Розовый слон
Где баобабы
вышли на склон,
жил на поляне
розовый слон.
Много весёлых
было в нём сил!
Скучную обувь
он не носил...
Умные тигры,
Глупый шакал
двигались тише,
если он спал.
Был он снаружи
чуть мешковат...
Добрые уши,
ласковый взгляд.
...Но — наступили
дни перемен.
Хитрый охотник
взял его в плен.
И в зоопарке
пасмурным днём
стал он обычным
серым слоном.
Звери смеются,
шутят о нём:
— Ай да красавчик!
Серый, как дом! —
Слон улыбнулся,
слон их простил...
Но почему-то
слон загрустил.
Зря унываешь,
нету беды.
Я-то ведь знаю:
розовый ты!
Может, случайно
где-то во сне
ты прислонился
к серой стене?
...Добрый мой слоник,
ты извини:
в жизни бывают
серые дни.
Скоро подарит
солнце рассвет,
выкрасит кожу
в розовый цвет!
Как подстригали пуделя
Вчера остригли пуделя.
Он стал
ушастым,
худеньким.
Все говорили в домике:
он стал
не нашим,
новеньким;
он стал смешным,
дурашливым...
Сосед сказал:
— Да ваш ли он? —
Ужасно старый воробей
сказал:
— Не знаю, хоть убей! —
Хромой, ничей задира кот
сказал о пуделе:
— не тот...
И только мальчик лет пяти
сказал собаке:
— Не грусти!
Давай грустить не будем...
Ты — самый
прежний пудель...
Две разные кошки
При солнечном свете
в открытом окошке
сидели и грелись
две разные кошки.
Одна из сидевших
(пушистая шкурка)
была — настоящая
рыжая Мурка.
Другая —
с холодным
и пристальным взором
была не простая,
а вся — из фарфора!
И первая кошка
(обычного вида)
на скользкую кошку
имела обиду!
Ещё бы: хозяин,
угрюмый Антошка,
поглаживал чаще
молчащую кошку...
А что её гладить?
Всего-то и толку:
стекляшка имела
отверстие-щёлку.
Хозяин Антошка
опустит монетку
и чмокнет, как будто
проглотит конфетку!
А рыжей — обидно.
И даже — печально.
А кошка-копилка
сверкает нахально!
Как будто вещает:
«Эй, рыжая дура!
Я — памятник деньгам!
Я — вещь! Я — фигура!»
А рыжей — обидно...
И вдруг без разбору
Ка-ак рыжим хвостом
полоснёт по фарфору!
И прямо на камни —
скажите на милость! —
упала скульптура
и вся — развалилась...
И, словно букашки
из прорванной сетки,
по тёмным углам
разбежались монетки.
А рыжая кошка
с окошка — вприпрыжку
И мигом залезла
на самую крышу.
А часом позднее
с довольной улыбкой
играла — луною,
как пойманной рыбкой...
Юный натуралист
Я принёс домой ужа.
Стал им любоваться.
Стали родичи визжать,
а чего бояться!
Стали родичи мои
приседать и охать!
...Змеи, мыши, муравьи, —
разве это плохо?
Даже муха-метеор
до чего красива!
Ради мухи вытру сор,
чтоб не разносила...
Ну, а ради хомяка,
что живёт в диване,
кашу съем и молока
выпью, что в стакане.
Постираю с порошком
сам себе рубаху
за живущую тайком
в кухне черепаху.
...Я обиженный сижу.
Родичи — известно! —
объясняют, что ужу
жить у нас — не место.
Говорят, что это — чушь,
если в доме — «гады» ...
Говорят... А — хитрый уж
спрятался куда-то.
Шарит бабушка в углу,
ищет мама в нише.
Дед сказал: «Нашёл — иглу,
а ужа — не вижу».
Обыскали коридор,
всё изрыли вроде...
...В нашем доме с этих пор
в тапочках не ходят.
Словно где-нибудь в лесах
Беловежской пущи,
так и ходят — в сапогах,
в валенках большущих!
Кто на чём едет?
На велосипеде
Это чьи такие ноги
наследили
на дороге?
Что за чудо-башмаки
след размером
до реки?
Это ехал дядя Петя
на своём велосипеде.
Он у речки тормознул,
снял одежду —
и нырнул!
На осле
А на чём уехал дед,
дед, по имени Ахмед?
Он уехал на осле
по большой дороге,
волочились по земле
дедушкины ноги.
Экая потеха!
Шёл он или ехал?
На слоне
Вот бы мне,
вот бы мне
прокатиться на слоне!
У него спина — поляна,
шире нашего дивана.
На его большое ухо
села маленькая муха
и сидит,
как на стене...
Муха едет на слоне!
В лодке
Под осенний ветра свист
оторвался жёлтый лист.
В нехорошую погоду
опустился он на воду.
И в далёкие края
понесла его струя.
А летела тут, бедняжка,
утомлённая букашка.
Видит — лодочка пуста,
из дубового листа:
нету командира,
нету пассажира,
никакого даже
нету экипажа.
В лодочку с размаху
падает букаха.
И становится она
маленьким матросом...
За кормой кипит волна,
пенится под носом.
На верблюде
А бывает —
едут люди
по пустыне на верблюде.
Ну-ка, дети,
посмотрите:
на верблюде спит водитель,
на макушке тюбетейка...
А вокруг — сплошной песок.
По песку шныряют змейки
вдоль, а также поперёк.
Скоро даже дети
полетят в ракете.
И никто не будет
ездить на верблюде.
... Ездить на верблюде
будут как на чуде!
На ракете
На рассвете
на ракете
полетят однажды
дети.
От испуга не заплачут —
словно выедут на дачу,
словно выйдут на прогулку
побродить по переулку.
Папам что-то тихо скажут,
мамам ручкою помашут.
Пыль запляшет у руля...
До свидания, Земля!
На собаках
По Северу ехал один эскимос.
Везли его десять собак
и Барбос.
Собаки хрипели,
трясли языком.
Смышлёный Барбос у них был
вожаком.
А сам эскимос,
несмотря на мороз,
на нартах весёлую песенку вёз.
Та песенка
с паром
из тёплого рта
ушла,
прославляя родные места.
На автомобиле
Из машины грузовой
раздаётся визг и вой,
чавканье и стуканье,
жалобное хрюканье.
Что ещё за громкий груз
едет на трёхтонке?!
Рыжий пёс,
хоть и не трус,
отбежал в сторонку...
А шофёр затормозил —
пить у бабушки спросил.
Всё желая знать на свете,
заглянули в кузов дети.
Ну и красота там:
едут поросята!
Розовые-белые,
точно фрукты спелые.
На кране
А вот это
даже страшно:
мимо дома
едет башня.
Кто легко,
как палку,
приподнимет балку?
Кто тяжёлую плиту
вознесёт на высоту
птичьего полёта?
Очень сильный кто-то.
Там
на башне
в вышине
голова
торчит
в окне.
В башне той
сидит не птица,
в башне
едет
крановщица.
Ей весна
на край платка
приколола два цветка.
На метро
Под аптеки и заводы,
под закаты и восходы,
под вокзалы и цветы,
под каналы и мосты,
и ещё —
под очень много,
сверху вниз
ушла дорога.
