Здравствуй, занятый человек!
В узкой комнате, как в колодце,
взяли в плен тебя стеллажи.
Знаешь, делает нынче солнце
сумасшедшие виражи.
У весны особенный почерк:
даже небо глядит, звеня,
как грохочут тугие почки
и взрываются зеленя.
Знаешь, лучше уедем за город.
Я у книг тебя украду.
Кабинет твой закрою наглухо,
по лесам тебя поведу.
И меды с их тягучей сладостью
пронесут над тобой шмели.
Нет светлей и красивей радости,
чем испытанная у земли!
А когда в полудреме сонной
ты сольешься с землей голубой,
тонкой веточкой, песней Сольвейг
закачаюсь я над тобой.
* * *
Запах тающего снега,
Запах хвои и коры,
Запах заячьего бега,
Запах солнечной игры.
Запах неба голубого,
Запах дальней стороны,
Запах цвета.
Запах слова —
Несказанный пир весны.
Здесь, далеко от столицы,
От кипящей толчеи,
Что за песни,
Что за лица,
Что за тихие ручьи!
Как черны они и полны,
Как уходят в глубину!
Облаков седые волны
Растекаются по дну.
А под ними в толще сонной,
В жажде влаги и тепла
Сеть корней переплетенных,
Потянувшись, ожила.
Ожила, гудя подспудно.
Наливаясь силой вновь.
Так, рассудку неподсудна,
Ожила во мне любовь.
Так береза без отсрочки
Ввысь гнала прохладный сок.
И подрагивали почки,
Вызревающие в срок.
* * *
В этот март, когда бы, где бы
Вверх ни вскинула я взгляд,
Тополя мели по небу
Облаков тревожный ряд.
День скреплял последней властью
Небо, землю, поезда.
Но неслась небесной масти
Сумасшедшая вода.
Разметали небо метлы.
Сохла влажная ольха.
Луч дробился искрометно.
И мешался деготь с медом
В сердце каждого стиха.
* * *
За окном — то голубизна,
То снега за окном, то дождь.
И стоит за окном весна —
Та, которую долго ждёшь.
Вот оттаяли холода,
Стало дольше до темноты,
Подари мне из-подо льда
Ярко-огненные цветы.
Приклонись к моему крыльцу
Непутевою головой,
Обратись к моему лицу,
Словно видя его впервой.
Ах, как кружится голова
В этом шумном и тихом дне!
И качает меня Москва,
Словно лодочку на волне.
И уносит меня молва
Белым парусом над землей.
Сохрани мою жизнь, Москва,
И любовь мою успокой.
Как тобою предрешено,
Заслони от меня мосты,
Даже если в мое окно
Бросят огненные цветы.
Даже если, припав к крыльцу,
Лед расплавят пламенем лба…
Как прожектором по лицу,
Бьет любовью меня судьба.
То горька она, то мудра,
Ты, Москва, ее не кори.
На мостах моих до утра —
Звездопады и снегири.
И под выплески всех ветров
Среди мартовской маеты
Задыхаюсь я от стихов
Самой утренней чистоты.
* * *
Март перепутал снег с дождем
И радость перепутал с горем.
Чего мы ждем?
Мы солнца ждем.
Что гоним мы?
Мы стужу гоним.
Мы гоним поздние снега,
Перекроившие дорогу.
Сегодня пасмурность долга,
Как гласная в начале слога.
А завтра будет день длинней,
А завтра небо расплеснется,
За тройкой бешеных коней
Вослед судьба моя рванется.
Она боится не успеть.
Ей мысль тошна прийти не к сроку.
И потому судьбе лететь
И верность сохранять истоку.
Спешить — вот так и мы спешим,
Гоня и месяцы и годы,
Спешим туда, где нерушим
Храм доброты, любви, свободы.
И ждать, как мы извечно ждем:
А вдруг дано перед кончиной
Нам спутать следствие с причиной,
Итог — с началом, снег — с дождем.
* * *
Катилась марта середина,
День забывал про холода.
Тревожила и холодила
Слеза подтаявшего льда.
И звон неслыханный, безбрежный
Летел, летел во все края.
Скользил по веткам безмятежно,
Качался в клюве воробья.
И, синью напоив высоты,
Весна, упряма и смела,
Очерчивала круг полета
Литой упругостью крыла.
И открывалась беззаветно
Твоей любви, твоей судьбе,
И вербною пушистой веткой
Ложилась на ладонь тебе.
А жизнь взбухала и бродила,
К земле склонялась, как лоза,
Катилась марта середина.
И под ногой крошилась льдина.
И влагой полнились глаза.
