воскресенье, 31 августа 2014 г.

Наш добрый писатель


Сегодня исполнилось бы 85 лет Виктору Голявкину (1929 – 2001).
Читая его добрые и светлые рассказы и повести, и дети и взрослые получают огромное удовольствие от общения с умным и мудрым человеком - Виктором Голявкиным.

Он родился 31 августа 1929 года в Баку. Отец Владимир Сергеевич работал преподавателем музыки, поэтому в доме всегда звучала музыка, и сыновей (у Виктора было два младших брата) учили музыке. Но однажды Виктор нарисовал карикатуры на гостей, которые приходили к ним музицировать. Тогда отец подарил сыну книгу о живописи и художниках. Виктор прочитывал все книги об изобразительном искусстве, которые ему только удавалось найти, и сам постоянно рисовал.
Виктору было всего 12 лет, когда началась Великая Отечественная война. Его отец сразу ушёл на фронт, и Виктор стал старшим мужчиной в семье. Позже Виктор уехал в Самарканд и поступил в художественное училище. Затем переезжает в Ленинград. После года учебы в ленинградской художественной школе при Институте живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е.Репина (Академия художеств) поступил в этот институт и окончил его в 1960 с дипломом театрального художника.
Одновременно с живописными работами Голявкин создаёт короткие рассказы. Сначала стали печатать рассказы для детей в журналах «Костёр» и «Мурзилка». В 1959 году, когда Голявкину было уже тридцать лет, вышла первая книжка детских рассказов «Тетрадки под дождём». Свойственные его прозе этого периода черты как нельзя лучше подходили для детского повествования, хотя собственно повествования в его детских рассказах почти нет. Острый короткий диалог, где слова двоятся и троятся, отчего изменяется смысл сказанного и благодаря таким изменениям формируется сюжет рассказа, увенчивается чаще всего парадоксальной острой концовкой. При этом произведения отнюдь не лишены необходимой для такого рода литературы назидательности. Именно как детского писателя уже в 1961 году Голявкина приняли в Союз писателей СССР. Особняком стоит книга путевых заметок «Города и дети» (1967).
Иное дело написанные о детях и для детей несколько повестей В. Голявкина. Тут и созданные на современном материале повесть «Ты приходи к нам, приходи» (о том, как складываются отношения обитателей пионерского лагеря и мальчика, который отдыхает рядом в деревне), и повесть «Этот мальчик» (о мальчишке, которого можно коротко охарактеризовать: «еще тот»); и произведения, рассказывающие о прошлом.
Самая известная вещь Голявкина «Мой добрый папа» (1964) о чудаковатом человеке, довоенном интеллигенте, чья жизнь не совсем сложилась (мечта сочинять музыку так и осталась мечтой, но он трудится, дирижирует оркестром) и чья смерть на войне высветила личность и жизнь этого человека особым образом: он не герой, ибо выполнять свой человеческий долг – вовсе не героизм, а обязательное условие, «духовная необходимость» для такого рода людей. В эту повесть писатель вложил много личного и выстраданного, она пронзительна и автобиографична: «добрый папа» списан с отца Голявкина. Хотя отцу удалось вернуться с войны, создавалась повесть вскоре после его смерти, которую Виктор тяжело переживал. Автору удалось штрихами нарисовать довоенное и военное время, и вы, читая детям эту книгу, можете ненавязчиво показать современным детям как было до войны, и правду войны, и тяжесть утраты, любовь, нежность, понимание… Как говорят многие, прочитавшие эту повесть – «очень светлая, добрая и трогательная книга о вечном и бесценном».