Г де-то там на глубине —
дивный мрамор на стене.
Там сверкает в подземелье
россыпь яркая огней.
Там —
гремучие тоннели
из железа
и камней.
... Нас уносит синий поезд,
а над нами, в потолке,
ни о чём не беспокоясь,
рыбки плавают в реке.
На карусели
Купили билетик,
залезли и сели.
Мы едем, весёлые,
на карусели
Мелькают нарядные
папы и мамы,
краснеют береты,
белеют панамы.
Мы едем по кругу,
хотя и вперёд,
на нашем маршруте
сплошной поворот.
По кругу, по кругу,
в затылок друг другу.
Мы очень спешили куда-то
все вместе,
и всё-таки все оставались на месте.
Когда наши ноги коснулись земли,
мы вышли туда же,
откуда пришли.
На плечах
Когда опустился над городом вечер,
отец посадил человечка
на плечи.
Малыш приустал на обратном пути:
своими ногами
ему не дойти.
Держа головёнку на папиной шляпе,
малыш преспокойно поехал
на папе.
А был и холодный,
и пасмурный вечер...
Но мальчика грели
тёплые плечи.
На своих двоих
По дороге,
по болоту,
вдоль по берегу реки
едет кто,
обутый в боты,
сапоги и башмаки?
Это едет пешеход,
он имеет тихий ход.
Если подморозит, —
сам себя подвозит.
Ливень разразится —
Он летит, как птица.
Кто его, где нет пути,
пожелает подвезти
к дому по дороге?
Собственные ноги.
На Земле
Наша круглая Земля
на себе везёт
поля,
города и океаны,
поезда и чемоданы.
Едет школа,
едет мыло,
едет дедушка Гаврила.
Едет песня,
едет лошадь,
едут шапки
и галоши,
едут дни
и едут ночи...
Всех,
кто хочет и не хочет,
не тряся и не пыля,
на себе везёт Земля!
Городские вывески
Ты идёшь по тротуару,
ты глядишь по сторонам,
ты читаешь: «Хозтовары» —
утюги и мыло там.
Ярко буквами белея,
чуть левее
«Бакалея»,
Кукуруза там, рожки
и мука на пирожки.
Ты идёшь по тротуару,
ты читаешь, как стихи:
«Канцелярские товары»,
«Ноты», «Галстуки», «Духи».
Для тебя прогулка эта
интересна, как газета.
Стали улицы-кварталы
для тебя
читальным залом.
Гараж
Машины утром моются,
и солнышко их сушит.
Потом машины
строятся
на завтрак,
чтобы кушать.
Попьют они бензина
и масла поедят.
Сверкнут галоши-шины,
моторы загудят —
и на работу
дружно
умчат,
кому-куда!
Те — брёвнами нагружены,
та — хлебом занята.
…А вечером,
усталые,
они уснут в прохладе,
как ребятишки малые
и как большие дяди.
Аптека
Ноет зуб у человека,
помогает кто?
Аптека.
Голова твоя болит —
боль
аптека утолит.
Это
белый и стеклянный
ароматный магазин.
… Вышел путник на поляну,
— Дайте травки! —
попросил.
Лес подумал строго,
дал травы немного.
Травка правильная та
от больного живота.
Вот она стоит на полке,
а её
кусали волки,
ели дикие коты.
Поправляли животы.
Рыба
Лежит налим как палка,
его, конечно, жалко...
Лежит лобастая кефаль, —
её, конечно, тоже жаль...
— Разрежут рыбу,
раскроят,
поджарят рыбу
и съедят.
Конечно, это грустно,
но до чего же
вкусно!
Зоопарк
Обезьяны строят рожи.
Крокодилы ходят лёжа.
Попугайчики кричат.
Львы гривастые молчат.
А лохматый воробьишка
навязался в гости к мишке,
вымыл перья на хвосте
и пристроился к еде.
Что ему?
Поел — на ветку!
А медведь
посажен в клетку.
И за ним закрыта дверь,
потому что мишка —
зверь.
Школа
— Эй, ребята, вы куда?! —
прогудели провода.
— Почему такая спешка? —
проскрипела вслед тележка.
— Эй, проказники! Привет!
Что случилось? —
А в ответ
говорит один проказник:
— Мы торопимся на праздник:
переходим мы сейчас
из детсада —
в первый класс!
Магазин без продавца
Я привёл вчера отца
в магазин без продавца.
И купили мы для щей
двух поджаренных лещей.
И купили мы для каши
не крупы, а — простокваши.
Мы устали от заботы:
что же нужно
для компота?
И решили мы с отцом:
думать легче
с продавцом.
Баня
Здесь,
тазами барабаня,
зазывает мыться —
баня:
футболистов,
и артистов,
и плечистых трактористов
Переделывать
на чистых.
Тир
Наводи своё ружьё
на зубастое зверьё.
Даже серая волчица
твоего ружья боится.
Толстокожий даже слон
низкий делает поклон.
У печального Петрушки
колокольчик на макушке.
Опустил малыш ружьё:
— Это вовсе не зверьё!
Это
тихая игрушка
с невесёлой головой...
Не хочу стрелять в Петрушку,
лучше я пойду домой.
Мороженое
Если жарко, — вот палатка:
там и холодно,
и сладко.
Ну-ка, сядем,
ложку в руки!
Не накапай, друг, на брюки.
Земляничное — вкусней
и на градус —
холодней...
Как сосулька,
как ледышка,
наш мороженый мальчишка,
не сдаётся,
уплетает...
Он на солнышке
оттает.
Сапожная мастерская
Ты опять сорвал каблук,
Десять раз сапожник — стук!
Двадцать раз сапожник — бряк!
Сорок раз сапожник — кряк!
Он чинил почти до пота...
Ты — ломал.
А он — работал.
Кафе-автомат
Опускай жетоны-диски,
получай и ешь —
сосиски.
Опусти ещё кружок
и получишь —
пирожок.
Рыбы хочешь?
Есть и рыба.
Рыбу съел — скажи «спасибо».
... Твоему «спасибо» рад
будет даже
автомат.
Чудеса под ногами
Шире уши и глаза,
перед вами — чудеса!
Спотыкается сапог
о какой-то черепок.
Знать ужасно интересно:
кем он был, пока не треснул?
Вот лежит, бедняжка,
грязная бумажка:
не ходил ли кто давно
по бумажке той в кино?
Вот лежит железка,
ржавая, без блеска.
А ведь это был замок.
Что он делал?
Что он мог?
Что придерживала кнопка?
Что завинчивала пробка?
Вот на эти чудеса
и откроем мы глаза.
Пуговица
В пыли едва приметная,
пуговица медная.
Ты потри её сильней,
якорь светится на ней.
Может, пуговица эта
на бушлате моряка
обошла почти полсвета,
приплыла издалека.
Значит, видела она
лопоухого слона.
Посещала, значит, страны,
где на ветках — обезьяны.
На краю огромной льдины
танцевали ей пингвины.
У причала на рассвете
провожали её дети.
Может, в бурю у штурвала
чуть её не оторвало
от бушлата моряка,
не схвати её рука.
Консервная банка
Глубоко под водой жила
некрасивая камбала.
