещения галактик ловит он,

А шелеста и шороха не ценит.

 

Не слышит, как стекает на траву

Лист, желтый след по синему рисуя…

Чем долее на свете я живу,

Тем более по дереву тоскую.

 

По дереву. По круто в высоту

Закинутым в переплетенье сучьям,

По всхлипнувшему позднему листу,

Сверкнувшему во мгле звездой падучей.

 

* * *

Берёзы — это женщины, поверь,

Погасшие давно, в чужом столетье,

И в наше запрокинувшие ветви,

И с нами речь ведущие теперь.

 

Берёзы — это женщины. Толпой

Застывшие — в отраде иль обиде? —

Да сбудется… Вернитесь… Не губите!..

И — скупо радость цедится судьбой.

 

И — вдосталь слёз. Несчитанно. Легли

Им нá плечи и слава и бесславье —

Офелии, Далилы, Ярославны

Узнали бы себя, если б могли…

 

Небыстрые, негромкие. Их зов

Застыл, простыл. Их губит, кто как может, —

Хвала худая, и топор, и ножик,

Но свет их разряжает темь лесов.

 

Берёзы — это женщины. Взгляни,

Как вознесло их с первым майским дымом…

Они не здесь — в своём, невосполнимом,

Но нашу встречу празднуют они.

 

Как празднуют! Торжественно внемли,

Мой дорогой, их голосу, веленью…

Да будет с нами их благословенье!..

Берёзы — это женщины земли.

 

Рябина

В продрогшем лесу, как жаровня,

Стоит она, угли держа,

И смертной тоскующей кровью

Теплеет чащобная ржа

Вокруг. Дан и ей ненадолго

К людскому приравненный век —

Куда там! Рябина — не елка,

Чтоб время сдувать, словно снег,

С колючек, смиренно и жутко

Мечтающих лишь об одном —

За тысячу лет хоть на сутки

Рябиновым вспыхнуть огнем!

 

Тополь

Как он тянулся, слабый и невзрачный,

От мглы подвальной, где шаги душны,

До нашей поднебесной, подчердачной,

Зажатой кирпичами вышины.

 

Отклёвывая крохи расстоянья,

По сантиметрам, мимо глаз чужих,

Он шёл ко мне на дальнее свиданье,

Полжизни на дорогу положив.

 

И дотянулся, и приник листами,

И в почках протянул лесную тишь.

Он знал — я с детства вижу камень. Камень

Да ржавчину невыкрашенных крыш.

 

И заслонил их, и зелёным жаром

Заполыхал, и руки мне простёр,

И в доме заструилось, задрожало,

Из каждой склянки вынырнул костёр.

 

Зелёным замерцали занавески,

Шкафы метнули прозелень огня...

И всё теперь живу я как в предвестье

Какого-то особенного дня...

 

* * *

Все проклинали тополиный пух:

«У, окаянный! Тьфу, нечистый дух!»

А чёртики шныряли и ныряли

В постели, в щели, в миски и в рояли,

Цеплялись за аптечные весы

И щекотали шеи и носы...

 

Все проклинали тополиный пух,

А он входил в метро, к запретам глух,

Метелью завихрялся во дворах,

И оседал, и обращался в прах.

 

Все проклинали... Как лебяжий, бел,

Он, будто из перины, вверх летел,

И затихал дрожащим зимним слоем,

И вновь всплывал... А ну поддай назло им!

 

Лезь за ворот, вон к той надутой, пышной.

Пусть ёжится да скинет гонор лишний...

И вон тому посбавь маленько спеси —

Пусть хоть чихнёт! А то уж больно весел!

Чуди, пляши на шляпах и подолах...

Поди заставь смеяться невесёлых!

 

Осина

За что о ней веками худо:

И кол осиновый врагу,

И даже там, в песках, Иуда

Казнился на ее суку.

 

* * *

Еще ни ссадины на сини,

Как вкопан лес, недвижен жар.

И только на одной осине

Все зыблется; лесной радар —

Дрожит она, смятеньем смята,

Средь сонных сосен и берез...

Ее уже трясут раскаты

Рождающихся где-то гроз.

 

Сосны в снегу

Вот оно, вот оно, вот оно снова,

Белое полымя края лесного!

 

Сосны в снегу, сосны в снегу,

И огоньки на другом берегу.

 

И целина тишины непочатой,

Заячьих лап воровской отпечаток,

 

Звездная россыпь на синем лугу,

Сосны в снегу…

 

Звякнули ветки, рванулись ли лыжи?

Песня ль взметнулась? Прислушайся.

Слышишь?

 

Кто это белый застыл на бегу?

Сосны в снегу…

 

Что это? Скрипнули валенки где-то…

Чья это молодость ходит по свету?

 

Чья она? Чья? Разглядеть не могу.

Сосны в снегу. Сосны в снегу…

 

* * *

Дерево посадим под окном…

Вырастет оно большое, с дом.

 

Прямо к стёклам ветки прислоняя,

Хлынет к нам с тобой в разливе мая,

 

А сентябрьской пасмурной порой

Загорится розовой зарей.

 

Будут гнёзда вить на ветках птицы,

Будут звёзды сквозь листву светиться,

 

Будут слушать вмятины ствола

Тихие и жадные слова.

 

Будет, милый, всё опять сначала,

Будет, милый, как у нас бывало,

 

Будут вёсны шелестеть над нами

Медленными мягкими ветвями...

 

А потом другие, после нас,

Вдруг проснутся в этот сизый час,

 

В час, когда Москва объята сном, —

От листвы, поющей под окном.

 

* * *

Смотрите, цветами торгуют!

Так что же вы — мимо лотка...

Купите их яркость тугую,

Пожар набивного платка.

 

Возьмите! Вон те или эти...

Дела... Тороплюсь... Мне к шести...

Но кто-нибудь есть же на свете,

Кому их вам можно снести!

 

И кто-нибудь где-нибудь есть же,

Просящий лесной корешок,

Чтоб тоненький запах заезжий,

 

Как свечку, в вас память зажёг.

Постойте, торгуют цветами!

Спешу... Не пролезешь в толпе...

А стоят — пустяк. Ну хоть сами

Снесите их сами себе!

 

Грибы

Табачные тучи нависли над лбами.

Устали?

А может, тряхнем стариной

Да в лес за грибами махнем?

За гриба-ами?

Конечно!

Ведь год небывало грибной!

Идемте, идемте —

ну что ж, что работа!

Идемте, я знаю грибные места,

Глухие чащобы, седые болота,

Горячечный шепот сухого листа!..

Вот так, пробирайтесь,

сомненья отбросьте,

Держите корзину —

нельзя без корзин!

Здесь осень еще не хозяйка, но гостья,

Лишь первый озноб пробежал вдоль осин.

Смотрите! Ну что же, мы все близоруки…

Но здесь и слепой не уйдет от судьбы.

Слышны вам в траве осторожные звуки?

Здесь царство грибное.

Здесь ходят грибы.

Грибы-королевичи в белых сапожках,

Грибы-гренадеры в лосинах тугих,

Грибы-фантазеры на тоненьких ножках

И мальчики с пальчики — спутники их.

В ковбойских сомбреро,

в профессорских шляпах,

Шагают в беретах, в панамах, в платках…

Нет-нет, не курите…

Вы чуете запах?

Весь лес до верхушек грибами пропах.

Замшелыми пнями.

Лесной глухоманью.

Дымящейся прелью. Российской землей…

Непрожитой жизнью?

Нехоженой ранью?

Быть может… Как тих он за утренней мглой,

Вот-вот в нас метнущий огонь кумачовый,

Подъемлющий жаркие стяги земли…

Не надо, мой милый…

О чем вы, о чем вы?

Чего не успели?

Куда не дошли?

Да, да. Я иду.  Не бегите так быстро!

Слепит обезумивших красок каскад?..

То листья летят нам в лицо, а не искры.

Идемте!

Идемте встречать листопад!

 

* * *

Мечемся, спорим, клянем неудачи,

Неба не видим, не знаем, что есть

Гаичка, пеночка, огненный ткачик —

Мелкая птаха, смешливая смесь.

 

Не замечаем, что нерасторжимость

В братстве земном, где нам жить довелось:

Ходит на цыпочках умная живность —

Еж и косуля, тушканчик и лось.

 

Эх, может, было б все легче и чище

Верь мы, что, выпучив бусинки глаз,

Колюшка, ряпушка, тюлька и пикша,

Рты разевая, дивятся на нас!

 

* * *

Горластые птицы к рассвету

Ударили залпом руладным

По окнам, по крышам, по веткам,

По снам и по спящим. Не надо,

Безумные птицы! Не спится

Вам в этом приморском цветенье —

Всё тянется, рвётся, томится,

Всё пахнет до обалденья,

Не спится вам — время такое...

Крикливые... Вон уж светает,

А вы бы потише — покоя

На этой земле не хватает.

 

* * *

Певчая птица поёт до птенцов.

Тесно в гнезде, — значит, кончена песня,

И не тревожит пронзительный зов

Тихий и жаркий покой поднебесья.

 

Чист и наряден зелёный уют,

Время другое, заботы иные…

Только покоя и ей не дают

Песни неспетые, вздохи ночные.

 

* * *

Ах, какие птицы, птицы, птицы!

Свист, и стон, и стук.

Все стремится взвиться, воплотиться

В самый полный звук.

 

Ах, какие птицы, что за птицы! —

Испокон и впредь

Аллилуйя! Славься, благодать родиться,

Чтобы петь!

 

Этот май, где птицы, птицы, птицы —

В звонах лог и луг,

Где судьба, как нота, бьется, длится.

Чтобы сгинуть вдруг…

 

А во тьме беззвучья вновь приснится

Солнце сквозь ольху,

И — какие птицы, птицы, птицы

Там, вверху!

 

* * *

Ну и заядлая птица!

Заладила это «фюить», —

И сутки долбит, будто тщится

Мне голову продолбить.

 

Фюить! — а не просит, не кличет,

Фюить! — в тишину и в галдёж...

Фюить! — видно так и по-птичьи

О том, чего век не вернёшь!

 

* * *

Письмо пишу...

Слепит почтовый лист.

Пишу письмо.

Перо легко по-птичьи,

А птиц вокруг!

И каждый писк и свист

Не схож с другим —

Оттенки и отличья...