Повесть «Полосы на окнах» (1971) рассказывает о том же маленьком герое, чей отец ушел на фронт, о его житье в годы войны, о мальчишеских интересах, постепенно отходящих на второй план, – герой взрослеет. Примерно о том же времени идет речь и в повести «Рисунки на асфальте» (1965). Во всех трех повестях присутствуют автобиографические мотивы.
Не строго автобиографичен и адресованный взрослым роман «Арфа и бокс» (1969). Роман ожидала судьба первой книги голявкинских рассказов для взрослых: он был хорошо принят читателями и не замечен критикой.  Взрослые рассказы впервые появились в самиздате в 1960 г., в журнале Александра Гинзбурга «Синтаксис»; публикация в официальных изданиях состоялась много позже. Некоторые ранние рассказы были напечатаны в 1999—2000 гг.
Любимым жанром писателя остается короткий юмористический рассказ. « ...Не одну сотню рассказов написал В. Голявкин, отмеченных индивидуальной печатью его яркого, веселого дарования и прочно утвердился в когорте тех прозаиков, кого можно быстро узнать по самобытной Фразе, по неповторимой интонации, по характерному ритму письма. Но, может быть, главное завоевание В. Голявкина - это его естественное и полноправное «проживание» в детской стихии, …неподдельное удивление и фантазерство, парадоксальность логики и острота реакции, чистота побуждений и лукавство - все это органично для писателя и все это присутствует в его книгах» (И.Кузьмичев). Для голявкинских рассказов характерна причудливая игра со словом, когда разнообразные манипуляции, вплоть до смещения ударений (как в рассказе «Каково»), придают словам необычную пластику, они как бы текут, и такое «перетекание» зачастую и составляет весь сюжет. По тонкости владения словом его проза – одна из самых богатых в нашей детской литературе.
Веселые и поучительные рассказы и повести будут интересны детям и родителям. Автор тепло, с добрым юмором рассказывает о жизни детей, об их проблемах, увлечениях, интересах. Во многих рассказах готовые педагогические подсказки для родителей («Карусель в голове», «Вот что интересно» и др.). В первые сентябрьские дни почитайте с детьми повесть В.Голявкина «Обыкновенные дела» о приключениях первоклассника дома, в школе, на улице.
Умелый рисовальщик, Голявкин сам оформил большинство своих детских книжек и в члены Союза художников СССР в 1973 был принят по секции графики. Сам он считал себя в первую очередь живописцем. Голявкин – русский «сезанист»: уроки импрессионистов уже восприняты и по-своему использованы мастерами «Бубнового валета», его излюбленные теплые и звучные тона (среди красок преобладают кармин и охра) напоминают не столько о французских первоисточниках, сколько о южной школе живописи, например о творчестве раннего М.Сарьяна. Картины Голявкина выставлялись на Международной выставке в Москве (1957), на I Всероссийской выставке книжной графики в Союзе художников в Ленинграде (1975). В 1990 прошла персональная выставка в ленинградском Доме писателя. Две живописные работы раннего периода приобретены Государственным Русским музеем.
Некоторые работы В. Голявкина легли в основу художественных фильмов, полюбившихся зрителю: «Валька - Руслан и его друг Санька» (студия имени Горького по повести «Ты приходи к нам, приходи»), «Мой добрый папа» (Ленфильм, по одноименной повести), «Боба и слон» (режиссер Балтрушайтис, по оригинальному сценарию). Часто по его рассказам снимались сюжеты «Ералаша».
Виктор Голявкин умер в Санкт-Петербурге 24 июля 2001 года.