И действительно,
что хорошего:
тело плоское,
как подошва,
не на месте глаза,
и рот
разевался наоборот.
Как-то раз решила она
приподняться с морского дна,
на подводный мир поглазеть...
И случайно попала — в сеть.
Трепыхалась она, шумела,
Всё равно бежать не сумела.
Понапрасну портила нервы,
всё равно пошла на консервы.
Как-то вечером на привале
два геолога пировали:
доставали хлеба буханку,
открывали ножиком банку,
А в консервной банке была
наша глупая камбала.
Два геолога съели рыбу
и легко полезли на глыбу.
Их собака съела остатки
И умчалась прочь
без оглядки.
Спичечный коробок
В домике фанерном — чистота.
В домике фанерном — пустота.
Когда-то в этом домике,
примерно — день назад,
лежали спички-гномики,
их было — пятьдесят.
Затопили спички печку,
подожгли на кухне газ.
Засветили в ванной свечку,
потому что свет погас.
Двадцать пятая, по счёту,
всех трудней нашла работу:
на охоте, на ветру
огонёк дала костру.
Тридцать первой, очевидно,
было стыдно и обидно:
поднесли беднягу к носу,
прикурили папиросу...
А последняя сначала
долго в домике стучала!
Её тронули едва —
отлетела голова.
В домике фанерном — чистота.
В домике фанерном — пустота.
Головёшка
Стояло дерево в лесу,
ловило листьями росу.
На нём сидела птица,
по имени Синица.
На нём сидела Сойка,
покрикивая бойко.
Но солнце как ни греет,
а дерево стареет:
не успели птицы глянуть,
стало сохнуть, стало вянуть,
года два стонало хрипло,
а на третий год — погибло.
Появились лесорубы,
сняли шапки, сняли шубы.
Птицы глянули едва:
вместо дерева — дрова!
Погрузив дрова на сани,
лесорубы сели сами.
Рыжий конь махнул хвостом
сани скрылись за кустом.
Тем же вечером в печи
те дрова сварили щи,
дров подкинули немножко —
и поджарилась картошка.
Но осталась головня:
не хватило ей огня.
Полежит она в снегу,
пошипит
и — ни гу-гу...
Гвоздь
Его тащили клещи
из очень старой вещи.
Они его кусали,
они его терзали.
Потом его прямили
И ловко в стену вбили.
И с тех пор
на нём висит
в деревянной раме
серый вечер;
моросит
дождик над полями;
деревенька вдалеке,
крошечные люди;
на серебряной реке
кто-то рыбу удит;
ветер ходит по воде;
тишина в долине...
Всё повисло на гвозде,
хоть и на картине.
Старый башмак
А было их когда-то
два башмака — два брата.
Они ходили полем,
они ходили лесом.
Они молчали в школе
под партой — с интересом.
Зимой под ними — лыжи,
весной под ними — лужи;
то — в непролазной жиже,
то — в нестерпимой стуже.
Как-то утром у реки,
залезая в лодку,
потеряли башмаки
правую подмётку,
А на левом как-то вдруг
под шумок исчез каблук.
И тогда решают ноги
бросить обувь на дороге.
Но проказница рука
добралась
до башмака.
Подняла калеку
и с размаху —
в реку!
До другого же руке
лень было добраться.
И сидит он на песке,
поджидает братца.
Карандаш
Купила его продавец магазина —
красивая тётя, по имени Зина.
Она им писала на белой бумаге
весёлые цифры и прочие знаки.
Писала, точила его, заостряла
и как-то нечаянно вдруг — потеряла.
Однажды, когда он лежал на панели,
его обнаружил военный в шинели.
Он сразу вошёл в телефонную будку,
Он в трубку сказал непонятную шутку,
он что-то писал,
говорил без умолку,
а наш карандаш опустился на полку.
Да так и остался, забытый,
покуда
не сняли его ребятишки оттуда.
Они рисовали на белой бумаге
тяжёлые танки и лёгкие флаги.
Они карандашик строгали, точили,
они его азбуке трудной учили,
они не давали ему передышки,
пока карандашик не стал коротышкой.
И вот он тихонько лежит на дороге,
где ездят машины и топают ноги.
Кулёк
Кулёк из-под черники —
страницы бывшей книги.
В ней рассказывал писатель,
как работал носом дятел.
Как зимою выли долго
на луну четыре волка.
Как возводят муравьи
замки хвойные свои.
Как лягушка из болота
целый день звала кого-то.
А ещё про то, как звери
не боялись лесника,
как они стучали в двери,
как просили старика:
«Мы сегодня — гости,
косточку нам бросьте».
Кулёк из-под черники —
клочок погибшей книги.
Пуля
И долго думали ребята,
когда её
нашла лопата:
откуда пуля прилетела,
кого она убить хотела?
Летела пуля мимо птицы,
летела пуля мимо ели,
летела пуля мимо цели
и не могла остановиться.
А на её пути — деревья,
а на её пути — деревня,
а на её пути — ромашки
и всевозможные букашки.
Летела пуля мимо луга
и мимо пашущего плуга.
Летела пуля мимо тёти,
что ковырялась в огороде,
и мимо дедушки на стуле,
и мимо солнца пролетела.
Как хорошо, что эта пуля
так никого и не задела!
Разговоры о картошке
А самая главная пища
какая?
Ты думаешь —
рыба,
пельмени,
какао?
Печёнка,
сгущёнка?
Компот?
Винегрет?
Нет!
А ты не спеши,
ты подумай немножко.
Конечно, дурашка,
конечно — картошка.
...Когда налетели
с войною враги,
исчезла
сгущёнка,
компот,
пироги.
И хлеба осталось на каждого
крошка...
Людей выручала —
простая
картошка.
Вон там в огороде,
где дремлет скамейка,
живёт под землёю
большая семейка.
...Копай осторожней картошку, лопата!
Картошка — она ведь не камень,
ребята.
Картошка не пища,
картошка — не блюдо,
картошка — она ведь не овощ
а — чудо!
Морковкины жалобы
Не грызи меня.
Я в пыли:
полгряды на мне,
полземли.
В кадку сунь меня,
ткни под кран,
окуни меня
в океан.
Под землёю-то
солнца нет.
Так хотела я
к вам на свет.
Мне бы зеркала,
хоть чуть-чуть.
Хоть бы в лужицу
мне взглянуть:
не в грязи ли там
нос и бровь?..
Ну, и рыжая
я морковь!
Рассказывает кактус
На веранде,
где цветочки,
я сижу в своём
горшочке.
Я, конечно,
невелик,
но — смотри! —
ужалю вмиг.
Ты не веришь, мальчик?
Протяни свой пальчик.
Что?
Ого?!
Вот так-то, друг.
Не бери нас
на испуг!
У меня братишка
в Мексике живёт.
Он большой,
как вышка,
дотянись-ка вот!
И колючек много,
жгутся, что огонь!
...Ты меня не трогай,
ты братишку тронь.
История с замкóм
Он долго висел на дырявом сарае.
Кого это старым замком
запирают?
А что, если там — запирают медведя?
А что, если там — запирают верблюда?
А что, если там
запирается чудо,
которого вовсе и нету на свете?
И дворник решает во всём
разобраться.