А лист с листом!

Шуршит, течёт листва...

И каждый взмах —

Особое движенье,

Особое значенье...

Что слова! —

Несовершенный способ выраженья.

 

Откуда взялась эта птица?

Откуда взялась эта птица

В здешнем леске незавидном,

В нашем краю многотрудном,

Где в праздник, не то, что по будням,

Пышных таких не видно?

 

И что ей на юг не летится?

Пускай воробьи да синицы

Тут мыкают век свой с нами.

А эта — как змей, как пламя.

Откуда взялась эта птица?

Все кружит над нашей крышей,

Как вестник, как праздник рыжий.

 

Не птица — Жар-птица. Перья

До резкости желтой краски...

Скажете: бредни, сказки,

Домыслы, суеверья!

Скажете: что творится!

Откуда, мол, что за птица?

Какое еще там чудо?..

Буду про птицу. Буду.

К счастью она иль к худу —

Буду!

Откуда взялась эта птица?

Откуда?

 

Соловей

 

I

Говорят, был певчих птиц отлов —

Там и отловили соловьев.

И уже юнцы не так поют…

Не умеют… И слыхала я,

Будто это очень долгий труд

Соловья учить на соловья.

Отловили старых соловьев —

Под Москвой лишь «фью» да «чмок» в кустах,

Будто умер гениальный зов

У великой птицы на устах.

 

2

И вздрогнуло в саду:

Турду, турду, турду.

Потом: тюф-тюф, тюх-тюх…

И про себя и вслух.

Потом — слышней, сложней…

Ш-ш!.. Слышишь? — Соловей!

 

Соловей! Над головой моей!

Это ведь не всякий — соловей…

Застонал, взмолился, захлебнулся,

Дальним всхлипом поздних звезд коснулся,

И — замолк. За гранью смертных сил.

И, смутясь, защелкал, зашалил…

 

От его причмокиванья, боже!

Поканья, трещотки, дроби, дрожи,

Крутизны рулад, спиралей свиста

Сад вызванивает, как монисто.

 

Вон, — опять! — наполнив небом горло,

Ввысь винтит серебряные сверла,

А потом, колоратурой сыт,

С благостью запечной свиристит…

 

Иль, закинув хитрое коленце,

Вслушается резко в отзвук леса —

В подраженье эха и скворца —

И задразнит лихо: — ца-ца-ца!..

 

И снова, как в бреду, —

Турду, турду, турду…

Забулькает, вскипит…

А белый свет не спит.

 

Соловей над головой моей.

Над весной, над жизнью — соловей!

 

Мной не озабоченный нисколько —

Воплощенье дрожи, свиста, щелка —

Он поет и глушь земли взрывает

Крайностью восторгов и скорбей…

Он поет и не подозревает,

Что за редкость — певчий соловей.

 

* * *

Снегирь и снегирёнок,

Как розы на ольхе,

Их розовость и круглость

Их пухлость и упругость

Смешат строку в стихе.

Снегирь и снегирёнок,

Как ягодный пломбир,

Два шарика глазастых

Глядят в наш распрекрасный

В наш сумасшедший мир...

 

Дятлы

На каждом дереве по дятлу —

Аттракцион!

На зависть цирку и театру

Отлажен он.

Одеты! Сколько красных шапок:

Как днем с огнем.

Трясет заломленною набок

Носатый гном;

Долбит, сутулый и упрямый,

Скосивши глаз:

Прием — прием… Вам телеграмма —

«Я помню вас».

Бьют в барабан!.. Невероятно

Красно в бору.

На каждом дереве по дятлу,

И все к добру?

Творят… Впечатывают рьяно

Шедевры в тишь,

И гения от графомана

Не отличишь.

Горят их шорты, в левом стиле, —

Что плакать — пой!

Боятся дятлы — загрустили

Тут мы с тобой.

Иль сами цирка и театра

Мы им странней?..

На каждом дереве по дятлу,

В честь красных дней.

А выше — к лапам сосен тощих

Льнет синий глаз…

И сам великий постановщик

Глядит на нас.

 

Воробей

Ох, июнь! Нагнал гостей —

Всех фасонов, всех мастей.

Птичья знать и пестрота…

Я ей, ясно, — не чета.

Я веселая бедняга,

Я пернатая дворняга,

Я не чудо из чудес,

Ослепляющее лес.

Мне бы двор, да луч, да лужу…

С вами в солнце, с вами в стужу.

 

* * *

С утра одолела серьезность,

Бессмыслица:

«Мысли о смысле» — зачем?

И стало немыслимо скучно.

Но вдруг — рядом, на провод,

Птица всплыла.

Какая-то сизая (синяя?), малая

И незнакомая —

До черта их нынешним летом.

Сидит и глядит. Наклонила

Длинную голову набок.

Смотрит в глаза.

И улыбается, ну совершенно

Дельфиньей улыбкой —

Что-нибудь знает: зачем?

Или — плыть, чтобы плыть,

И лететь, чтоб лететь,

Кувыркаться в пространстве

И глядеть вам в глаза,

Улыбаясь вот этой,

Лихой и утешной,

Дельфиньей улыбкой?

 

* * *

Как тихо. Когда, в самом деле,

А я не заметила даже,

Когда же они улетели?

Когда же, когда же?..

 

* * *

Смотри, какие крупные капустницы —

То взмоют к соснам, то в траву опустятся,

Преследуемы рьяно садоводами,

Они кружат садами-огородами.

 

Капустницы, — а может быть, лимонницы? —

Летучими цветами в окна ломятся,

Опасные для всякого растения,

Прекрасные, как чудное мгновение.

 

Лимонницы? А может быть, капустницы?

Нет, все-таки скорей всего лимонницы…

Пускай зимой, когда метель припустится,

Тебе их крылья круглые припомнятся.

 

* * *

Попробуйте прыгнуть

С сосны на сосну

И факелом вскинуть

Свою рыжизну,

Кометой прорезать

Мерцанье берез

И гриб углядеть:

Как он за ночь — подрос?

На стебель надеть

Земляничный шашлык

И спрятать в тайник,

И забыть про тайник.

Попробуйте в небо

По елке взбежать

И самую маковку

К туче прижать,

И там, раскачавшись,

Застыть на весу…

Тогда вы поймете,

Как скучно внизу.

 

* * *

Собака лает рядом, за забором,

Ее, должно быть, на цепь посадили.

Тяжелым басом лает, назло ворам,

Угрюмая в своей собачьей силе.

 

Собака лает рядом, за забором,

И, просыпаясь от собачьей спячки,

То здесь, то там, то невпопад, то хором

Ей вторят псы, собаки и собачки.

 

Собака лает рядом. И повсюду

Собаки воют. И над поздним мраком

Стоит их вопль собачий. Будто худо

Бывает только им одним. Собакам.

 

* * *

После выставки собачьей

Меришь всё собачьей мерой —

Даже тучи в небе скачут,

Как тибетские терьеры.

 

Клён застыл, как пудель в стойке,

«Волга» — лайкой мчит куда-то...

И вглядись, — откуда столько? —

Вдоль Арбата, в глубь Арбата...

 

Вон легаш слюнявит морду,

Таксу лижет сеттер в сером,

На болонках — клочья моды,

Дог кичится экстерьером.

 

Премированные важно

Мимо прочих — знай удачу!..

Понимаешь грусть дворняжью

После выставки собачьей.

 

Овчарки

Овчарки за каждым забором —

С рычаньем летят на штакетник

И рвутся за мной, как за вором,

Из медленной дачности летней.

 

Пусть зло не в собаке, а в знаке,

Пусть можно иззлобить любую…

Собаки, собаки, собаки…

Но этих одних не люблю я.

 

Я знаю — шли сбоку. И если

Взмах чьей-то руки (или мысли),

Овчарки взлетали и лезли,

И грызли, и грызли, и грызли…

 

Век пса выбирать себе волен

Под стать — век болоночий, гончий…

Двадцатый ведут под конвоем

Овчарки, и тракт не окончен.

 

Иду. Все темнее в поселке,

А просеки дымны и жарки,

И сбоку, угрюмы как волки, —

Овчарки, овчарки, овчарки.

 

* * *

Кто в духоте не видел проку,

Кто не коптел в своём углу,

Кто знал одну любовь — дорогу,

Её точёную иглу,

Кто, как от крепкого напитка,

Хмелел от красоты земной,

Кому однообразье пытка,

Тот спутник мой, товарищ мой!

 

Я твёрдо верю: он богаче,

Чем обративший дом в тюрьму...

Но вы, живущие иначе,

Вы не завидуйте ему.

 

Толóк ли тупо воду в ступе

Иль корабли водил на Марс,

В свой час для каждого наступит

Один и тот же — смертный — час.

 

И к страннику придут дороги —

Пути, измеренные им,

Валы морские рухнут в ноги,

Восстанет кряжей снежный дым.

 

Всю землю, в стуже цепенея,

Он ýзрит вдруг живых ясней,

И будет, может быть, труднее

Ему, чем вам, расстаться с ней.

 

* * *

Поезд, мчавшийся во весь опор,

Мягко сбавил ход на полустанке.

И сказал мне вдруг сосед-майор:

— В сорок третьем шли здесь наши танки. —

 

А сейчас в огнях посёлок плыл,

Радио гремело в полный голос...

— Выступает, — диктор объявил, —

Ученица музыкальной школы.

 

Даль была прозрачна и тепла,

Над лесами рдела нить заката...

И над полустанком потекла,

Закружилась «Лунная соната».

 

— Шёл здесь бой, — сказал попутчик мне, —

Чтоб огни на всей земле сияли,

Чтоб в вечерней мирной тишине

Девочка играла не рояле.

 

— Мы, — добавил он, — враги войны...

Мчались вновь разъезды и посёлки,

Спали пассажиры, видя сны,

И курил майор на верхней полке.

 

На вокзале

Скоро поезд дым уронит,

И на сердце пусто станет,

И слышнее на перроне:

— До свиданья! До свиданья!.. —

 

И слышнее на вокзале

Крови стук, бегущей в жилах,

Потемневшими глазами

Смотрят милые на милых.

 

Что-то будет, что-то будет?

Он уедет и забудет…

Женщина углом косынки

Слезы с мокрых щек стирает.