Ах, в небе чистом и высоком
Слезой истает самолет.
Потом слеза прозрачным соком
По белому стволу стечет.
В ней мир с неровными углами
Наклонно дрогнет на заре.
И я возьму его губами
С шершавой трещины в коре.
* * *
Сияет март прощальным светом льда,
Но так морозны над Москвою ночи!
Чем ты ещё, любимый, озабочен?
Растает снег, минуют холода.
И на сирени задрожит побег,
И тень листвы перекроит дорогу.
Всё сладится. Вот погоди немного:
Минуют холода. Растает снег.
Всё сладится. Устав от долгих вьюг,
Ты заморозку придаешь значенье,
И эта тяга к преувеличенью —
Она напрасна. Март царит вокруг.
И я твоей любовью молода,
И радостны весенние восходы.
Всё сладится. Еще начало года.
Растает снег. Минуют холода…
* * *
Весна была так постепенна,
Был зябок в ней каждый ночлег,
И холод, вселившийся в стены,
Казалось, не сгинет вовек.
И ветер дрожал от озноба,
И виделись вьюжные сны.
Медвежья колючесть сугроба
Спала с теневой стороны.
Но радостно и бестолково,
Права возвещая свои,
На чёрных перилах балкона
Рассаживались воробьи.
Наверное, страсть к пробужденью
Текла в воробьиной крови.
И мы просыпались от пенья -
От голоса птичьей любви.
* * *
Город весь — предчувствие весны.
В воздухе его и днём и ночью
Запахи далёкие слышны:
Нежно пахнет сыростью и почвой.
Тяжелеют гулкие дворы,
Набухают влагою бульвары.
Вдруг повеет свежестью коры
Посреди машинного угара.
Вдруг блеснёт ручей на мостовой,
Радугой бензиновой играя,
Узкий, нескончаемый, живой,
Пронесётся, скорость набирая.
Луч к стеклу протянется, скользя, —
Женщина в витрине отразится:
Синие-пресиние глаза,
Длинные-предлинные ресницы.
Запрокинув бледное лицо,
Постоит мгновение — другое,
Запахнёт небрежно пальтецо
Импортного, модного покроя.
И пройдёт по улицам спеша
Мимо Пресни, около Грузинки,
Каблуками весело кроша
Звонкие, серебряные льдинки.
И в улыбке, что слетит, светясь,
С губ её, очерченных помадой,
Вдруг проступит явственная связь
С ненадёжной мартовской прохладой.
* * *
Ветка яблони тяжела
То ли вешней водой, то ли соком.
Далеко ещё до тепла,
До звенящих под ливнем окон.
Ветка яблони ждёт листка:
Вот обтянется кожицей прочно
Капля жизни — круглая почка,
И родится он.
А пока
Ветка яблони тяжела.
Поступь женщины осторожна.
В марте месяце все возможно —
Слишком долго земля спала.
* * *
Откинув крылатые тени
На резком весеннем ветру,
Толпились леса и растенья,
Вступая с лучами в игру.
Раскована, светловолоса,
По самые плечи гола,
Стояла меж ними береза
И с жадностью влагу пила.
Поило досыта едва ли
Глубинное это питье,
Но с каждым глотком оживали
Тончайшие ветви ее.
И что-то тревожно гудело
В сознанье, свободном от пут.
Светилось прозрачное тело —
Высокий и легкий сосуд.
Светилось весеннее небо,
Где облачный стыл завиток.
Не надо ни сна и ни хлеба —
Одной только влаги глоток.
Один только краткий, непрочный
Рывок над землею своей.
Мне жить невозможно без почвы,
А почве нельзя без корней.
Я чувствую — локоть о локоть —
Лесов белоствольный полет,
И эту мятежную легкость —
Мне так ее недостает!
И трогаю облако взглядом,
И кажется, лишь захотеть,
И я полетела бы рядом —
А все не умею взлететь.
Ворона
Липы пустая крона.
Ранний апрель. Весна.
Строит свой дом ворона —
Веточка, ветошь, слюна.
Здесь ей сидеть прилежно,
Слушать не день, не два
Жизнь, что в скорлупках нежных
Бьётся едва-едва.
Вёсны всегда вероломны.
Холодно. Ветренно. Стрёмно.
Но над кромкой гнезда
Реет гордо и скромно
Веер её хвоста.
Ранний май
Ходит ветер зябко и сторожко.
Солнцем даль просвечена до дна.
Тополиной бурою серёжкой
За окном качается весна.
В птицах оживают страсть и голод.
Облака от влаги тяжелы.
И подземный чужедальний холод
Ввысь качают тёмные стволы.