Но старый замок —
перестал отпираться.
Вокруг собираются мигом зеваки:
старушки, детишки,
коты и собаки.
Советуют дворнику:
здесь не ключом,
здесь надо ударить слегка —
кирпичом!
...Когда у сарая открылись ворота,
сначала смеялся
единственный кто-то.
Потом хохотала уже
до упада
почти половина всего Ленинграда.
В сарае лежали две грязные щепки,
один козырёк тёмно-синий — без кепки.
И, как говорил неизвестный мальчишка,
на щепке сидела мгновение —
мышка.
Старый подсвечник
Я старый подсвечник
А вы — ротозеи,
вы мимо меня
прошагали в музее.
Сто пятнадцать лет назад,
или чуть поменьше
(ты тогда и в детский сад
не ходил, конечно), —
жил на свете
тихий дед
с добрыми глазами,
дед по имени — Поэт,
шевелил усами.
За столом,
где он молчал,
возле тёплой печки,
полыхали по ночам
восковые свечки.
Написал Поэт стишок,
вся бумага в пятнах.
Получилось хорошо,
Только непонятно:
«Ходит дождик по дороге...»
(У дождя нашёл он — ноги!)
«Ночь спустилась...»
(Ну и шутит!
Или ночь — на парашюте?).
«Вышла бледная луна...»
(Может, пудрится она?)
«Ветер гладит всё вокруг...»
(Знать, у ветра есть утюг!)
...Написал Поэт... Зевнул.
Лёг на лавку
И уснул.
...А старый подсвечник
в музейном окне
всю ночь улыбался
старушке луне...
Муравей
Муравей несёт поклажу.
Отойду с его пути.
Ну и ноша!
Страшно даже...
Это ж — дерево почти!
Говорю ему:
— Приветик!
Хочешь, парень, помогу? —
Ничего он не ответил:
занят —
ясно дураку...
Был он занят.
Было поздно.
Было не до
болтовни.
Муравьи — народ серьёзный,
деловой народ
они.
Лесное озеро
Лесное озеро — тарелочка
на жёлтой скатерти
из мха...
А в ней —
уха
из разной мелочи,
ещё не сварена пока.
Закинем леску —
самоделочку —
а ну, карасики,
вы где?
И любопытная, как девочка,
замрёт лягушка
на воде.
Она глядит лукаво,
пристально
на поплавок,
на рыбака.
...Но вот
сверкнёт
живою искрою
рыбёшка,
падая с крючка!
Ей повезло сегодня,
маленькой...
Ушла.
И пусть себе живёт.
И лягушонок без купальника
смеётся,
выпятив живот!
Мухоловка
С горошину головка,
но мне она — видна,
танцует мухоловка
у моего окна.
Хлопочет недотрога.
Не птичка — мотылёк.
Ей скоро в путь-дорогу,
а путь на юг — далёк.
В пути большие тучи,
свирепые ветра...
Сидела б дома лучше,
так нет же: в путь пора!
Хоть и привыкла к людям,
но манят небеса...
И песенка на клюве
сверкает, как роса!
Козлиная песня
Был он старый
и худой,
с грязно-рыжей
бородой.
При атаке на врага
дважды он
ломал рога.
Стёр до тонкости
копытца...
А ещё умел он —
злиться!
Если где-то вспыхнет
драка,
он кусался,
как собака.
Бил с разбега
головой!
Словом,
очень был живой.
...Раз,
когда уж клевер цвёл,
удивил меня
козёл.
За кустами, ближе к лесу,
в земляничной тишине
я услышал
чью-то песню...
Только — чью?
Скажите мне!
...Одинокий, безобразный,
к солнцу голову
задрав,
пел — козёл!
И пел — прекрасно,
потому что
был он прав!
Потому что,
не стесняясь,
славил солнце,
славил день!
И тряслась его
смешная
бородёнка набекрень...
На охоте
На берёзе — три листочка.
Дождь забрался
под плащи.
Папа прыгает по кочкам,
говорит Дружку:
— Ищи! —
Вот Дружок понюхал воздух.
Понял папины слова.
А листочков
на берёзке
уж не три —
а только два.
С криком вылетела
утка!
Облетел
последний лист...
Был Дружок
обижен жутко,
хвост подбрасывал,
как хлыст!
Эх ты, папа...
Где же выстрел?!
Извини его, Дружок...
Понимаешь,
папа листья
сосчитать никак
не мог.
...Мы походный чай согрели.
Папин сахар съел Дружок.
А берёзка до апреля
забинтуется в снежок.
Отец
Есть хотелось. Огурец
съел. Но есть охота.
Наконец, пришёл отец:
кончилась работа.
На руках отца — мазут,
в волосах — солома.
— Ну, — сказал он, — как вы тут?
Всё в порядке дома? —
Стал он мыться... Шею трёт
долго... Еле-еле...
А меня уж зло берёт:
сели бы да ели!
... Ну и тело у отца!
Мускулы — не сдвинуть...
Вот бы этого свинца
мне! Хоть — половину...
Сели весело к столу.
Съели всё, что было.
Всё до крошки — под метлу!
Вкусно. В общем — сила!
Отдыхаю. Во, как сыт!
Пью компот... И вижу:
а отец-то сидя — спит!
Голова — всё ниже...
Ложка дрогнула в руке.
Что он? Болен, что ли?
А в разжатом кулаке —
ссадины, мозоли...
Голова на стол легла
медленно, упруго...
Мама к папе подошла,
гладит папе руку.
Улыбается...
Урра!
Папа наш не болен!
Просто — с самого утра
он работал в поле.
Муха под дождём
Я видел жабу под дождём,
собаку и сороку,
трамвай, потом — кирпичный дом,
железную дорогу;
я сам по лужам босиком
носился — что есть духу! —
и лишь не видел под дождём
ещё ни разу — муху...
И вот собрался я в поход:
мне муху видеть надо!
А дождь строчит, как пулемёт,
а гром— как канонада!
На небе — хоть бы где просвет,
ни щели в горизонте.
Спасибо, — дедушка сосед
мне одолжил свой зонтик.
Вот и скамейка во дворе,
под ней — темно и сухо.
Небось в какой-нито дыре
под ней таится муха!
Сейчас увидим... Глянул я
и оробел немножко:
не муху прятала скамья,
а серенькую кошку!
Сырая кошка! Вот сюрприз...
Я взял её под мышку
и снёс домой — для ловли крыс
или хотя бы — мышек...
Я предложил ей молока
и докторской колбаски.
А кошка высохла слегка
и даже — щурит глазки.
Куда девалась в кошке дрожь!
Сидит, скоблит за ухом.
А я опять пошёл под дождь
искать всё ту же муху...
Я возвратил скворцам птенца,
что выпал раньше срока.
Провёл под зонтиком мальца,
что шёл домой с урока.
Я обыскал, как пёс Дружок,
все закутки и щели,
но мухи так и не нашёл...
И вот я сплю в постели.
Я плохо спал... Кричал во сне,
что муху — уничтожу!
...А муха бегала по мне
и щекотала кожу...
О матросе на морозе
Что такое для матроса —
двадцать градусов мороза?
Для матроса холода —
Ерунда!