 

— Не забудь, пирог в корзинке…

— Не забуду дорогая…—

А в глазах его тревожный

Серый, серый дым дорожный.

 

Что-то будет, что-то будет?

Он уедет и забудет…

Паровоз вагоны тронет,

Ход прибавит постепенно

И оставит на перроне

Лепестки цветов осенних,

 

Полетит сквозь расстоянья,

Дымным облаком подхвачен.

До свиданья! До свиданья!

Ты прости, что я не плачу.

 

Покровский монастырь

Каменной стеною окружен,

Мрачен и сейчас, в лучах зари,

Монастырь, куда провинных жен

Заточали русские цари.

 

Тишина стоит, окаменев,

Мимо мчатся времени ветра,

Словно здесь еще лютует гнев,

Давний гнев Ивана и Петра.

 

Холод в усыпальнице и мрак,

Скупо цедят синь глаза бойниц,

И гремит мой беспокойный шаг

Над костями царственных черниц.

 

Пыль покрыла плиты их могил,

Боль и смуту давности тая…

Если б ты царем в те годы был,

Рядом с ними бы лежала я,

 

И меня давил бы низкий свод,

И не звал бы вдаль разлет полей,

Где сентябрь над Суздалем плывет

Косяками первых журавлей.

 

Покров на Нерли

Октябрь — октябрем, а трава-то, трава!

И белым по зелени храм Покрова.

Свечой на ладони — на голом лугу —

Прямой на ветру, гнущем реку в дугу.

 

Мерцает в излучине, будто из туч

Сквозит к нему некий, единственный, луч.

Пропорций бесспорность и магия лет? —

Струящийся в небо естественный свет!

 

И сколько б ни шел ты назад, — допоздна

Идет за тобою его белизна,

Как жизнь, что, отстав, и в последней дали

Все светит нам вслед, как Покров на Нерли.

 

* * *

В старой Риге,

Как в старой Праге,

Узкой улочки

Дымный ров,

В небо шпили вошли,

Как шпаги,

Тело времени

Распоров.

В старой Риге,

Как в старой Праге,

Черепиц островерхих

Взмах...

Кто там —

Рыцари или маги,

Лигер, лекарь

Или монах?

В старой Риге,

Как в старой Праге,

Крылья чаек от мглы — белей,

Будто — в знак передышки —

Флаги

Над сраженьем

Жизни моей.

 

Карлов мост в Праге

Осенний ветер воду горбит,

Уносит листьев пестроту.

Черны от времени и скорби,

Святые мокнут на мосту,

 

Как на посту... Дождь бьет им в лица,

Сползает каплями с креста

И нескончаемо струится

По телу мертвого Христа.

 

О, Карлов мост! Хочу успеть я

Еще не раз прийти сюда

Послушать, как молчат столетья

И дышит влтавская вода.

 

Взглянуть, как просто — не в насмешку —

здесь, на глазах у всех святых,

Веселый чех целует чешку,

И дождь не задевает их.

 

* * *

Плывет закат над милым Ереваном

Последним уходящим караваном,

Протяжно стонет тонкая зурна;

Здесь мой отъезд оплачет лишь она,

Да кто-то твердо бросивший курить,

Махнув рукой, закурит, может быть,

И, подойдя к проклятому окну,

Захлопнет раму, чтоб унять зурну.

 

* * *

Секунда — едва ощутимы усилья! —

И легкими стали тяжелые крылья,

И снег на вершинах слепит, точно пламя,

И небо лежит, как шоссе перед нами.

 

Прощайте… И те, что, зарывшись в постели,

Мне смирных высот пожелать не успели…

Прощайте, простите! О, как вы богаты —

Ведь вам оставляю я синь Арарата,

Я вам оставляю и лето и солнце…

Прощайте, прощайте, на север несемся!

 

Я вам оставляю, я вам оставляю

Протяжную песнь волоокого края,

И праздник щемящий, и клекот кавказский,

И сразу пьянящий маджар воскевазский.

 

Я слишком люблю вас, друзья, чтоб скупиться —

Я жизни своей оставляю страницу:

Вот эту — где счастье, где лето и солнце…

Прощайте, прощайте, на север несемся!

 

* * *

Дороги, белые до блеска,

И свечи, свечи тополиные,

И тропы в горных перелесках,

И между звезд пути орлиные;

 

Дороги — раскаленный камень,

Листва предсмертная, багровая,

Пустые бездны под ногами

И по садам пути ковровые, —

 

Я исходила вас, изъездила,

Льдом ваших рек глушила жажду.

О, как мне с вами было весело,

Как грустно…

Я вернусь однажды!

 

* * *

Я, наверное, не права.

Ты мне злые прости слова.

Ты мне радость и боль прости,

Ты домой меня отпусти.

 

Мы смотрели вчера с тобой,

Как змеится Аракс седой —

И его вековая мгла

Между мной и тобой легла.

 

Близко-близко встал Арарат,

Под закатом снега горят,

Но нельзя подойти к нему

Никому из нас. Никому.

 

Ты пойми меня и прости,

Ты совсем меня отпусти

В мой далекий, в мой тихий дом

И добром помяни потом.

 

* * *

Я послезавтра уезжаю,

И это, кажется, к добру,

Я ничего не обещаю

И обещаний не беру.

 

Я послезавтра уезжаю;

Махни вдогонку мне рукой…

Возьми, я снова возвращаю

Тебе твой будничный покой.

 

Живи, как все живут на свете,

В привычной смене чинных лет

И не смотри, как ночью светит

Над спящим Норком красный свет.

 

Не слушай, как внизу клокочет

Неистребимая Зангу.

Она, как я, наверно, хочет

Век разбиваться на бегу,

 

Лететь, судьбу опережая,

Вслед за собой других маня…

Я послезавтра уезжаю,

Не нужно вспоминать меня!

 

* * *

Прозрачный декабрь закавказский,

Слепящие горы вокруг,

И власть этих сильных, как в сказке,

Тебя воскрешающих рук…

 

Бесшумно состав отбывает,

К стеклу ты прижалась лицом —

Ведь сказки у взрослых бывают

Всегда с несчастливым концом.

 

* * *

Мужское сдержанное горе

Чертой у сжатых губ легло.

Но вот уже дымком предгорий

Лицо твое заволокло.

Но вот уже Кавказ стеной

Сомкнулся за моей спиной.

И вот я глаз твоих не вижу,

И рук к тебе не протянуть.

И дальше путь, а ты мне ближе,

Чем мог желать когда-нибудь.

 

* * *

Платформа подмосковная пуста,

Идет состав: Москва — Алма-Ата.

А для чего мне та Алма-Ата,

Когда вокруг лишь сосен немота!

 

Пусть мчится поезд, стеклами звеня, —

В Алма-Ате никто не ждет меня…

Гудками паровозными трубя,

Другой кричит мне город: «Жду-у тебя!»

 

Но мне к нему заказан путь. Закрыт!

И красный свет в отливах рельс горит.

Лежит он, древний, в складках древних гор,

Я на него сквозь даль смотрю в упор…

Но все плотнее ночи темнота,

Идет состав: Москва — Алма-Ата.

 

* * *

Закатный туман над Мухрани,

Рожденье звезды в Сагурамо,

Арагвы ночной бормотанье

У ног седоглавого храма,

И сонная лунная Мцхета,

И небо — вместилище света…

Я все это в памяти зрячей

Надежно и прочно упрячу,

Чтоб греть этих дней отголоском

Московскую хмурую осень.

Чтоб в старости, если случится

Грустить, в ее сумрак уставясь,

Внезапным весельем упиться

Заносчивой внучке на зависть.

 

* * *

Жара в Кварели и Хашури,

А здесь под ветром стонут ели,

А здесь ревет, как море в бурю,

Сквозняк Боржомского ущелья.

Здесь тучи тянут с гор прохладу,

Чтоб преградить дорогу зною…

Как утешенье, как награда,

Сквозняк бушует надо мною.

Гудит — и слов твоих не слышу,

Меня кружит ветров веселье,

Мне в уши дует, в уши дышит

Сквозняк Боржомского ущелья!

 

* * *

Свет Арагвы, несбыточный свет,

Возникающий в яркости дня,

Чтоб лететь через сумерки лет,

За собой в неизбежность маня.

 

Он зовет, этот блеск голубой,

Не дает оглянуться ни разу…

И летят над твоей головой

Сумасшедшие ночи Кавказа.

 

* * *

Столетья дремлют в древнем храме,

Полдневный сумрак пуст и строг.

Обремененные грехами,

Ступаем на гремучий камень,

На стертый временем порог.

Забытый храм угрюм и страшен,

Его давно покинул бог,

Затем, чтоб прегрешенья наши

Нам отпустить никто не мог.

Здесь воздух сух, здесь небо рядом,

Здесь изморозью дышит мгла,

Здесь одичалым, смертным взглядом

Косит архангел из угла.

 

* * *

Поют, поют, поют —

Плывет многоголосье…

А может, не поют,

А бродит в чанах осень?

А может, не поют,

А горы небо славят?

Поют, поют, поют,

Как жизнь на карту ставят,

Как защищают честь,

Как храбрость чтут до гроба…

И каждый голос здесь

Живет судьбой особой.

И каждый к сердцу льнет,

С ползучим хмелем схожий,

И эхо всех высот

Многоголосье множит.

Поет, поет, поет

Здесь каждый камень древний —

Ты слышал, как поет

Грузинская деревня?

 

В гостях

Спины у гостей, как спинки стульев,

А усы, намокнув, виснут книзу,

Как у тех троих князей грузинских,

Что пируют вот уж полстолетья

По веленью Нико Пиросмани.

 

Наш хозяин щедр, как все грузины,

И столы дымятся так же густо,

И вина в кувшинах так же вволю,

Как на старых треснувших клеенках

Голодранца Нико Пиросмани.

 

Пронесла цыплят старуха в кухню,

Не в ущельях мгла — в ее морщинах,

А в глазах — сочувствие и знанье,

Как во взгляде рыжего оленя,

Взысканного Нико Пиросмани.

 

Восток

Он казался далеким туманным преданьем,

Песней, долгой, как путь сквозь пустые пески,

Он, как точная пуля, прямым попаданьем

Поражал острием своей древней тоски.

 

И люди шли испить его печали

К истоку дня, к ветхозаветным снам.