Гонят к веткам молодое зелье.
И, таясь, как будто виноват,
Север по ночам целует землю:
— Заморозки! — люди говорят.
* * *
Я люблю эту пасмурность мая,
Когда холодом воздух прошит,
Когда пласт чернозёма ломая,
Лемех дело мужское вершит;
Когда хриплое карканье будит
Белоствольную нежность берёз,
Когда сердце стучит: будь что будет,
И не верит, что будет всерьёз;
Когда в грунт ударяясь с размаха,
Дождь уходит в слепую гульбу,
И строка, цепенея от страха,
На бумагу выводит судьбу.
Посмотри: тонкий прутик сжимая,
У твоих позабытый дверей,
Я вхожу в эту пасмурность мая
Не отброшенной тенью твоей.
* * *
Скажи мне, из каких миров
Приходит это наважденье:
Свеченье майских вечеров —
Берёз и ландышей свеченье?
И вновь белеет нотный лист,
Где звук несказанностью болен,
Берёзово с рожденья чист
И ландышево колоколен.
И вновь тропа твоя бела
И тем земле необходима,
Что с тайной белого ствола
Все таинства её едины.
И что един с ней испокон,
Един, хотя и неразгадан,
Тот лёгкий ландышевый звон,
Особенным звучащий ладом.
Чью гибель,
Чью любовь,
Чей смех
Таит в себе свеченье это?
И я к тебе меж белых вех
Иду на притяженье света.
И сумрак полон через край
Твоим неотвратимым взглядом.
И ты, вступивший в этот май,
Таинственен и неразгадан.
* * *
О, рожденье весеннего чуда:
Первый луч, первый лист, Первый Май!
Над землею проносит остуду
Белокрылого облака край.
Словно вдруг возвращается детство
В освещенность далекого дня,
Где звезды существует соседство
С легким шаром в руках у меня.
Этот праздник — особого рода,
Я живу в его жарком кольце:
Озаренье весны и свободы
На моем проступает лице.
Ощущение верной удачи
И предчувствие близкой любви...
Красным пламенем путь обознача,
Зарождается слово в крови.
Я несу его, первое, людям
И, поверив в бессмертие дня,
Заклинаю:
О, пусть оно будет,
Даже если не будет меня!
Пусть в нем слышится ветра скольженье,
Трепет пуха в скворчином крыле.
Пусть в нем дышится стихотворенью
Так же вольно,
Как майской земле.
Черемуха
Черемуха,
Откликнись, закружись,
Меня метелью одурмань слепою.
Черемуха,
Как быстро тает жизнь,
Как все обманно, что зовут судьбою!
Я ль нити дружб в своих руках держу,
Меня ли держат дружб тугие нити!
Я в их клубке скольжу по виражу
И неприметных и больших событий.
Встречаю день и провожаю год.
Иду в толпе по улице столичной...
Черемуха,
Твоих снегов приход
Смешал все то,
Что было так привычно.
И я смотрю в случайные черты
Так жадно,
Словно мне без них не выжить.
И жду шаги из прошлого —
Но ты,
Черемуха,
Не дай мне их услышать!
Шуми на майском солнечном ветру,
Неси на ветках облачные купы.
Я все равно расслышу, разберу
И крик сдержу, прикрыв ладонью губы.
Себе признаюсь —
К своему стыду. —
Инертность вековую проклиная,
Что на Земле его я не найду,
А вне Земли его я не узнаю.
А и увижу — нареку:
Порок.
И обойду и пропаду безвестно;
Не размотаю долгих дружб клубок,
Шаг не замедлю и не ринусь в бездну...
* * *
Восторг поборов и смиренье,
Смыкая с ладонью ладонь,
Иду я на запах сирени —
На синий и белый огонь.
Из многоэтажного плена
Сбежав в этот светлый простор,
Иду очарованно, слепо,
Краду этот запах, как вор.
Упрямо на белый и синий
Иду — и вздымается страх:
Есть что-то от хищных актиний
В распахнутых этих кустах:
Вот-вот мою волю отнимут
И властно шепнут: — Покорись!
И так меня крепко обнимут —
Не вырваться и не спастись.
Лишь ярче займется горенье,
Дурман разнося за версту,
Да новая ветка сирени
Качнется на горьком кусту.
И тайна великая свяжет
Рождения и смерти исток.
И счастье кому-то предскажет
Ее пятипалый цветок.
* * *
В преддверье лета, в предвкушении сирени,
В высоких сумерках, где молча гибнут тени,
Где зверь готов смахнуть остатки лени
Ритмичными ударами хвоста;
Где в чащах спит голодный дух охоты,
Где так опасны рек водовороты
И дробная кукушкина икота
Отсчитывает годы неспроста, —
Там воздух над деревьями слоится,
Там всё острее проступают лица
Всех тех, кто так мучительно любим.