У матроса грудь в тельняшке,
якорь светится на пряжке!
Уши щиплет — не беда...
Шторм на море — это да!
...Широко расставив ноги,
шёл матросик по дороге.
Он пока что — не в бушлате,
он пока — в пальто на вате.
Ничего, что он пока
не дорос до потолка.
Ничего, что в этом мире
он пока что — на буксире;
что надёжно моряка
держит дедова рука...
...Морячок поведал деду:
— Нос замёрз... Как будто — нету.
Глянул дед: а нос, как мел!
Но матрос терпеть умел.
Тёрли снегом, тёрли мехом
со слезами и со смехом!
Вот и снова нос в тепле...
Как фонарь на корабле —
излучает красный свет.
Вот бы — шторм!
Да — моря нет...
Подлёдный лов
Я сегодня встал на лыжи,
там на льдине,
как на блюде,
заседают молча люди!
Ни словечка, ни кивочка.
Тот, как — кучка.
Тот, как — кочка.
Отчего так деловиты?
На кого они сердиты?
Подъезжаю.
Вижу — глыбу.
Шуба в шапке ловит рыбу.
Словно спичка-невеличка
на снегу лежит плотвичка...
Говорю не очень ловко:
— Рыбу ловим?
— Нет, морковку! —
Дальше еду.
— Что клюёт?—
Отвечает:
— Нет, жуёт! —
Ну, а третий, самый дальний,
зашипел, как ненормальный:
— Не меш-шай! Не видиш-шь будто
отдых-хаю! Кыш отсюда! —
...Отдыхают. Рыбку удят.
Ну и скука, ну и люди!
Ну и мрачная рыбалка...
А плотвичку — очень жалко.
Простуженная верба
В сугробах за деревней
лишь маковки видны:
детёныши
деревьев
досматривают сны.
Их тоненькая кожа
нежней,
чем целлофан.
Согреть она
не может,
особенно —
в буран.
Сугроб
большого роста,
закутанный в меха,
накрыл полой
берёзку...
Залазь и ты,
ольха!
...Но кто колотит
в дверку,
кто требует
кровать?!
— Простуженную вербу
пустите ночевать!
О работе на огороде
У нас на огороде
такое происходит!
Приехала машина,
спросили разрешенья,
чтобы мама разрешила
начать с утра — буренье!
Ну, мама для начала
молчала... После грустно:
— Бурите, — отвечала, —
на огороде пусто. —
Я подошёл и вижу:
у грядки из-под лука
машина ставит вышку, —
вот это, братцы, штука!
...Сверлили до заката,
потом опять — с рассвета...
И понял я, что надо
узнать: зачем всё это?
Спросил я осторожно,
боясь от смеха фыркнуть:
— Скажите, если можно,
докуда будет дырка? —
А дядя отвечает:
— Секрет! А если честно:
мы землю изучаем.
Нам это интересно! —
...И сверлит. Жалко, что ли...
Небось до центра близко.
Возьмёт да и проколет
планету, как редиску!
А что сейчас под нами?
Не угадать, хоть тресни!
Добро бы — просто камень,
а вдруг старушка в кресле?!
...Скорее в школу! Глобус
проткнём по вертикали.
Не с озорства, а чтобы
узнать: куда попали?
Я взял железный прутик
и протыкаю шарик...
Вдруг слышу: сзади — люди!
— Ты что же это, парень?! —
Берут меня за уши
и крутят — очень больно...
Должно быть, тётя Нюша —
техничка — недовольна.
А с ней попробуй спорить!
...Я подсмотрел украдкой,
что прутик вышел в море!
И значит, всё в порядке.
Под нашим огородом,
под всем огромным грузом
не люди и народы,
а — рыбки и медузы!
Почему я маленький такой
Хорошо на свете
длинным,
то есть — взрослым.
Все мы, то есть дети,
маленького роста.
Если без сноровки,
то из автомата
даже газировки
не попьёшь, как надо.
Полчаса монету
загоняешь в щёлку...
...С малым ростом нету
никакого толку.
У меня братишка
капитан отважный.
Я ему письмишко
написал однажды.
Написал, а бросить
в ящик — роста нету...
Обратился с просьбой
к собственному деду.
Дед сказал: «Серёжа,
вырастешь, не бойся!»
...А когда же?.. Всё же?
Всё потом, всё — после...
Обещают вечно...
Может, надо просто
взять рюкзак на плечи
и — шагать за ростом?
Ненавистные слёзы
Едва потерплю неудачу, —
я плачу... Негромко, но плачу.
Уж очень нестойкий в беде я...
И тут появилась — идея!
Беру туалетное мыло.
Намылил глаза! Защемило...
Слеза покатилась, как мячик!
Мне больно... Но я ведь не плачу!
А в школе — на переменке —
я вдруг отделился от стенки,
сказав одному забияке:
— Ударь меня, Колька, без драки,
ударь от души! Не для вида... —
Примерился Колька и выдал!
Губа, как сарделька в столовке,
распухла... Но плакать — неловко.
Чуть позже я вывихнул руку,
но запросто вытерпел муку.
Придя на пустырь, торопливо
разделся и голым — в крапиву!
Сижу, закаляюсь... А мимо
бежали Наташка и Римма.
Увидев, — упали от смеха!
— Ой, плакса! Ой, гляньте, потеха! —
...Слыхали?! Я — плакса?! Да я же...
Смотрите! Крапивою даже!
— Хоть ешьте, — кричу им, — хоть режьте
...И тут я заплакал, как прежде.
От горькой обиды. От слова.
И начал крапивиться — снова!
Добрый художник
У самой ограды,
где клумбы и гряды,
где тыквы толстеют, красуясь,
лохматый художник
поставил треножник
и что-то такое рисует!
Наверное, горы?
А также — просторы?
А что, если — тыкву? Морковку?
Жующую лошадь?
А может... А может...
Спросить бы — да как-то неловко.
Я духу набрался,
я сзади подкрался,
я весь приподнялся на кочке!
Я сделался — выше!
И что же я вижу?
Художник рисует — цветочки...
Не горы, не долы,
не фабрики-школы,
не танки, а также — ракеты;
рисует — ромашки,
гвоздики да кашки
различного вида и цвета.
...Я молча вздыхаю,
зеваю, чихаю, —
так сделалось скучно и тошно...
Смеётся художник:
— Что скажешь? Похоже? —
А я отвечаю: «Возможно...»
Художник подумал.
На кисточку дунул.
И вдруг улыбается снова:
— Я эти цветочки
рисую для дочки.
Она у меня — нездорова...
Я мог бы, возможно
(ведь это несложно),
нарвать ей цветочков — в овраге...
Но жалко: завянут...
И дня не протянут...
Не то, что мои — на бумаге!
Дикая вишенка
Вся цветочками вышита
красота её вешняя.
— Здравствуй, дикая вишенка...
шепчет Машенька вежливо.
Маша тихая, светлая,
словом — красная девица.
Поклонилось, ответило
на приветствие деревце.
Возле вишенки разные
шевелились растения:
и сосна долговязая,
и ольха кривотелая,
и осина дрожащая,
и рябина прозрачная —
все на вишню таращились:
до чего же удачная!