Восток! Он был за солнцем, там, вначале,

Где запах первых кущ вдыхал Адам.

 

Отведавший хоть раз такой отравы

Уже никак забыть его не мог,

В снегах Сибири, в мексиканских травах

Горючий жар ему подошвы жег.

 

И он не звал ни серых, ни зеленых,

Ни синих глаз. Повсюду с этих пор

Преследовал его неутоленный

Иссиня-черный, непроглядный взор.

………………………………………….

Небо медленно меркнет у нас за плечами.

Лишь Масис, как светящийся купол, встает.

Ты смеешься, мой милый, а взгляд твой печален.

И покоя мне эта печаль не дает.

 

Рехан

Камень рыж и обветрен,

Обветрен и рыж,

Солнце трепетным светом

Касается крыш,

Этих плоских и древних,

Где сушат рехан.

Над армянской деревней

Редеет туман…

От Москвы вдалеке

Пью я этот рассвет,

Вдалеке — налегке,

С малой тяжестью лет.

Свет, вполнеба горя,

Мне кричит: выходи!

Это только заря,

День еще впереди!

Целый день без конца —

Путь, зовущий гонца.

Сколько в нем обещаний

И сколько дорог…

…Солнце тихо лучами

Легло на порог,

Солнце медленным светом

Спускается с крыш,

Камень рыж и обветрен,

Обветрен и рыж.

Ближе к дому деревья,

Тондиры дымят…

Над армянской деревней

До света — закат.

Пахнет травами стол,

Греет хмелем ленца.

Как он быстро прошел,

Этот день без конца!..

… Я сегодня сушеный

Рехан достаю,

Вспоминаю короткую

Юность свою.

Целый день без конца,

Как он быстро прошел!..

Тьма стоит у крыльца,

Пахнет травами стол.

 

Ереванское утро

Мне не спалось упорно. За окошком

Зурна звенела горестно и зябко,

Выплакивая старых слез запас.

Мне не спалось. Меня печаль томила —

Тоска зурны, безмерность ночи южной,

Какая-то щемящая обида.

И я решила: завтра же уеду,

С утра отправлюсь в городскую кассу.

И — никогда…Я шла по Еревану.

Фонтаны били. Розовел Масис.

В садах и скверах осень полыхала.

Я вышла слишком рано. Тишина

Еще дремала на пустых проспектах,

Высокогорность свежестью студила,

И под гору легко шагалось мне.

Одним-одной. Лишь кое-где, зевая,

Показывались дворники в воротах,

И зачастили, зашуршали метлы,

Прилежно выметая тишину.

Потом, тревожа дробным шагом площадь,

Прошла к заводу утренняя смена,

И растеклась по улицам ночная.

Вот где-то горны протрубили зорю,

И солнце стало вверх ползти, как флаг,

Торжественно и тихо. Проявлялись

Оттенки туфа — розоватый, желтый,

И город засветился изнутри.

Повысыпали школьники. Сначала

Старательные двигались солидно,

Потом заторопились лежебоки,

И, всех сшибая, побежали сони…

Я шла по Еревану. Замелькало,

Задвигалось все сразу, загалдело.

Слепило солнце, небо, листья, взгляды.

И, чем я ближе к цели подходила,

Тем почему-то медленнее шла.

Кассирша мне сказала: «Нет билетов».

И вдруг сверкнула черным, влажным взором:

«Э, джаник, а куда вам торопиться?

К своим дождям?…Смотри, какое утро!

Мы так легко гостей не отпускаем…»

Я шла по Еревану. Мне казалось,

Что ласковей земли на свете нет.

 

Старый базар

 

1. Старик

Гортанным криком надрывая глотки,

Живет базар привычной жизнью старой,

И, как всегда, перебирает четки

Слепой старик на краешке базара.

 

А полдень пахнет чесноком и мятой,

Пьянит маджаром, жжет, как перец горький,

Течет, как персик, каблуком примятый,

И холодит ледком арбузной корки,

 

Гудит, жужжит, как мухи над изюмом,

Сжимает горло песнями скитальцев,

Хрустит редиской под здоровым зубом,

Шуршит шершавой кожей старых пальцев,

 

Что косточки отсчитывают четко,

Как времени короткие удары…

Сидит старик, перебирая четки,

Слепой старик на краешке базара.

 

2. Песня

Идти не в силах, будто в землю врос,

Стою на берегу.

Я полон слез, я полон жгучих слез,

А плакать не могу.

 

За годом год роняет лист лоза,

Шесть лет я жду, любя,

Я умереть готов за те глаза,

Что видели тебя.

 

Я эту песню для тебя пою —

Без песни как мне жить?..

Пусть тот ослепнет, кто любовь свою

Осмелится забыть…

 

3. Раннее

Раннее, рьяное,

Красно-зеленое,

Сладкое, пряное.

Горько-соленое,

Желтое, жгучее,

Солнцем умытое,

Синью летучею

Густо накрытое…

Щедрость несметная,

Скаредность злобная,

Песня бессмертная,

Ругань утробная,

Боль незажившая,

Радость угарная —

Век свой изжившее

Царство базарное!

 

4.Песня

Пламя бед

Спалило силы,

Горек стал мой хлеб.

Белый свет

Ты превратила

В черный склеп.

Ты обет

Любви забыла —

Я от слез ослеп…

 

* * *

Я люблю художников Армении

Праздничные жаркие полотна —

Красный камень, желтокожий персик

И Севан, как подожженный спирт.

Я люблю их. И, уйдя, я долго

Все еще несу в себе, как в чаше,

Яркость их. И радуюсь ей долго.

Но потом, в Москве, припоминая

Тишину долины Араратской,

Я, сама не знаю отчего,

Вижу не боренье властных красок,

Не тщеславный званый стол природы,

Собранный, чтоб поразить гостей.

Вижу я дорогу к Аштараку,

Рябь серо-коричневого камня,

Древнего, горючего, скупого,

Землю, что растрескалась, как губы,

Жаждущие малого глотка.

И от этой блеклости пустынной

Или по какой другой причине

Мне, рожденной меж осин и сосен,

Душно перехватывает горло.

 

Праздник

Все встрепенулось, все пришло в движенье,

Загоготал очнувшийся базар

И праздников ноябрьских приближенье

За целую неделю предсказал.

И хрястнули, кряхтя, бараньи туши,

Метнулась снеди пестрая душа,

И повлекли по улицам индюшек

Вниз головами — за ноги держа.

 

И в сетках закачалась кинза,

Редиска вздыбила хвосты,

Куда ни сунься и ни кинься,

О перец обожжешься ты.

Но вот долма влезает в шкуру,

И виноград свисает с ваз,

И баклажан ползет к шампуру,

И дыма жаждет хоровац.

 

Уже бутылки взвили шеи в звездах

Уже графины поперек распухли,

Уже мужчин переполняют тосты,

А женщин мучат узкой модой туфли,

Уже готовы запахи рвануться,

Уже готовы рюмки ртов коснуться,

Уже один последний миг остался,

И все начнется — брызжа и звеня:

 

Скорее бы, скорей бы догадался

Хоть кто-нибудь к себе позвать меня!

 

День отчалил...

И взлетели хребты, от подножья

Отошли в просветленность пространства.

Все теряет свой вес и не может

Устоять перед искусом странствий.

Все плывет. Вот и сучья, как снасти…

Осень волнами рушится с веток,

И дарует иллюзию счастья

Изобилие желтого цвета.

 

День отчалил. Он издали машет.

Он младенчески тих и безгрешен.

И вздыхают под тяжестью нашей

Благородные листья черешен.

Ночь нисходит, ступая негулко,

Наклоняется, купол объемлет, —

И долину качает, как люльку,

Где и овцы и пастыри дремлют.

 

* * *

Не раз менялось все с тех пор,

Как мы, Армения, расстались —

Другие цепи дымных гор

Передо мною расступались,

Иная красила заря

Туманные пути земные,

И, ближним заревом горя,

Светили мне глаза иные.

 

Но ржавый блеск внезапных скал,

Рывок дороги под мотором

Незванно мне напоминал

Тебя в тот год, меня в ту пору.

И голова кружилась вдруг

На самом безопасном месте,

И в горле бился сердца стук,

Как будто мы не врозь, а вместе.

 

* * *

Над Кавказом осенний стяг:

Синевы с желтизною — поровну.

Отъезжаем. Не век в гостях!..

Я смотрю в обратную сторону.

 

В желтизну смотрю, в синеву,

Вопреки расписанью скорому,

Сквозь торчащее наяву

Я смотрю в обратную сторону.

 

Все черней, все быстрей в окне,

Все надсадней вороны-вороны…

Ах, как светит в той стороне,

В той, обратной, в погасшем дне, —

Я смотрю в обратную сторону.

 

* * *

Поет казах, качаясь на верблюде.

Про все поет, что встретится, казах.

Метнулся беркут. Свод в грозовом гуде.

Звезда погасла или свет в глазах?

 

Жар выжег степь ... Старик, молись о чуде!

Сплошь сушь, но вон — трава, струя — держи!..

Уметь бы так, как этот, на верблюде,

И петь про все, и видеть миражи!

 

Кочевники

Тяжелая вещь одержимость пространством,

Когда вас привяжет судьба, как дворнягу.

Закрою глаза —

И кочую и странствую,

Огни по становьям, как звезды из мрака.

 

И — минимум скарба; к чертям неподвижность!

И все, что прошло, не имеет значенья —

Успех, неудача, обида, обиженность…

И только дымки от кочевья к кочевью.

 

И пахнет земля, оживает история,

И хлам безусловно не властен над нами,

И желтое солнце встает незашторенно

В пыли, поднимаемой ввысь табунами…

 

Простите мне, авторы умных учебников,

Я помню: оседлость — основа прогресса;

Ремесла, науки…

Я славлю кочевников,

Молчанье верблюда, рычанье экспресса!

 

* * *

Я живу,

Как в тридевятом царстве.

Как на дне морском,

Живу в горах.

В окнах вид

Баварский и швейцарский —

Сонмы листьев, камня мшистый прах.

В окнах городок

Из братьев Гримм.

Голубой в утрах туман

Над ним,

По ночам стеклянный зов

Часов,

Капающий с башен

В темь лесов,

В островерхий черепичный сон,

В мир ундин,

В стоячий пруд времен.