Вспомним накануне 1 сентября знакомые с детства рассказы Голявкина:

Болтуны
Сеня и его сосед по парте не заметили, как вошёл учитель. Сеня нарисовал на ладони себя и показал соседу.
— Это я, — сказал он. — Похоже?
— Нисколько, — ответил Юра, — у тебя не такие уши.
— А какие же у меня уши?
— Как у осла.
— А у тебя нос — как у бегемота.
— А у тебя голова — как еловая шишка.
— А у тебя голова — как ведро.
— А у тебя во рту зуба нет...
— А ты рыжий.
— А ты селёдка.
— А ты вуалехвост.
— А что это такое?
— Вуалехвост — и всё.
— А ты первердер...
— Это ещё что значит?
— Значит, что ты первердер.
— А ты дырбыртыр.
— А ты выртырвыр.
— А ты ррррррр...
— А ты ззззззз...
— А ты... ы! — сказал Юра и увидел рядом учителя.
— Хотел бы я знать, — спросил учитель, — кто же всё-таки вы такие?

Карусель в голове
К концу учебного года я просил отца купить мне двухколёсный велосипед, пистолет-пулемёт на батарейках, самолёт на батарейках, летающий вертолёт и настольный хоккей.
— Мне так хочется иметь эти вещи! — сказал я отцу. — Они постоянно вертятся у меня в голове наподобие карусели, и от этого голова так кружится, что трудно удержаться на ногах.
— Держись, — сказал отец, — не упади и напиши мне на листке все эти вещи, чтоб мне не забыть.
— Да зачем же писать, они и так у меня крепко в голове сидят.
— Пиши, — сказал отец, — тебе ведь это ничего не стоит.
— В общем-то ничего не стоит, — сказал я, — только лишняя морока. — И я написал большими буквами на весь лист:
ВИЛИСАПЕТ
ПИСТАЛЕТ-ПУЛИМЁТ
САМАЛЁТ
ВИРТАЛЁТ
ХАКЕЙ
Потом подумал и ещё решил написать «мороженое», подошёл к окну, поглядел на вывеску напротив и дописал:
МОРОЖЕНОЕ
Отец прочёл и говорит:
— Куплю я тебе пока мороженое, а остальное подождём.
Я думал, ему сейчас некогда, и спрашиваю:
— До которого часу?
— До лучших времён.
— До каких?
— До следующего окончания учебного года.
— Почему?
— Да потому, что буквы в твоей голове вертятся, как карусель, от этого у тебя кружится голова, и слова оказываются не на своих ногах.
Как будто у слов есть ноги!
А мороженое мне уже сто раз покупали.

Как я писал стихи
Иду я как-то по пионерлагерю и в такт напеваю что попало. Замечаю — получается в рифму. Вот, думаю, новость!
Талант у меня открылся. Побежал я к редактору стенгазеты.
Женька-редактор пришёл в восторг.
— Замечательно, что ты стал поэтом! Пиши и не зазнавайся.
Я написал стихотворение о солнце:
Льётся солнца луч
На голову мне.
Эх, хорошо
Моей голове!
— Сегодня с утра идёт дождь, — сказал Женька, — а ты пишешь о солнце. Поднимется смех и всё такое. Напиши о дожде. Мол, не беда, что дождь, мы всё равно бодры и всё такое.
Стал я писать о дожде. Правда, долго не получалось, но наконец получилось:
Льётся дождь
На голову мне.
Эх, хорошо
Моей голове!
— Не везёт тебе, — говорит Женька, — дождь-то кончился — вот беда! И солнце пока не показалось.
Сел я писать о средней погоде. Тоже сразу не выходило, а потом вышло:
Ничто не льётся
На голову мне.
Эх, хорошо
Моей голове!
Женька-редактор мне говорит: — Смотри, вон солнце опять показалось.
Тогда я сразу понял, в чём дело, и на другой день принёс такое стихотворение:
Льётся солнца луч
На голову мне,
Льётся дождь
На голову мне,
Ничто не льётся
На голову мне.
Эх, хорошо
Моей голове!

Как я под партой сидел
Только к доске отвернулся учитель, а я раз — и под парту. Как заметит учитель, что я исчез, ужасно, наверное, удивится.
Интересно, что он подумает? Станет спрашивать у всех, куда я делся, — вот смеху-то будет! Уже пол-урока прошло, а я всё сижу. «Когда же, — думаю, — он увидит, что меня в классе нет?» А под партой трудно сидеть. Спина у меня заболела даже. Попробуй-ка так просиди! Кашлянул я — никакого внимания. Не могу больше сидеть. Да ещё Серёжка мне в спину ногой всё время тычет. Не выдержал я. Не досидел до конца урока. Вылезаю и говорю: — Извините, Пётр Петрович...
Учитель спрашивает:
— В чём дело? Ты к доске хочешь?
— Нет, извините меня, я под партой сидел...
— Ну и как, там удобно сидеть, под партой? Ты сегодня сидел очень тихо. Вот так бы всегда на уроках.