Чтобы вишенка слышала,
Маша крикнула вежливо:
— Кто завёз тебя, вишенка,
в эту чащу кромешную?
Отвечала красавица:
— Мне тут, Машенька, нравится
Своего, к сожалению,
я не помню рождения...
Может, девочка-козочка
пробегала здесь давеча,
ела вишни, а косточки
разбросала, играючи?..
В жаркие страны
Я узнал из передачи
про пичужек и пичуг,
будто птички, как на дачу,
в сентябре летят — на юг!
У летают... Что ж такого.
Я бы сам махнул туда!
В октябре у нас под Псковом
тоже, в общем, холода...
Или взять букашек-мошек...
Может, в поисках жары
в сентябре куда-то тоже
улетают комары?
Улетают к морю, к пляжу...
Ну, а ежели червяк?
Дождевой? А этот как же?
Уползает? Или — как?
Вот бродячая собака,
навострив по ветру нюх,
через лес и два оврага
босиком бежит — на юг...
А медведь — кривые ноги?
Ну, да он — тепло одет.
У него курорт — в берлоге.
А берлога — где? Секрет.
Дикий зверь
Было холодно. Отец
вышел на крылечко.
«Наколю-ка я дровец,
да затопим — печку!»
Затопили. Дым в трубе
просится наружу.
Я на папиной губе
сажу обнаружил.
Протянул ему платок,
вытер сажу ловко.
...Тут красивый уголёк
выбросила топка!
Злой, горячий!.. Только тронь!
Вцепится, укусит...
Папа злючку на ладонь
положил — не трусит.
Подержал... И наконец
бросил в печку метко!
— Этот зверь, — сказал отец, —
жить обязан — в клетке!
Если дать огню сейчас
полную свободу, —
всё сожрёт: и дом, и нас,
и вокруг — природу. —
...Печь гудит. Трещат дрова.
Гложет зверь поленья.
Привели меня слова
папины — в волненье!
Ну и хищник! Будь здоров...
Подошёл я к печке
и подкинул зверю дров,
две сухих дощечки.
Белка на ладони
В старом парке — тишина,
муха в воздухе слышна!
...В парке липы и дубы,
чисто, как в музее.
Вроде лес, а где — грибы?
Где хотя бы — змеи?
Всё набито тишиной,
будто ночью в доме...
Глядь: у бабушки одной —
белка на ладони!
Дикий зверь, одетый в мех
(зверь не очень крупный),
на руке грызёт орех —
круглый!
Мы присели на скамью,
замерли в восторге.
Может, бабушка змею
вызовет из норки,
может, в кустиках медведь
ждёт её орехов?
Это ж надо так уметь!
Это ж ... кроме смеха!
Белка съела и ещё
просит вкусной пищи.
Пересела на плечо,
цокает и свищет.
А бабуля ей в ответ
шепчет: «До свиданья...
Всё, продуктов больше нет.
Кончилось питанье...»
Белка — скок! И прочь бегом.
Поняла. Сумела.
Значит, русским языком
где-то овладела.
...Белка, где она теперь?
Подожду немножко.
Вдруг вернётся дикий зверь?
На... мою ладошку?
Щи
Однажды взял я овощи,
развёл огонь в печи, —
без посторонней помощи
сварил в кастрюле — щи.
Когда пришли родители,
был шум на целый свет:
— Чудесно! Восхитительно!
— Сынок сварил обед!
С варил... А что тут сложного?
Целуют в десять губ!
Пришли соседи Ложкины,
кричат: «Вот это — суп!»
А что тут разговаривать?
Сварили — ешь бери!
...Танцуют возле варева,
как будто дикари!
Снуют вокруг да около,
судачат кто во что!
Короче — только чмокают,
а есть не стал никто.
Щи вылили. На улицу.
Зачем варил, потел?
...Спасибо, Шарик-умница
Хоть чуточку поел!
Красивые рыбки
Уж я-то знаю:
не для кошек
и не для собственной еды
разводит дедушка
рыбёшек...
Разводит их —
для красоты!
Он сеял рыбок,
как рассаду,
не поливал (росли в воде).
И только взглядом,
только взглядом
к их прикасался
красоте.
А я завидовал недолго.
— Пойдём! — сказал мне
старший брат. —
Вот эту вещь на третьей полке
берём, — сказал он, — напрокат!
Надел я маску,
водолазку
и прямо в озеро —
бултых!
И что там дедушкины
сказки!
Я даже временно
притих...
Такой аквариум вдруг
вижу!
И, словно птичка,
на плечо
мне
опустился окунь рыжий
и в ухо дышит горячо.
Я рассказал про это
деду,
я ничего не утаил.
— Так, говоришь, они —
в воде там —
красивей будут,
чем мои?
И пусть я чуть
преувеличил:
отныне дедушка
в саду
разводит бабочек
и птичек,
а рыбки плавают — в пруду.
Волосатый человек
У него была на голове
не одна макушка —
целых две!
И волос — не воз,
а тёмный лес,
словно туча выпала
с небес.
Он расчёску в волосы
вонзил!
Он затратил
очень много сил.
Но едва провёл по голове —
из одной расчёски
стало
две!
Он пыхтел, он прыгал высоко.
Было больно.
Было нелегко.
И решили взрослые тогда,
что такие волосы —
беда.
...Парикмахер,
лысый, как
орех,
взял машинку,
не скрывая смех.
— Ну и ну? — сказал он. —
Ну и ну!
Сколько сена
сложено в копну! —
Мигом срезал волосы долой!
Появилась
бабушка с метлой.
— Ну и ну, — сказала, — прямо смех!
Это чей такой
красивый мех?.. —
...И теперь
на круглой голове
лишь макушка.
Даже —
целых две.
Контролёр
— Ваш билет! — спросила тётя,
тронув дядю за рукав.
Эта тётя — на работе.
Проверяет, кто не прав.
Все ли взяли для проезда
в кассе розовый билет?
Кто случайно вместо места
занял — два? Порядка нет!
Проверяет, чья собака?
— Значит, этот хищник — ваш?
Он — игрушечный?! Бедняга...
Оплатите как багаж.
Мальчик, выключи транзистор!
Вы, бабуля, сядьте здесь.
Паренёк, исчезни быстро:
рядом — старенькие есть!
Кто в укромном уголочке
притаился? Ваш билет!
— У меня билет... просрочен.
А на новый — денег нет...
— Значит, — заяц? Ух, ты, зайка...
Улыбнись! Иначе — штраф! —
...Шёл трамвай! А в нём — хозяйка
проверяла, кто не прав.
В гостях у Вити
Наш Витя — странный парень.
В глазах его — печаль.
Сидит на первой парте,
глядит куда-то вдаль...
Не обзовёт, не сгонит,
не стукнет по губе...
...И вдруг — такой тихоня —
зовёт меня к себе!
Уж я-то не печальный,
не тихий ... Не простак!
Люблю варенье с чаем,
особенно — в гостях.
Пришли... В квартире — душно.
Ни звука. Темнотень!
Неслышная старушка
мелькнула, точно тень.
Часы в футляре длинном.
Не ходят. Кот — аж жуть:
я думал, он из глины,
а кот зевнул! Чуть-чуть...