Тролли, эльфы,

В чащах вздохи лешего ...

Благодать!

Не скажешь на словах ...

…Будто в этом городе

Не вешали

Малых и безвинных

На столбах.

 

С горы

Мир сверху, как макет —

Судите с высоты!

Ни ускользанья лет,

Ни суеты сует,

Ни зла… Пути пусты...

Стеклянный моря цвет

И гор папье-маше,

И ни торжеств, ни бед...

Мир сверху, как макет,

Ветшающий уже.

Не проклят, не воспет,

Не сказка, не приказ,

Не грешный белый свет —

Мир сверху, как макет,

Оставшийся от нас.

А нас давно уж нет,

Ни наших драк, ни дум —

Исчез мельчайший след...

О, суета сует,

Где твой блаженный шум,

Твой сумасшедший чад,

Где твой бедлам, твой бред!

Бегу к тебе, назад,

В твой беспокой, в твой ад —

Мир сверху, как макет.

 

Деметра

Ворочает, грузит,

швартует Керчь,

Рыбным пропахшая ветром,

Громко мешает

мову и речь...

А рядом

живет

Деметра.

Слепенький склепик.

Грунтовых вод

Липкость.

И свод в два метра.

Тьмущая темень.

И в ней живет

Две тысячи лет Деметра.

Рушились царства.

И кровь... что кровь!

Рождались и сохли реки...

…И ни прозваний, ни мастеров,

Одно безусловно —

греки.

А люди идут:

нужно это и то,

Семечки сыплют щедро,

И кого ни спросишь,

не знает никто,

Что рядом — во тьме —

Деметра...

Блик, керосиновое кольцо

Гладит

осклизлый камень,

И возникает

ее лицо —

Голубоватый пламень.

И проникает

из темноты

В вас сквозь тупую сырость

Свет совершенства,

вздох доброты,

Гения

вечный

вирус…

А люди спешат,

вот и мне спешить:

Дел набралось — несметно...

Но, знаете,

много отрадней жить,

Если живет Деметра.

 

В дороге

Я еду на север от синего моря,

Проплыли последние пальмы в окне,

И вспыхнуло золото пышных предгорий,

И горы в багровом и рыжем огне.

 

За ними — расцветка скупее и проще:

Как пепел, в станицах седы тополя,

Да ивы желтеют, да дымные рощи

Срывают листву и швыряют в поля.

 

А дальше — на станциях, мглою объятых,

Не синь над вагоном, а тусклый рассвет,

И нету восходов, и нету закатов,

И, может быть, солнца за тучами нет.

 

И вот уже голые черные сучья,

И осени русской горючий исход,

Тревожные мысли, да низкие тучи,

Да серых озябших полей разворот.

 

Тяжелое небо в окошки глядится,

И наискось капли по стеклам текут…

Но если б мне выпало снова родиться,

То вновь родилась бы я именно тут.

 

Предчувствие

Тьма дышит в лицо

пересохшей полынью,

У ног металлически звякают травы.

Степь с памятью сходна.

Нахлынет, отхлынет...

И нет на нее

ни суда, ни управы.

Стоишь...

Где-то рядом — усмешка верблюжья,

А сзади, за сумраком, —

шорох орлиный...

И горько томит тебя

запах полынный

Печалью старинной

и мягкостью южной ...

И ждешь.

И живешь в предвкушенье восхода,

Пространства, начала —

молчанью подвластен.

А степь — как стихия.

А степь — как свобода.

И странно тревожит

предчувствие счастья.

 

Предчувствие счастья —

опасная штука!

Бессонная, цепкая,

власть — не примета.

Дыханье спирает

внезапно и туго,

И держит, и тянет,

и гонит по свету.

Предчувствие счастья...

Не бойся, однако:

Все — хуже него!

Подымайся по знаку.

…Еще на губах моих

привкус полынный,

Я слышу,

как тренькают поздние травы,

Степь с памятью сходна —

нагрянет, нахлынет...

И нет на нее

ни суда, ни управы.

 

* * *

И вдруг, как в пустыне вода!

Вода, утоли мою душу,

Я мало надеюсь на сушу...

Со дна мне мерцает звезда.

 

* * *

Какая мель! — по щиколотку чайкам…

Как стыл, ребрист и пасмурен залив.

Как горизонт шлагбаумом свинчатым

Замкнул его, от моря отделив.

 

Но там, за ним, где глазу ходу нету,

Как знак, что — даль, что глубь,

Что трын-трава,

Протяжный дым плывет по белу свету,

Предчувствуемый берегом едва.

 

* * *

Но вдруг остыло море.

Что-то в нем поворотилось.

Отвратилось, за ночь

Явило стужу

В самый летний жар.

Холодное течение, сказали,

На нас от Скандинавии

Дохнуло.

И — вся любовь.

И смотрит из глубин

Надменно

Сизость северного ока.

И как это бывает, в самом деле, —

Холодное течение

Дохнет…

 

* * *

Море слепит

Солнечной рябью,

Спины кропит

Рыбьи и крабьи,

Йодом томит,

Ластится гибко…

Смилуйся,

Государыня рыбка!

Я ничего

Век не просила,

Счастье земное

Хрупко и зыбко,

Но — не гони,

Не гаси этой сини,

Смилуйся,

Государыня рыбка!

Кланяюсь

Власти твоей монаршьей —

Выдумка,

Пушкинская улыбка,

Не оставляй нас

В цифири нашей,

Смилуйся,

Государыня рыбка!

Сквозь безволшебность,

Зряшность и грешность

Дай различить тебя

Хоть ошибкой,

Не покидай нас,

Диво презревших...

Смилуйся,

Государыня рыбка!

 

* * *

Я лежу на спине

На разверстой волне,

Между морем и небом

В безветренном дне.

Высь и глубь осторожно,

Веков не гоня,

Как дитя свое в зыбке,

Качают меня.

И две сини, две страсти мои,

Два крыла

Вдаль влекут…

Я когда-то плавучей была.

Я отсюда пришла

В черноту, в тесноту —

Оттого мне так часто

И невмоготу…

Под моей невесомостью

Дышит вода,

Я лежу, я плыву

Час, неделю, года?

Я лежу на спине

На морской тишине...

Сколько раз это будет

Мне сниться во сне!

Даже в боли больничной,

На злой простыне —

Я лежу на спине

На морской крутизне;

Тьма и свет,

Свои шаткие чаши клоня,

Как дитя свое в зыбке,

Качают меня.

Так когда-нибудь вплавь

И уйдет наша явь…

Я плыву. Моя тень,

Как распятье, — на дне.

Я лежу на спине.

Посредине. Вовне.

Под моей беззащитностью

Дышит вода

И уносит куда-то

Куда?

 

* * *

Ты читал,

Лежал ногами к морю,

Загорал, уснул.

И во сне

Тебе приснился вскоре

Моря гул.

И, вздохнув, подумал ты

Во сне:

Как давно

Не снилось море мне!

 

Куриный бог

Лежат утёсы, в море морды тыча,

Им лижет солнце мшистые бока,

Вот-вот они вздохнут и замурлычут

И поползут по свету... А пока —

Девочка, вкрадчива и тонконога,

Кожей лучащая солнечный блеск,

Ищет под ними куриного бога.

Как помешалась. Не спит и не ест.

 

Бог этот? Камень! Пробили в нём дырку

Ветер и соль, будто яблоко — нож.

Нитку продень — на монисто, на бирку,

На погремушку он с виду похож.

 

Если побольше, тогда на грузило...

Можно, как чётки, низать их подряд.

Не талисман, но какая-то сила...

К счастью он будто бы. Так говорят...

 

Не находили? А может, поищем

На ископаемом том берегу?

Вот она, девочка, камни, камнищи,

Камешки вертит... Дав-а-ай помогу!..

 

Спит горизонт, дымясь солёной влагой,

Молчит волна, забившись в чёрный грот,

Спят чудища на гребнях Кара-дага —

Фантастика изверженных пород,

Собрание орлов или монахов,

Копыт, крестов, земных и адских знаков...

Спят города, спят куры, дремлет пламя,

Во сне свернулась девочка в клубок,

Вы спите, я... А где-то бьёт крылами,

Впотьмах нас ищет наш Куриный бог.

 

* * *

Что делалось с водой! Она гуляла!

С утра пустились волны в чехарду,

Вода смывала пляжи и причалы

И прочь гнала курортников орду.

 

Гремела галькой, вышибала сваи,

Швыряла клочья пены, как тряпье…

Но дурь прошла. И сходит тишь морская

Похмельным покаяньем на нее.

 

И маленьким купальщицам в угоду

Она прильнула к берегу, лучась.

Погладь ее, ручную эту воду,

Ударь ее. Она — как я сейчас.

 

* * *

И, как всегда, при виде корабля

Ногам обузой сделалась земля.

Дохнули далью Аквилон, Борей —

Все тридевять невиданных морей.

Но, как всегда, при блеске корабля

Натягивает цепь судьбы земля

 

* * *

Какой веселый шторм,

Всю Балтику взболтало!

Все выбилось из норм

И на голову встало.

Как празднует вода —

Бараны и буруны!..

Лишь стонут провода,

Как сорванные струны.

 

Пейзаж

Апокалиптическое небо,

Красные руины облаков…

Будто после дня суда и гнева

Тишина и ночь. Века веков.

 

Штиль и штиль. Морской воды пространность

И старообразный лунный лик,

Времени эйнштейновская странность,

В вечность обращающая миг.

 

* * *

Бог с ней, какая Адриатика!

Пусть — дым соборов на рассвете…

Живу,

весь век учусь старательно

Не помышлять о белом свете.

Блажь! Одурь странствий —

род наркотика.

К чему!

Есть пруд в ветвях плакучих,

Есть пламенеющая готика

Тугих стволов в тяжелых тучах.

 

* * *

Я слыхала, что упорно и давно

Опускается Венеция на дно.

В Адриатику, в прозрачность, в синеву,

Опускается не в дреме — наяву.

 

Слишком людным стало море, и оно

Раскачало тишь лагун. Уйдут на дно

Колоннады, серенады, мгла времен,

Ярость мавров и безвинность Дездемон...

 

Ваша правда, в мире все на срок дано

И всему идти когда-нибудь на дно,

Но должны ж мы что спасаемо — спасти,

Может, можно где-то денег наскрести?