Крути снежные вертя
Буря мглою небо кроет, Вихри снежные крутя... — орал я на весь дом.
Я отложил книжку в сторону и с выражением прочёл:
Кроя мглою бурю кроет,
Крути снежные вертя...
Что-то не то. Я опять начал снова:
Буря мглою...
Я забыл вдруг, что буря кроет. Я стал думать и вскоре вспомнил. Я так обрадовался, что начал снова:
Буря кроет небо мглоет...
МГЛОЕТ? Что это такое? Мне стало не по себе. Такого, по-моему, не было. Я поглядел в книжку. Ну так и есть! МГЛОЕТА нету!
Я стал читать, глядя в книжку. Всё получалось как в книжке. Но как только я закрыл книжку, я вдруг прочёл:
Утро воет небо могилою...
Это было совсем не то. Я это сразу понял. Я всегда вижу, когда не то. Но в чём тут дело, в конце концов? Почему я никак не запомню?
— Не нужно зубрить, — сказал старший брат, — разберись, в чём там дело.
Я стал разбираться: значит, буря покрывает небо своей мглою и в то же время крутит что есть силы снежные вихри. Я закрыл книжку и чётко прочёл:
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя...
Больше я не ошибался.

Вот что интересно!
Когда Гога начал ходить в первый класс, он знал только две буквы: О кружочек, и Т - молоточек. И всё. Других букв не знал. И читать не умел. Бабушка пыталась его учить, но он сейчас же придумывал уловку: - Сейчас, сейчас, бабуся, я тебе вымою посуду. И он тут же бежал на кухню мыть посуду. И старенькая бабушка забывала про учёбу и даже покупала ему подарки за помощь в хозяйстве. А Гогины родители были в длительной командировке и надеялись на бабушку. И конечно, не знали, что их сын до сих пор читать не научился. Зато Гога часто мыл пол и посуду, ходил за хлебом, и бабушка всячески хвалила его в письмах родителям. И читала ему вслух. А Гога, устроившись поудобней на диване, слушал с закрытыми глазами. "А зачем мне учиться читать, - рассуждал он, если бабушка мне вслух читает". Он и не старался. И в классе он увиливал как мог. Учительница ему говорит: - Прочти-ка вот здесь. Он делал вид, что читает, а сам рассказывал по памяти, что ему бабушка читала. Учительница его останавливала. Под смех класса он говорил: - Хотите, я лучше закрою форточку, чтобы не дуло. Или: - У меня так кружится голова, что я сейчас, наверное, упаду... Он так искусно притворялся, что однажды учительница его к врачу послала. Врач спросил: - Как здоровье? - Плохо, - сказал Гога. - Что болит? - Всё. - Ну, иди тогда в класс. - Почему? - Потому что у тебя ничего не болит. - А вы откуда знаете? - А ты откуда знаешь? - засмеялся врач. И он слегка подтолкнул Гогу к выходу. Больным Гога больше никогда не притворялся, но увиливать продолжал. И старания одноклассников ни к чему не привели. Сначала к нему Машу-отличницу прикрепили.
- Давай будем серьёзно учиться, - сказала ему Маша. - Когда? - спросил Гога. - Да хоть сейчас. - Сейчас я приду, - сказал Гога. И он ушёл и не вернулся. Потом к нему Гришу-отличника прикрепили. Они остались в классе. Но как только Гриша открыл букварь, Гога полез под парту. - Ты куда? - спросил Гриша. - Иди сюда, - позвал Гога. - Зачем? - А здесь нам никто мешать не будет. - Да ну тебя! - Гриша, конечно, обиделся и сейчас же ушёл. Больше к нему никого не прикрепляли. Время шло. Он увиливал. Приехали Гогины родители и обнаружили, что их сын не может прочесть ни строчки. Отец схватился за голову, а мать за книжку, которую она привезла своему ребёнку. - Теперь я каждый вечер, - сказала она, - буду читать вслух эту замечательную книжку своему сыночку. Бабушка сказала: - Да, да, я тоже каждый вечер читала вслух Гогочке интересные книжки. Но отец сказал: - Очень даже напрасно вы это делали. Наш Гогочка разленился до такой степени, что не может прочесть ни строчки. Прошу всех удалиться на совещание. И папа вместе с бабушкой и мамой удалились на совещание. А Гога сначала заволновался по поводу совещания, а потом успокоился, когда мама стала ему читать из новой книжки. И даже заболтал ногами от удовольствия и чуть не сплюнул на ковёр. Но он не знал, что это было за совещание! Что там постановили! Итак, мама прочла ему полторы страницы после совещания. А он, болтая ногами, наивно воображал, что так и будет дальше продолжаться. Но когда мама остановилась на самом интересном месте, он опять заволновался. А когда она протянула ему книгу, он ещё больше заволновался. - А дальше читай сам, - сказала ему мама. Он сразу предложил: - Давай я тебе, мамочка, вымою посуду. И он побежал мыть посуду. Но и после этого мама отказывалась читать. Он побежал к отцу. Отец строго сказал, чтобы он никогда больше не обращался к нему с такими просьбами. Он сунул книгу бабушке, но она зевнула и выронила её из рук. Он поднял с пола книгу и опять отдал бабушке. Но она опять выронила её из рук. Нет, раньше она никогда так быстро не засыпала в своём кресле! "Действительно ли, - думал Гога, - она спит, или ей на совещании поручили притворяться?" Гога дёргал её, тормошил, но бабушка и не думала просыпаться. А ему так хотелось узнать, что дальше происходит в этой книжке! В отчаянии он сел на пол и стал рассматривать картинки. Но по картинкам трудно было понять, что там дальше происходит. Он принёс книгу в класс. Но одноклассники отказывались ему читать. Даже мало того: Маша тут же ушла, а Гриша вызывающе полез под парту. Гога пристал к старшекласснику, но тот щёлкнул его по носу и засмеялся. Как дальше быть? Ведь он так никогда и не узнает, что дальше в книге написано, пока не прочтёт её.
Оставалось учиться. Читать самому. Вот что значит домашнее совещание! Вот что значит общественность! Он вскорости прочёл всю книгу и много других книг, но по привычке никогда не забывал сходить за хлебом, вымыть пол или посуду. Вот что интересно!