Пришли, залезли в кресло,
как в ванну... И молчим.
(Туда бы десять влезло
таких, как я, — мужчин!)
Я нос от скуки сморщил,
достал орех — жую ...
А Витя сел и смотрит
куда-то в даль свою ...
Я посинел от злости,
гляжу на мир с тоской!
Ну, всё! В такие гости
я больше — ни ногой!
Разулся и неслышно
в одних носках, как зверь,
как кот по краю крыши,
пошёл, пошёл за дверь...
Я был такой счастливый,
когда, сойдя во двор,
попал под гром и ливень, —
хоть и удрал, как вор...
А вскоре — новость!
Вскоре
её узнал весь класс:
что Витин папа — в море
находится сейчас...
Он служит на границе,
за далью где-то там...
Он смерти не боится,
он мчится по волнам!
А Витя... Витя в кресле
сидит и смотрит вдаль...
Вообще-то, если честно,
мне Витю — очень жаль.
Конечно, Витю жалко:
тоскует... Не смешно.
Схожу-ка с ним, пожалуй,
на утренник — в кино!
Разговоры
Хорошо говорить по субботам
в зоопарке — с самим бегемотом.
А ещё хорошо вечерами
заводить разговор — с комарами.
Заскучаю порою немножко
и болтаю со спящею кошкой...
Нарешаюсь задач — и нередко
разговор завожу... с табуреткой,
или, скажем, со шкафом в прихожей —
не всегда, но беседую тоже...
...Наш сосед по квартире — Антонов —
подозвал меня вежливым тоном:
— У меня к тебе просьба по дружбе...
Отношения выяснить нужно.
С глупой вещью... В прихожей есть ящик.
Сколько будет он гвозди таращить,
раздирать мне штаны и рубашки?!
Побеседуй, сынок, с деревяшкой! —
...Взял я в руки железные клещи
и пошёл разговаривать с вещью.
Преспокойно — без крика и злости —
взял и вынул из ящика гвозди.
Ящик крякнул... и вдруг — развалился.
А довольный сосед — веселился!
...Было очень приятно с соседом
провести деловую беседу.
Пусть Антонов чуть-чуть улыбался, —
всё равно разговор состоялся.
Пусть не очень серьёзный, понятно, —
говорить с человеком — приятно!
Не с диваном, не с креслом тяжёлым —
с человеком — живым и весёлым!
Сон в лесу
Полкорзины сыроежек,
восемь рыжиков и груздь...
Сяду, что ли, на валежник,
из ручья воды напьюсь.
Вот прилёг я на поляне.
Солнце светит. Благодать!
Словно дома на диване,
так и хочется — поспать...
А в итоге так и вышло:
Задремал! И вдруг — кошмар! —
надо мною кто-то дышит!
Не иначе — ягу ар ...
Пасть огромная, а зубы,
точно шахматы, — подряд!
И рога, как ветви дуба!
И глаза, как жар, горят!
Дикий рёв стоит и топот...
Скачут горные Козлы,
пляшут зубры, антилопы,
львы и, кажется, — ослы!
Что случилось?!
Люди, где я?
Вдруг как грохнет из ружья!
...И вот тут пришла идея:
Уж не в Африке ли я?
Звери... Грохот... От такого
дважды два — займётся дух.
...Вдруг из зарослей ольховых
вышел дяденька пастух.
Кнут в руке. Собака рядом.
— Здравствуй, мальчик! Что с тобой?
— Это звери?..
— Это стадо
я веду на водопой. —
Взял он кнут да как оттянет!
Гром с небес! Вот это кнут...
...Вот что значит — на поляне
задремать на пять минут.
У телевизора
(мои обиды)
В нашем доме — полумрак.
Все сидят примерно так:
держат плечи книзу,
смотрят телевизор.
Не поют, не плачут —
смотрят передачу.
Встанут по утрянке
и сидят, как в танке.
Сварят суп в кастрюле
и опять — на стуле!
Покусают хлеба
и глядят свирепо.
На словах — родители,
а на деле — зрители...
Папин папа — дед Егор
перестал ходить во двор.
Не был больше года.
Шепчет: «Неохота...»
А бабуся Фрося
иногда как спросит:
— Что там на дворе-то?
Стужа или — лето? —
Я не против: пусть глядят.
Меньше всё-таки гудят.
Меньше поучают.
Пусть себе скучают.
Солнечный букет
В подоконник
дождь стучал.
Спать хотелось.
Я — скучал.
Даже куклы
у сестры
обходились
без игры.
Даже дедушкин
топор
прекратил свой
разговор.
У часов настенных
вот —
даже кончился
завод...
Ну, такая дрёма —
хоть беги из дома!
...Вдруг —
запели двери!
— Эй, привет, тетери!
Сонная бригада!
Спячка до упада! —
Это из лесу
домой
возвратился
папа мой.
Он в стакан
налил воды.
Посадил в стакан —
цветы!
И через минуту
происходит
чудо!
На столе
букетик
не горит,
а светит!
У сестры проснулись
куклы.
На дворе топорик
стукнул.
На стене часы
пошли...
Самолёт пропел
вдали!
...И хоть дождик
шёл ещё,
был букет —
как солнышко!
Ничьи голоса
Когда мы с отцом
переехали в Шую,
нам дали квартиру!
К тому же — большую.
И вот что теперь
происходит со мной:
я слышу ничьи
голоса за стеной...
Открою сознательно
сборник задач,
и сразу возникнет
за стенкою — плач!
Начну по-немецки
читать наизусть, —
за стенкой поют
про измену и грусть.
Едва на «Историю»
нынче взглянул,
как вдруг за стеною
кричат: «Карау-у-л!»
А стоит по химии
глазом пройтись, —
за стенкою сразу
и хохот, и визг!
С тех пор я уроки
не очень учу, —
я этих, за стенкой,
увидеть хочу.
И тут происходят
почти чудеса:
я встретил однажды
ничьи голоса!
По визгу, по крику,
по хрипу и рёву
я сразу узнал их
и крикнул: «Здорово!»
...Два мальчика в синем,
верней — в голубом,
тянули бульдога
с наморщенным лбом.
Прямая старушка
в старинных очках
вела на верёвке
кота в сапогах.
Мой папа, открыв
в изумлении рот,
сказал, улыбаясь:
— Весёлый народ! —
На папу бульдог
зарычал, как мотор!
Вот это соседи!
Ну, просто — восторг...
Теперь я уроки
учу, как хочу.
Мне химия даже
теперь по плечу.
И пусть за стеною
шумит хоть гроза:
понятными стали
ничьи голоса!
У вас мыши есть?
Позвонили.
Открываю.
— Мыши есть? —
Киваю: да...
Иногда... Порой... Бывают.
Только это не беда.
— Яду надо?
— Что вы! Что вы!
— Вред приносят?
— Вовсе нет!
— Мышеловку дать? —
...И снова:
— Мыши есть? —
Какой-то бред!
Дверь закрылась. И вот тут-то
я припомнил, что вчера
кто-то что-то грыз под тумбой
возле ванной — в семь утра.
Да и раньше, если честно
подходить к таким вещам, —
кто-то скрёбся повсеместно,
кто-то топал по ночам...
Что ж, засядем за учебник.