 

Может, можно. Хрупкий город!.. Жизнь моя

Не пускала меня в странные края.

Не видала я Венеции в глаза.

Что мне в ней!.. Спасти ее нельзя?

 

В доме тихо. Дождь. В окне почти темно.

Опускается Венеция на дно.

 

Дантес

А вы считали— нет его? Считали,

Что сгинул он за много лет до нас?

Неправда! Цел! А это вы читали?

«Есть пластижёр, барон Д'Антес в ОАС.»

Взрывать, душить! Убогий человечек,

Он миру мстит за свой бездарный род...

Не кончен бой. На сотнях Чёрных речек

Злодейство спор свой с гением ведёт.

 

И, как неандерталец низколоба,

Она хрипит и щурится на свет —

Пещерная старуха, щучья злоба,

Одетая по моде наших лет.

 

Ей всё равно — громить ли зал музейный,

Младенцев ли в Треблинке истреблять,

Сжигать Джордано, изгонять Эйнштейна,

Пытать Алжир иль в Пушкина стрелять...

 

Ей всё равно. А он сжимал от боли

Свой чуть припухший негритянский рот...

Не кончен бой! Невиданный дотоле

Злодейство спор свой с гением ведёт.

 

Оно идёт к последнему барьеру

Толпой тупиц, расистов и повес,

И, на убийствах сделавший карьеру,

Потомственный оасовец Дантес

Пружинит шаг и целится упрямо,

И всё ещё надеется попасть...

Но свет в лицо, в глаза, наотмашь, прямо!

Да будет свет! Да сгинет злобы власть!

 

* * *

Помню, вижу: поезд, мчимся к морю!

Лбом в стекло — смотрю на белый свет.

Как он пуст!.. Но вон, на косогоре,

Девочка стоит и машет вслед.

 

Мимо, мимо! Дым ползком вдоль пашен,

Листья, травы, платья красный цвет…

Дальше, дальше!.. А она все машет,

Все стоит. И я машу в ответ…

 

Сто раз нас потом сквозь жизнь составы

Мчали, холст пространства распоров, —

Как же ты, ей-богу, не устала

Нам махать вот так со всех бугров?

 

Девочка… В блаженстве и в печали,

От судьбы спеша или к судьбе,

Мы тебя уже не замечали,

Как же мы забыли о тебе?

 

Что ему…

летит все дальше поезд.

Я его помедлить не прошу.

Я, как ты, стою в траве по пояс,

Я рукой вслед поезду машу.

 

Окно. Этюд.

Кто читает, кто спит,

Больше часа едем.

Электричка дрожит. День промок.

В окне разноцветно и сыро,

Репродуктор нудит: не сорите

Не перебегайте… Не перебегайте!

Двери! Автоматически!

Ав-то-ма-тически!..

Никто, никуда не бежит,

Кто спит, кто читает.

В окне и желто, и красно.

Рябины…

Стекло в тумане. Вытираю.

А рядом, другие, — в порядке.

В них же рамы двойные!

А моя почему-то одна.

Вытираю.

Платок уже черен. Не пере —

бегайте…сорите…

Но и сквозь слез (помнишь

Это «сквозь слез»?)

Все красно и желто. И плывет.

Господи, воля твоя!

Никто не читает. Спят.

Темнеет. И едем четвертый час.

Не перебега…

Ох, как черен платок. Тру стекло.

Только зря уже. Чисто в глазах.

Как совсем без стекла.

А соседние стекла мутны.

Холодает?

Или окна любят, чтоб в них

Смотрели? Смотрю и смотрю.

Наглядеться бы!

Темень пестра,

И мы едем четыре часа.

 

* * *

Москва… Красково… Кратово…

А там — пора и мне.

Платформы аккуратные,

Как близнецы, в окне.

 

Москва… И снова Кратово,

Удельная, Москва —

Поселки, сном объятые,

Последняя листва.

 

Труся рысцой неровною,

Толпою рассыпной

Платформы подмосковные

Всю жизнь бегут за мной.

 

А если б цепь их нервную

Спаять в единый путь,

Не раз могла б, наверно, я

Всю землю обогнуть!

 

Сухопутная песенка

День, как холст, натянут туго-натуго,

Натуго...

Море неподвижно и покато,

Дремлет, как трава, дождем примятая...

И ползет флотилия куда-то.

Куда-то ...

На спины дымки закинув синие,

Синие...

Чуть видны, бумажных не крупнее,

Движутся, как гуси за гусынею, —

В линию ...

Шеи тянут, смотрят, что за нею,

За нею,

За водой?

Сухопутной завистью снедаемы,

Завистью...

С берега глядим из-под ладошек

За предел. Но обнаружить дальнее,

За чертой лежащее не можем.

Не можем...

 

* * *

Дорога! Как стрела из лука,

Свистит — напряжена;

Вся — обретенье, и разлука,

И крик, и тишина.

Бой тормозов со скоростями,

Спор Несудьбы с Судьбой,

Жар между нашими локтями,

Стена — меж нас с тобой!..

 

* * *

Где-то в небе урчит,

Роет синь самолетик,

День полынно горчит…

Как живете?

В этом дне,

Как на дне,

Различив еле-еле:

Кто-то там, в вышине,

Продирается к цели.

 

* * *

След самолетный в вышине

Канатом лег от тучи к туче.

Белеет: на! Ступай по мне!

Твой случай ведь канатный случай.

Идешь? Смелей!.. Дымком объят,

Пружинит самолетный прочерк.

Шагай и верь, что — есть канат!

 

С канатом было б много проще.

 

Непогода

Ну и дрянь погода! Прямо твистом

Заходил наш ИЛ, скользнув на лёд.

«Посадил! Артист, а не пилот!»

И ему, как в опере артисту,

Грохнул «браво» целый самолет.

 

Ну и дрянь погода — снег да ливень...

С возвращением тебя счастливым!

Ух, метёт... Закрою шторы туже.

Здравствуй, дом! Надёжней края нет.

Здравствуй, свет над чертежами мужа,

Над глаголами зелёный свет!

 

Дочка пишет столбиком причастья —

Как понять: причастный оборот?

Как понять? Причастье к веку, к счастью...

Первое причастье... В срок — придёт!

 

Город называется Тольятти,

Вот он в кальке, на столе пока,

Он ещё не явен и невнятен,

Будто сверху, через облака...

 

Риск пилота, зодчества напасти,

Обольщённых словом крестный путь...

Будь причастен, слышишь, будь причастен,

Главному причастен — в этом суть.

 

Ах, какая мга! Исходят светом

Там, за ней, кавказские снега,

И дрожит оброненная где-то

Подле них слезой моя серьга.

 

Приворот, старинный, властный камень.

Только без меня он — битой масти...

Ночь колотит в окна кулаками

Силой в сто ревнивых жён —

Причастен?

Поздний гром. Напрасен. Эки страсти..

Нет греха страшней, чем непричастье!

 

Свет в лицо. И! Годы — хороводы...

Дом в снегу, как крепость или дзот.

Будь благословенна, дрянь погода,

Та, что вон из дома не зовёт.

Дом во мгле как в тучах самолёт.

Браво, лётчик! Нет в ненастьях власти.

...Девочка, пиши свои причастья.

 

* * *

Сколько всего, что нам нужно

И менее нужно,

Нас облепляет, одолевает, бьет!

Перебираем, моем,

Храним и сушим

И незаметно сбавляем ход.

Честь необросшим?

Нет, я понимаю, — скверно

Жить неприкрытому:

Дует со всех боков...

Это ведь юность легка,

Как эпоха Гомера,

Голых героев водить

Против голых богов.

И в корабли,

Чтоб остойчивость приумножить,

Грузят положенный им балласт...

Точен радар, и реактор могуч,

И все же

Легкость «Кон-Тики»,

Как юность, преследует нас.

 

Строки о колесе

Кто-то крутит колесо —

Вол, Фортуна, злоба дней...

Эх, Калипсо-Калипсо,

Тонет в бурях Одиссей.

Данте бродит средь теней,

Адский жар и мрак в лицо...

Вол, Фортуна, злоба дней —

Кто-то крутит колесо.

 

Красный обруч, синий свет,

Отблеск сосен желт и тих,

И гремит по кочкам лет

Колесо надежд твоих.

 

След колесный от луны,

Солнца круг в дремучей мгле...

Колесо входило в сны,

Шло к земле, пришло к земле

В миг, когда взломав свой сон,

Гений в шкурах белым днем

Выгнул ветку колесом

И задумался о нем.

 

Камень... бронза... топоры...

Чудо! — катят ствол в лесу! —

Вероятно, с той поры

Мир подвластен колесу.

 

Раструб юбки, бант в косе,

День вот-вот взлетит вверх дном.

Я стою на колесе,

Балансируя с трудом.

Дрожь в колени, в щеки — зной,

Колесо юлит, скрипя,

Норовя любой ценой

Выскользнуть из-под тебя.

 

Кто-то крутит колесо...

Не тебя ль, сквозь век гоня,

Время держит, как лассо,

Шею дикого коня?

 

Над запястьем бег мудрен,

Счет, итог... Едва встаю,

Сочлененья шестерен

Колесуют жизнь мою.

 

И опять вниз головой!..

Вверх и вниз! Как он, как все.

Общий номер цирковой,

Тренинг в ренском колесе.

 

Путь меж звезд и ультразвук —

Нынешние чудеса,

Вся фантастика, мой друг,

Начиналась с колеса.

 

Мрамор, слово, штрих и цвет

Славят подвиг, мысль, красу...

Неужели в мире нет

Памятника колесу?

 

Стук валов, шкивов, колес,

Грохот приводных ремней...

На подъем иль под откос,

Колесо судьбы моей?

 

Кто-то крутит колесо —

Вол, фортуна, злоба дней...

 

* * *

Мотор рванулся, ночь прорезав,

Трясёт индустриальный век...

Но скрюченным куском железа

Спит, день отгрохав, человек.

 

Спит. И во сне сквозь дым небесный

По проволочке — по струне —

Вверх продвигается над бездной

По направлению к луне.

 

Шаг. Полушаг. Сверхнапряженье...

Не дотяну, не донесу!

Идёт. Скафандр и снаряженье —

Чудак! — он их забыл внизу.