 Быстрей, быстрей!
Наши шефы, шестой "а", соревновались с шестым "б" - кто лучше и быстрее поможет одеться в раздевалке своим подшефным. И вот после звонка мы помчались в раздевалку, и тут началось это одевалочное соревнование. Два шестых уже ждали своих первоклассников. Очень строгое жюри устроилось на подоконнике, чтобы лучше видеть. Пятьсотсвечовые лампочки вкрутили дополнительно к дневному свету. Самодятельный школьный струнный оркестр расположился невдалеке. Оркестр грянул - и пошло! Ох, что тут было! Моим шефом был Светик Костров. Он очень волновался. Как только я подбежал к нему, он заорал: - Давай ногу! Ну! Ногу давай! Суй в ботинок ногу и не рассуждай, малыш! Нужно быстрей! Ты быстрей можешь? Ну! - С трудом он запихивал мою левую ногу в правый ботинок, и я не рассуждал. - Не везёт, вот напасть! - ворчал он и тряс меня за ногу изо всех сил. Но я держался за вешалку и не падал. Вешалка качалась, и сверху падали шапки. - Давай другую ногу! Побыстрей! Ну! И не рассуждать! - Как же я тебе другую ногу дам? - сказал я. - На чём же я тогда стоять буду? - Не рассуждай, малыш, много ты понимаешь! - Отпусти мою ту ногу, - сказал я, - тогда я тебе дам эту. - Ну, быстрей давай, не рассуждай! Теперь он стал напяливать левый ботинок на мою правую ногу. И я ему сказал об этом. - Не заметят, - отвечал он, - раньше нужно было, говорить, малыш! Не время рассуждать, пойми. Где шапка? Шапка где твоя? - Да вон Васька её нацепил.
- Чего это он? Ну, даёт! Ладно. Некогда тут рассуждать. Бери Васькину! И побыстрей! - А Васькину вон только что сейчас Пчёлкин надел... - Хватай тогда Пчёлкина шапку. Быстрей! Где она? Какая? Покажи мне. Вот не ожидал... никак не ожидал, что может так с шапками получиться! - И пчёлкиной уже нет, - говорю, - ни одной шапки нет, все расхватали... - Без шапки иди! На авось! Выручай своего шефа! Что творится! Мы пропали! Проиграли! Вот досада... Э-э-э-эх! - Он очень суетился и вспотел. Светик ловко надел на меня пальто, и пальто было тоже чужое. И я сказал ему об этом. - Не снимать же его, малыш! Где мы тут сейчас найдём другое? Бодрей держись! Не дрейфь! Улыбайся жюри! Как будто ты в своём пальто! Давай! I я побежал. На авось. Пальто толстяка Вовки Ивина висело на мне мешком. Нестерпимо жали мои собственные ботинки. - Здравствуйте, - сказал я жюри. - У тебя с одеждой всё в порядке? - спросил член жюри. - Так точно, всё в порядке, - сказал я по-военному. Он смотрел на моё пальто, а я ему улыбался. - А где шапка? - спросил он. - А я закалённый, - сказал я, улыбаясь. - Как это понять? - Я в школу без шапки пришёл, - сказал я, улыбаясь. - Ишь ты, предусмотрительный, - сказал член жюри. - Так точно, предусмотрительный, - сказал я по-военному. - И всегда ходишь в школу без шапки? - спросил член жюри. - Всегда, - сказал я, улыбаясь. - Ишь ты, - повторил член жюри. Он не знал, как со мной поступить: засчитывать или не засчитывать, и внимательно посмотрел на мои ботинки, зашнурованы неплохо, ишь, ты! - Неплохо, - сказал я. - Так все без шапок придут, - сказал он. - Придут, - сказал я. Тогда он сказал (в какой раз!): - Ишь ты!.. - и добавил: - Иди. Но другой член жюри спросил: - Ты своё пальто надел? В это время подскочил Вовка Ивин в моём пальто. И все члены жюри зароптали на своего придирчивого товарища, чтобы он не задерживал молодцов, которые чуть ли не самыми первыми оказались одетыми. И тогда придирчивый член жюри тоже мне улыбнулся понимающе. Я нашёл Ваську и сказал ему: - Побольше бы таких соревнований - тогда бы все мы научились надевать свои собственные вещи быстро, как военные по тревоге. И Васька согласился. - Быстрые, Костров, у вас ребятки! - сказал придирчивый член жюри моему шефу. Светик застеснялся, надо же! Слезу даже смахнул. Подбежал ко мне, руку пожал. И то же самое сказал: побольше бы таких соревнований, в другой раз не подкачаем. - Ни за что не подкачаем в другой раз, - сказал я. Вдруг объявили: "Представителям шестого "а" вместе с подшефными выйти на середину круга и пусть ваши ловкие и быстрые ребятки пройдут под гром оркестра, чтобы мы все могли на них полюбоваться". Самодеятельный струнный оркестр из всех своих балалаек грянул марш, а мы зашагали по кругу. Жали мои ботинки ужасно, и Вовкино пальто болталось на мне и крутилось. С Вовки валилась шапка, и он поминутно её поправлял. И с другими нашими ребятами тоже творилось невообразимое. Ведь я был не один в жалком виде. - Шагай, не рассуждай, малыш, - сказал мне Свет Костров. Кругом все хохотали. И тогда мы с Вовкой засмеялись со всеми вместе.