Но едва я в дело вник, —
под тахтой или под чем-то
посторонний звук возник!
Я хватаю готовальню,
обнажаю циркуль свой!
Я ползу тихонько в спальню,
под кровать, едва живой...
Значит, мыши... Ох и дурень!
Предлагали яд — не взял!
...Два часа впотьмах дежурил.
Даже есть не вылезал.
Мышку ждал... И вдруг от страха
приподнял спиной кровать!
Вместо мышки — черепаху
обнаружил! Фомкой звать...
Подарили... Прошлым летом...
В день рожденья... Ну, дела!
Я решил: её уж нету,
а она — зимой спала...
Разговоры о солнце
Через тридцать три двора,
через двадцать два бугра,
через целое болото,
через узенькое что-то,
чересчур неторопливо
торопились мы — к заливу.
Там событие случилось:
солнце на воду садилось!
Добежали...
Над водой —
шар пылает золотой!
Говорит один прохожий:
— Солнце двигаться не может!
То вокруг него — Земля
совершает круголя...
Тут не солнце оседает,
а чуть-чуть Земля взлетает...
...Эка новость! Сами знаем.
Проходили перед маем.
Мы сейчас не по программе.
Мы придумываем сами:
вот коснётся шар воды
и наделает беды.
Весь промокнет в море
и погаснет вскоре.
Пошипит немножко
и на дно — к рыбёшкам...
А зато уж — поутру,
смоет лишнюю жару,
выскочит наружу
и опять — закружит!
В походе
Мы устали, но — не плачем.
Мы идём в лесной глуши...
На пути — посёлок дачный.
А в посёлке — ни души!
Серый дождик. Голый кустик.
Чьи-то дачи на замке.
Кто-то крикнул: «Перекусим!»
Мигом сбегали к реке.
Наварили каши.
Чаю
заварили на костре.
Сели есть. И вдруг печально
кто-то вякнул на горе!
Поманили... Вышла кошка.
Дыбом шёрстка. Дикий взгляд.
Отломил я ей немножко
колбасы ... И сам не рад!
...Кто без уха, в драной шкурке,
кто без прежнего хвоста —
появились киски, мурки
из-под каждого куста!
Что тут было! Стоны, слёзы!
Жар в глазах! Торчком усы!
Все пришли с одним вопросом,
все желают колбасы.
А на деле, что ни дашь им, —
всё подчистят до земли...
Дали каши — съели кашу,
булку — тоже умели!
Упади луна в кустарник —
и луну съедят, как сыр ...
Самый тощий, самый старый
выпил Васин рыбий жир!
...Мы бежали без оглядки.
А голодное зверьё
щекотало нас за пятки
и хватало за бельё.
Мы бежали наудачу
через поле — рысью в лес.
И кричали по-кошачьи
пни, трава и дождь с небес...
Соловей
Мне сегодня было хорошо!
Улыбались люди на дороге,
появился дождик и прошёл,
раньше срока кончились уроки.
Пронизало вечером листву
солнце у берёзовой опушки.
И сквозь дымку белую Москву
было видно с чердака избушки.
Пёс Буран не лаял под крыльцом,
дома вкусной оказалась каша.
И меня назвала молодцом
бригадир колхоза тётя Даша.
Были даже сумерки светлей,
чем всегда, а почему — неясно...
Правда, пел в овраге соловей
и, как говорили, — пел прекрасно!
Чистюля море
Ветерок шаловлив!
Будоражит залив
серый.
Лижет льдины — весна.
Отряхнулся от сна —
Север!
Посмотри-ка сюда,
что с собою вода
тащит!
В белой пене, как дом,
с иностранным клеймом —
ящик!
Эй, приятель, постой!
Спорим: ящик — пустой!
Спорим!
Рядом — кукла без рук...
Ну и свалка вокруг
моря...
На волне ветерок
шевельнул пузырёк
лапой.
Глянь-ка, ну и дела!
Пузырёк — из стекла:
лампа!
Вот пустая бутыль.
Целых тысячу миль,
может,
одолела она...
А в бутыли — видна
мошка.
Издалёка небось,
мореплаватель-гость,
храбрый?
Вот кусочек брони,
а точнее — клешни
краба...
Тут и репчатый лук,
и гигантский каблук
модный.
Даже — ёлочный крест,
даже баночка без
мёда.
Всё: мазут и компот,
пенопласт и комод
даже —
море гонит, сердясь!
Не нужна ему грязь
наша.
Человек из кувшина
Как-то в пятницу до срока
отпустили нас с урока.
Забежал домой поесть —
ой! — а дома кто-то есть!
...Папа с мамой на работе.
Брат находится в пехоте.
Дверь закрыта на замок.
А в квартире — шум! Шумок...
Кто-то ходит по паркету.
А паркет у нас — с секретом:
музыкальный!
Не слыхали?
Точно клавиш и рояля.
Взял я швабру из прихожей,
выгнул спину, скорчил рожу,
весь напрягся, точно зверь, —
и распахиваю дверь!
В тюбетейке и халате
у окна — какой-то дядя!
— Руки вверх! — кричу я храбро.
И ба-бах! — в него из швабры!
Человек сказал: «Вай-вай!
Погоди. Не убивай».
Вот так диво! Вот так — чудо!
Заикаюсь: «Вы — откуда?»
Заикаюсь, а мужчина
отвечает: «Из кувшина!»
...Врёт, конечно... Лысый джинн.
На столе стоит — кувшин!
Керамический. Из глины.
Разве ходят в джинсах — джинны?
Есть у них — вставные зубы?
...Джинн поел со мною супа,
выпил кружку молока,
лёг и задал храпака!
Зарычал, как на машине, —
на диване! Не в кувшине...
Вот и сказочке — конец.
— Ну, а джинн, — сказал отец, —
это гость из Ашхабада,
и к нему — привыкнуть надо.
Он — хороший человек.
Прилетел взглянуть на снег.
Никогда не видел снега.
Так что, в общем, не до смеха.
А в кувшин нальём воды,
так как джинн — привёз цветы.
В поисках Атлантиды
Вы, конечно, слыхали
про эту беду:
катастрофа была
в допотопном году.
Говорят, материк —
наяву, не в кино —
в океан опустился
на самое дно!
И дома, и сады,
и народы тех стран
бородатый Нептун
окунул в океан ...
А когда успокоились
волны опять, —
снова солнце явилось
над миром сиять!
Затрещали пичужки
в прибрежных лесах;
лев поймал комара
у себя на усах!
Бородатый охотник
увидел быка
и большими руками
схватил за рога!
Распустился цветок
ароматный — в тепле...
Словом, жизнь продолжалась
на нашей земле.
...Ну, а я,
приезжая с друзьями на юг,
иногда возле моря
задумаюсь вдруг...
Мне всё кажется: там,
на большой глубине
Атлантида сигналит
о бедствии мне.
Ну, а камушки, те,
что я брал для игры, —
может, это обломки дворцов
той поры?
...Мне себя на купанье
сдержать нелегко:
так и хочется в море
заплыть далеко.
Далеко, за маяк,
где лишь ветер поёт,
где лежит Атлантида
и помощи ждёт...
Комментариев нет
Отправить комментарий