 

Идёт к своей отваге крестной,

С созвездиями наравне.

Тсс... Он сейчас один над бездной.

О, не толкни его во сне!

 

* * *

Кричали чайки, как младенцы:

«Уа-уа! Уа-уа...»

Закат тонул, как полотенце, —

Качалась красная кайма.

 

Тьма начинала расползаться,

Пустели камни у воды,

Как вымерших цивилизаций

Первооткрытые следы.

 

Над морем меркло и дымилось,

И кралось из земной глуби:

— Я отдана тебе на милость,

ДВАДЦАТЫЙ век,

Не погуби!

 

* * *

Есть день —

Нас неподвижностью казнит.

Наступит и заслонит

Гул вчерашний.

Неужто это ты

Взрезал зенит

И схватывался с морем

В рукопашной?

Неужто это мы летели —

Мы! —

То по прямой,

То круче карусели,

И горы, как согбенные дымы,

Над горизонтом розовым

Висели?

А нынче жмет нас

Каменная тишь,

И неподвижность стен

Несокрушима.

И ты молчишь...

Но ты рывок таишь,

Как до отказа сжатая

Пружина!

 

Радиола

Кретин пускает радиолу.

Открыл окно, и дом гремит.

И звук хрипучий, звук тяжёлый

Громит кирпич, асфальт, гранит.

 

И, повторён двора колодцем,

И вкривь, и вкось, и напрямик

Уже из сотни глоток рвётся

Механизированный крик.

 

Ревёт. Уходят дети в школу,

Идёт ночная смена в цех.

Кретин пускает радиолу.

Один — над головами всех.

 

И под иголочным уколом

Пространство корчится, сипя...

Кретин пускает радиолу.

Я не ручаюсь за себя.

 

* * *

Как снег, скрипуч и бел

В мешках бумажных мел,

И зеленью пророс

В ведерке купорос.

 

Смывай, смывай, маляр,

С угрюмых стен нагар

И копоть черных дней

Над головой моей.

 

Не знай таких, не знай,

Смывай их след, смывай!

И с примесью зари

Мне колер подбери:

 

Сквозной, как солнце сок,

И теплый, как песок,

Веселый, как загар

Руки твоей, маляр,

 

Чтобы жил в нем поля звон,

Чтоб пах лимоном он,

Чтоб проступал сквозь тьму,

Чтоб не чернеть ему!

 

* * *

В детской книжке — дикари!

Пляска. Пекло. Скалы.

Мне сказали: посмотри,

Пляшут каннибалы.

 

Кто такие? Нет давно?

Где-то… Очень мало…

Где-то! Мало! Все равно —

Пляшут каннибалы.

 

Пляшут… Стало страшно снам.

Угли тьма сгребала.

Чуть уснешь, гремит тамтам,

Пляшут каннибалы…

 

Пляшут… Тот же хвост огня,

Лязг и гогот бреда,

Все плотней — вокруг меня! —

Пляшут людоеды.

 

Годы мчались, сны гоня,

Только тот, с обложки,

Все плясал — внутри меня! —

Будто пламя в плошке.

 

Ах, когда б той книжки мне

В детстве не коснуться,

Может, я б спала во сне,

Не спеша проснуться.

 

* * *

Всё мне кажется: кто-то мне машет рукой,

Да не видно сквозь сумерки, кто он такой...

— Кто вы, слушайте, кто-о-о вы?

Подойдите поближе, не вижу лица,

По-дой-ди-и-те!.. — Но сумрак юлит, как лиса.

— Кто вы, слушайте, кто-о-о вы?

Отвечайте, зачем вы? По делу иль так?

Ну чего вы стоите? Входите!.. Чудак...

Кто вы всё-таки, кто вы?..

— Я милицию! Я закричу... Что вам на...—

Дотемна он стоял и молчал. Дотемна

Он махал мне рукою.

А когда рассвело, развиднелось кругом,

Оказался забредшим из леса кленком,

К солнцу тянущим ветки.

 

* * *

Занавески из детского ситца!

Хмурый гость осторожно косится.

Всё сразу: и ветер и солнце,

Всё вертится, пляшет, несётся —

И жёлтый песок, и матросы,

И тачки на красных колёсах.

 

А парусных лодок — не счесть,

Есть белые, синие есть,

Есть мальчики в красных беретах,

И нет... ни задач, ни отметок!

 

Есть лето. Надолго? Навечно!

А мне не найдётся местечка?

Но всё перепутано в ткани —

Вон мальчики вниз головами,

Вон кверху ногами матросы,

Из тачек летят абрикосы...

 

А лодки-то — вздыбили днища!..

Поищем местечка? Поищем!

Всё сразу: и ветер и солнце,

Всё вертится, пляшет, несётся,

 

Чему-то смеётся весь свет...

И места свободного нет...

Занавески из детского ситца,

Постарайтесь не враз износиться!

 

Капля

Стекает капля по стеклу,

Рисуя мокрый след,

Земля тоскует по теплу,

А солнца нет и нет.

Оно укрылось где-то,

Наверно, там, где лето.

Дома закутались во мглу,

В них рано виден свет.

Стекает капля по стеклу,

Рисуя тонкий след.

 

В кровати девочка лежит

У самого окошка,

Глядит, как по стеклу бежит

Прозрачная дорожка.

Та девочка ещё мала, —

Ей очень плохо без тепла,

Она под дождь попала

И простудилась и слегла

В постель под одеяло.

 

И вот лежит весь день одна,

Чихает, трудно дышит

И громко кашляет она,

А кашель... солнце слышит

Там, возле моря где-то,

Где даже осень — лето.

Когда опасно болен друг,

Важна минута даже.

И тут решает солнце вдруг

На время бросить тёплый юг

И всех людей на пляже.

И, описав над морем круг,

Летит в Москву, за кряжи...

 

И видит девочка: меж туч

Проглянул ярко-жёлтый луч,

И вспыхнул зайчик на столе,

И сохнет капля на стекле.

Дивятся люди на дворе:

— Откуда солнце в октябре?

А девочка больная

Нет-нет и улыбнётся...

Она наутро, знаю,

Без насморка проснётся!

 

Мальчишке

Кто ты такой? Земля прогрета.

Тропа пружинит под ногой...

Кто ты такой, что это лето —

Твоё, от первых брызг рассвета

До верхней веточки тугой?

 

Кто ты такой, что, узнавая

Твой шаг, к ноге травинка льнёт

И тварь пугливая живая

Покорно твой приемлет гнёт?

 

Кто ты такой? Вихор лохматый

Да взгляд, таящий торжество...

Но верит каждый лист примятый,

Что ты не зря примял его.

 

Кто ты такой? Какую славу

В дар принесёшь земле своей,

Чем ты докажешь, что по праву

Будил дубравы, трогал травы, —

Что ты не зря прошёл по ней?

 

Упрямые дети

О, упрямые дети,

Сколько с ними хлопот!

Не считая отметин,

Это племя живёт…

 

Сколько их отучали

От опасных затей,

Сколько их отлучали

От церквей всех мастей.

 

На амвонах, трибунах

Их анафемой жгли,

Седовласых и юных,

Тех, что шли, коли шли.

 

Их ломали, точили,

Поливали хулой,

От упрямства лечили

Топором и петлёй,

 

На костры поднимали,

Оглушали: «не сметь!»,

А они принимали,

Несмирённые, смерть.

 

Те, кто в детстве когда-то

Зло стоял на своём,

Те, чью память так свято

Мы сквозь время несём.

 

* * *

Математика — это трудно.

Это дар. С первых лет. От бога.

Слишком промахи в ней подсудны.

Слишком взыскивает с итога.

 

Уравненья, в которых скопом

Корни, степень, неравенств бездна.

Суть, замкнувшаяся по скобкам,

И — до дьявола неизвестных.

 

Или дроби… Ох, эти дроби!

Жизнь, как дробь, и точна — а мимо.

В ней делитель упрям и злобен,

А делимое — неделимо.

 

Темь задач! Легкость прегрешений,

Груз просчетов… Но зло не в этом:

Ни одно из моих решений

Не сходилось вовек с ответом.

 

Ну и пусть бы… Да в нас подспудно

Математика — в каждом — строго,

Все ей явно и все подсудно…

Ох, как взыскивает с итога!

 

Арифметический сонет

Незыблемость вставаний по утрам

И регулярность поглощенья пищи

Диктуют толщину календарям

И пышность цифрам: сто худее тыщи.

 

Раз — два, ты — я, день — вечер, чёт — нечёт,

От завтрака — к обеду, чисто-просто...

Мой век — один! Кто мне предъявит счёт?

Но есть (слыхали?) счётное устройство.

 

Изобрели... Не то, чего хотел,

Что замышлял, в какие рвался сальто,

Учитывает. Счёт готовых дел

Оно ведёт. Из них выводит сальдо.

 

А коль их нет... Тогда в итоге лет —

Как говорится — сумма в сто котлет.

 

Круглые сутки

Глазами, как молебнами,

Льнул ввысь, был тих и строг.

Он шариками хлебными

Весь стол усеять мог.

 

Так и катал их в здравом рассудке,

Обучен, не глуп, не слеп...

Круглые сутки, круглые сутки,

Скомканные, будто хлеб!

 

Кривыми, благолепными

Словами клеим дни —

Вот шариками хлебными

И катятся они.

 

Круглые сутки, круглые сутки

(Сутки — должны быть? — круглы),

Чья это выдумка, хитрые шутки,

Стачивать с суток углы?..

 

Льсти одами хвалебными

Иль рьяно вслед кляни —

Всё шариками хлебными

Прочь катятся они.

 

Суп и сардельки, и сон в промежутки —

Сутки вмещаем в судки́...

Круглые сутки, круглые сутки,

Вcкиньте в бессмертье мостки!

 

Вы снились нам целебными,

В роскошествах огней,

Всходили над бесхлебными

Очередями дней...

 

Круглые сутки, круглые сутки

Жечь бы свой свет, чтоб не гас:

Больно уж строг, тот последний, жуткий,

Незавершённый час!

 

Ведь исками судебными

Потом — поди верни...

Эх, шариками хлебными

Рассыпались они!

 

* * *

Разбудите этого человека,

Вон того, идущего мрачно.

Вон того, что подробным взглядом

Нижет частности и детали,

Ничего не объемля в целом.