Сотый рассказ
Писать даже маленькие рассказы - довольно трудное занятие. Хотя бы потому, что всё время нужно придумывать что-то совершенно новое, не повторять себя и то, что уже сделано другими. В основном, в этом и заключается трудность. Ведь во многих других специальностях изобретать всё время что-то новое совсем необязательно. Один мальчик прислал в журнал чужое стихотворение. Он его просто переписал, положил в конверт и отправил в редакцию, подписавшись своим именем. Но ведь в редакциях, в издательствах сидят грамотные толковые люди, которые всё знают, читают, обмануть их почти невозможно. Да и смысла нет печатать чужое стихотворение. Опять же на смех! Нельзя! Я приведу один пример, который показывает, как трудно бывает написать очередной маленький рассказик, особенно когда у меня их уже написано девяносто девять. И я изо всех сил старался написать ещё один рассказ, чтобы стало сто. Такое приятное круглое число! Я так и хотел назвать книжку: "Сто рассказов". Название это я придумал довольно скоро, но сотый рассказ у меня не получался. Выходила какая-то чепуха - наверно, я очень спешил, торопился, не знаю даже, в чём дело. Издательство торопило. Но девяносто девять выдать за сто тоже нельзя. Неточно. Любой школьник пересчитает - выходит, обманули. Напряжённо думаю, но от чрезмерной напряжённости всплывает пустота. Со всех сторон советуют: "Да напиши ты смешное что-нибудь, о чём-нибудь, на какую-нибудь тему о ребятах". Сам знаю. О ребятах. Но о чём? Про что? Некоторые подсказывают, но про это я уже написал. Некоторые, завидев меня, убегают, чтобы я к ним не приставал. О том, что со мной случалось в детстве, - написал. О своих друзьях детства тоже написал, а больше вспомнить не могу, что со мной и моими друзьями в детстве происходило. Может, больше ничего не происходило, раз ничего не вспоминается. Я надоел всем знакомым, и взрослым и детям, но они ничего не могли припомнить в этот момент. Один мой сосед перестал со мной здороваться. Особенно я приставал к сыну, когда он приходил из школы. "Ну, как, - встречал я его с превеликой надеждой, - принёс чего-нибудь новенькое?" Но он рассказывал мне совсем не то, что было нужно, и наконец, отчаявшись, он стал задерживаться после уроков, в надежде, что я куда-нибудь уйду, а потом забуду его расспрашивать. Он даже спать стал ложиться раньше, до чего дошло. Я обратился к ребятам по радио, я просил их присылать для меня какие-нибудь забавные, интересные случаи, и кто знает, может быть, благодаря их помощи, я выйду из создавшегося положения. И тогда все мои родные, соседи, знакомые вздохнут спокойно. Нельзя сказать, что мне не помогали. Слали письма. Один читатель написал: "Дорогой автор! Вас интересуют интересные случаи. Вот случай очень забавный: я шёл в школу, споткнулся и упал. И мне самому и моим товарищам было смешно ужасно! До самой школы хохотали до упаду". Не пойму, почему они там так смеялись? По-моему, ничего смешного в этом нет. Человек всего-то-навсего споткнулся, с кем не бывает! Какой уж тут рассказ. Скорее всего этот мальчик юмора не понимает. Скорчи ему рожу, палец покажи, так он от смеху, наверное, задохнуться может.

Пустой это смех. МЫСЛИ НЕТ. Позвонили вдруг из детского журнала: - Напишите нам рассказ. - О чём? - Про ребят, естественно. - Ну это понятно, о чём всё-таки? - Вот-те на! Писатель не знает, о чём писать! - Дайте мне какую-нибудь тему, - говорю, - какой-нибудь случай, что ли, расскажите. - Хорошо. Дадим. Некоторые ребята скверно ведут себя на улице. Они толкаются, кричат во всё горло и дерутся. Напишите, чтобы им было стыдно. Пообещал. Тема есть. Будет сотый рассказ. Хотя бы о том, как ребята толкаются на улице, задевают прохожих. Тема нужная. Они в шутку толкают друг друга, не замечая никого вокруг. И таким образом непроизвольно толкают других. Такого рассказа у меня ещё не было: про толканье. Сел писать: "Петя с Васей выскочили на улицу и стали толкать друг друга..." А дальше что? Ну? Что дальше? Я не знал. И придумать не мог. Потолкался я возле этих строк, подошёл к окну. А во дворе два малыша с удовольствием толкают друг друга. Оба со смехом падают в песок. Поднимаются и снова толкаются. Но рассказа у меня всё равно не получается. Им весело. А мне-то каково? Их толчки ровным счётом не наталкивают меня ни на что. Отхожу от окна. Только мысли впустую толкаются и прыгают в моей голове. Рассказа не выходит. Ну, никак! Через год написал. Поздновато. Рассказ есть, но книга уже вышла под другим названием. И всё-таки лучше поздно, чем никогда. Его вы найдёте в этой новой книжке вместе с другими смешными и совсем не смешными, разными рассказами. И хотя эта книжка маленькая, не нужно читать рассказы все сразу, а постепенно, не спеша.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...