Вон того, кого ветер встречный

Обтекает, как воды лодку,

Задремавшую среди полдня,

Объясните ему, что сроки

Нам отжаты предельно скупо,

А отверстое щедро небо

Наверху, не под каблуками.

Докажите, что это прочно —

Непреложная невозвратность,

Невозмездность, невосполнимость...

Растолкайте его, прошу вас,

Он проспал уже все на свете,

Он продремлет и царство божье...

Разбудите его скорее,

Если можете, разбудите!

 

* * *

Мне кажется, что это пальмы,

Что рядом океана кромка,

Что вот сейчас увидим даль мы —

Не говорите только громко.

 

Мне кажется, что это Куба,

Суматра, может быть Гаити

Не отвечайте только грубо

И губ насмешкой не кривите.

 

Мне кажется еще не поздно

И можно все сначала, снова…

Молчат вокруг сухие сосны

К удару топора готовы.

 

* * *

Конечно, Гималаи круче,

Чем эти, цугом, тучи.

Но мне досталось только это,

И я не выбираю.

Я полагаю твердо — нету

Торжественнее края,

Чем небо это в лапах елок,

Его обрывок бледный,

Чем этот дремлющий поселок

В густой истоме летней,

Чем эта белая терраса

В оплетьях винограда,

Чем жизнь моя, в которой сразу —

Сто гималаев кряду.

 

* * *

Мне, захудалой горожанке,

Исчадью жэков, блоков, лифтов,

И этот дачный угол жалкий

Природой кажется великой.

 

И соснячок, припавший набок,

И сини клок, что в пройме замер,

И тот томивший наших бабок

И в кровь осмеянный отцами

 

Лебяжий сладкий вздох жасминный,

Все, до листка в зеленой гуще,

Весь этот день, плывущий мимо

В своей печали всемогущей, —

 

До жилки вижу, порой каждой

Вбираю, как живую душу,

Как птица, средь бетонной жажды

Глубь неба пьющая из лужи.

 

* * *

(после Юга)

Какие здесь тихие птицы

Какие здесь темные сосны

Как рано здесь солнце садится,

Как люди бледны и нервозны…

Как все у них злобно и трудно,

Как страшно меж ними родиться!

Какие здесь длинные будни,

Какие здесь тихие птицы

 

* * *

Зашелся мотор у реки,

Метнулись коты под окошками,

И грузные чьи-то шаги

Дорогу попрали подошвами.

 

И смолкло. Ни всхлипа в ушах,

Ни взмаха в разверзшейся темени…

И если в ней чудится шаг,

То шаг уходящего времени.

 

* * *

Я разлюбила этот дом,

И всех, кто в нем,

И все, что было…

И дом — пустырь

На месте том,

Где был тот дом,

Что я любила.

 

Гимн качалке

Сколько лет тебе, качалка,

Двести или сто?

Откачались… Всех не жалко?

Век ушел в ничто.

 

Ты чернела, как улика,

Знак, обломок глыб,

В общем грохоте великом

Скрип твой был, как всхлип.

 

В угол дачных дней забилась,

Точно буква ять…

А поспешность торопилась

Яти распрямлять.

 

Время — правый, виноватый?

Гнет твои круги

Черный бук витиеватый

Без одной дуги.

 

Точен выгиб под рукою,

Да недолог суд, —

Может, линии покоя

Суть в себе несут?..

 

Не они ль меня качали

В мой зеленый час,

И случайные печали

Обтекали нас.

 

И тянулся день несметно,

Ранних лет века,

И покачивалась мерно

За строкой строка.

 

Натюрморт

На террасе, на клеенке,

В чашке — солнце, — пламя в склянке;

Листьев дрожь и плач овсянки

В чашке, в обруче каемки.

 

Жаль, что день встает все позже,

Жаль, что нам пришлось так тяжко…

А ведь черпал мной, как чашкой,

Света бела, чуда божья!

 

* * *

Назло дождю

я затопила печь.

Не с ним — с огнем

теперь веду я речь.

Трещат дрова,

гудит, поет в печи

Кусок стихии, взятый в кирпичи.

— Давай, огонь,

поговорим с тобой.

Который день

все тучи над трубой,

Который день

тоска грызет меня…

— Ну что ж, давай, —

взлетел язык огня, —

Поговорим! —

В печи взыграл огонь. —

Да скажешь ты:

«Гори, да нас не тронь,

Смотри гори

лишь в душах да печах!..»

Подкинь мне дров,

а то я тут зачах,

Сойдешь на нет

таким поганым днем…

Но ты, однако,

не шути с огнем!

— Я не шучу.

Я просто печь топлю,

Я на тебя, огонь,

смотреть люблю…

— Смотри, смотри…

Я грел в пещерах вас…

Да, видно, стар —

не догоню сейчас.

А как он лют был,

холод вечной тьмы!..

Смотри, смотри…

Давно знакомы мы —

Тысячелетья

тлеют за спиной…

Ну что, хозяйка,

ты довольна мной?

На славу натопили

мы твой дом,

Осталось вспомнить

печника добром,

И — не тужи —

закрой трубу и спи…

А загрустишь,

опять приду, —

топи!

 

* * *

Гнилье мокро,

И отсырела печь.

И не хвались, —

Твердят мне, —

Не разжечь!

Вон льет весь день,

Обветрилось хотя бы.

Да, что — секрет!

Чадит. Плохая тяга.

 

Ах, печенька,

Мой стародавний друг,

Сто непогод

От нас давало тягу;

И — вышли из доверья мы,

И вдруг...

Не тянет вверх, гнет вниз, —

Плохая тяга.

 

Пыль батарейной

Скрюченной трубы...

Люблю, чтоб под руками

Печь взыграла!

Живой огонь

Глядит, как глаз судьбы,

Доверчиво откинувшей

Забрало.

 

А может, печка,

Жив, он, наш секрет,

А может, подналяжем,

Работяга,

Рискнем... и обогреем

Белый свет,

И вверх рванем,

Пусть врут — плохая тяга!

 

Прости мне

Это мокрое гнилье,

Мы меж гнилья

Намнем листов бумажных!..

Э, не жалей! Стихи...

Быльем — былье.

Былье горит. А прочее —

Неважно.

 

Горит былье! Пусть корчась и сипя...

Горит былье,

И что ж, что жжем

Себя!

Вон как горит,

Вверх рвется круче стяга...

Эй, кто замерз?

Кой черт, плохая тяга!

 

* * *

Печь вытоплена. В гуле, в пенье

Сгорели яростно дрова.

Лишь по угольям струйкой, тенью

Глазком последнего цветенья

Перебегает синева.

 

Остерегись ее! С годами

Поймешь. Началу — невдомек,

Что греет жар углей — не пламя,

И смерть таят не вспышки сами,

А поздний синий огонек.

 

* * *

Сороки, сороки, сороки…

К известиям... Ждите вестей!

Иду вдоль сентябрьской дороги

И, смерть, не хочу новостей.

 

* * *

Так в массовке, в толкучке,

на сцене

Луч прожекторный в резком паденье

Вдруг

захватывает в кольцо

И высвечивает

лицо.

Только это. Одно.

Изо всех.

Надо всеми.

Подымает, как главную тему в поэме.

Укрупняет его.

Утверждает.

Возводит.

Как светило в зенит.

На твоем небосводе.

И куда б ни отсели вы,

ни пересели, —

Будет это лицо.

Изо всех.

Надо всеми.

Бред любви!.. Будет то, что оно повелит,

Как магический знак,

как спасительный лик.

Неотступный.

Хотите того — не хотите ль

Неизбывный.

Но...

выключил свет

осветитель!

И опять проявляются

лица и сцена...

Все вокруг

обретает

нормальную цену.

 

Тени

Солнце, как сети рыбацкие,

Тянет на свет свой улов —

Тени старинно-арбатские

Из старомодных домов.

 

Круты и пасмурны лестницы,

Шляпки сносились до дыр...

Ветхие века ровесницы

В лавочках ищут кефир.

 

Сколько разрух за разрухами...

Руки в перчатках гудут...

Не оскорби их старухами —

Старые дамы идут.

 

Дальнее что-то и близкое...

Светлые взгляды смирны...

Были они гимназистками,

Помнишь, — до первой войны...

 

Шатки их узкие плечики,

Горестны бледные лбы...

Как поминальные свечечки

В давке шумящей толпы.

 

* * *

Я смотрю, как быстро и искусно

Рубят в поле женщины капусту.

В этих грядках, сизых и лохматых,

Говорят, и нас нашли когда-то…

 

Я лежала на листе капустном,

Хрусткий холод чувствуя спиною,

Медленно, торжественно и пусто

Небо проплывало надо мною.

 

И тогда она ко мне склонилась,

Мать моя, от ветра заслонила, —

Самую свою большую милость

В этот миг мне жизнь моя явила.

 

Убирают женщины капусту,

Ветер сыплет пылью ледяною…

Медленно, торжественно и пусто

Небо проплывает надо мною.

 

* * *

Дешевы бабы в России,

Все еще, все еще дешевы…

Войны Россию косили,

Злыдни в бараки грузили,

Стряпали месиво-крошево…

С этого бабы и дешевы.

 

Дешевы тайные ночки,

Годы, как сны в одиночке, —

Мало видали хорошего,

Вот они, милый, и дешевы.

 

Дешевы? Горько вкусили…

Дешевы? Жали-мотыжили…

Дешевы слезы в России.

Ах, кабы в славе и силе

Встали все те, что не выжили!…

 

Девочки нынче стройны,

Бог их храни от войны.

 

Старик

Все весит втрое,

Даже тело

Влачит он, точно грех — душа,

Обременительное дело

Существования

Верша.

Дошел,

Вдавился в дно скамейки,

К скамейке сумки приваля…

Роится дождь, сухой и мелкий,

И сквозь асфальт

Томит земля.

Все так и есть:

Тщета усилий

И зряшность суеты сует,

И смысла — нет…

Но — март в России,

Как в десять лет,

Как в двадцать лет…

И все-таки —

Не гасни, свет!

 

Читайте в блоге:

Ирина Снегова: «Когда-нибудь строфой иль строчкой я, может быть, припомнюсь вам...»

50 стихотворений о любви Ирины Снеговой

37 стихотворений о весне Ирины Снеговой

Снегова Ода книге