От нас совсем немного надо им:
Упоминанье имени, когда
На небе всходит первая звезда.
И, трогая свечи живое пламя,
Почувствовать, что нет границ меж нами.
Сирень
Восторг поборов и смиренье,
Смыкая с ладонью ладонь,
Иду я на запах сирени —
На синий и белый огонь
Из многоэтажного плена
Сбежав в этот светлый простор,
Иду очарованно, слепо,
Краду этот запах, как вор.
Упрямо на белый и синий
Иду — и вздымается страх:
Есть что-то от хищных актиний
В распахнутых этих кустах:
Вот-вот мою волю отнимут
И властно шепнут: — Покорись!
И так меня крепко обнимут —
Не вырваться и не спастись.
Лишь ярче займется горенье,
Дурман разнося за версту,
Да новая ветка сирени
Качнется на горьком кусту.
И тайна великая свяжет
Рождения и смерти исток.
И счастье кому-то предскажет
Ее пятипалый цветок.
Майская поэма
(Обращение к дочери)
Какая ясность в лицах у детей!
Какая смесь восторга с удивленьем!
И вся земля сияет обновленьем,
Лишь стоит детям потянуться к ней.
И снова бродит май из края в край,
С той синевой, с которой нету сладу,
С той утренней пронзительной прохладой,
Летящей испокон из мая в май.
Сколь праздничности в майских холодах!
Салюта россыпь в небе яркозвездном...
...Мы были и бледнее, и серьезней,
Рожденные в сороковых годах.
Между двух войн,
Как между двух огней,
Меж финской и второю мировою,
Явились мы —
Свидетельство живое
Того, что люди
Ждали мирных дней.
Я помню Май —
Тревожный в небо взгляд,
Информбюро нерадостные сводки,
Тряпичной куклы блеклые обмотки
И продуктовых карточек квадрат.
И — тишина над городским двором.
И — мальчик,
Умирающий в подвале...
...Ребенок мой,
Ты выжил бы едва ли
голодную весну, в сорок втором.
Но помни о былом,
Не как вину
Неси его,
А как пароль тревожный:
И твой отец
От голода
В Поволжье
Мальчонкой трижды опухал в войну.
Он сверстников бессчетно хоронил
В земле, не поддававшейся лопатам...
Все, что сумел он пережить когда-то,
Ради тебя тогда он пережил.
Ради тебя...
(А самому — семь лет...
Ради тебя...
[В семье — один мужчина.)
Ради тебя...
(Коренья, да мякина,
Да жмых — на завтрак, ужин и обед.)
Ради тебя...
(А дома — мать с сестрой.)
(Ради тебя...
Пора бы в школу — не в чем.
Да и писать и не на чем и нечем...)
Ради тебя он выжил той порой.
А мне не позабыть:
Москва.
Народ,
Что вдоль кольца Садового теснится.
И пленных немцев сумрачные лица.
Как позабыть сорок четвертый год!
Рисунки на газетной полосе
Являли их звериное обличье.
Но, головенку вытянув по-птичьи,
Я в страхе вижу:
Это люди — все.
Все — люди.
Как же совместить смогу —
С их видом ту, убийственную славу!
Знай, девочка,
У памяти есть право
Нас окликать на дальнем берегу.
Ты помнишь снимок!
Зоя на снегу...
И страшно мне,
Как будто дочь мою
Враги казнят такой же лютой казнью.
Под Вереей.
Под Гжатском
Иль под Вязьмой...
Нет!
Заслоню, прикрою, отстою
От лютых бед.
Огорожу крылом.
Сама пройду босой по всем пожарам,
Но дети пусть живут.
Земному шару
Мы нежность в них
Свою передаем.
...И снова бродит май из края в край,
С той синевой, с которой нету сладу,
С той утренней, пронзительной прохладой,
Летящей испокон из Мая в май.
И вот он — Май Победы! —
Сколько раз
Мне возвращала явственная память:
флажков и флагов радостная заметь,
улыбки, смех, обрывки громких фраз,
Метущаяся к площади толпа.
И родственность всех тех, кто с нами рядом.
Одна семья.
И общая судьба.
И неделимая на части радость.
Ладонь мою сжимает крепко мать.
(За кадром кадр — то бешено, то плавно.)
Сжимает, чтоб меня не потерять,
А мне — пять лет,
И я пекусь о главном:
Увидеть бы салют от стен Кремля!
Или дойти с толпою до Манежа...
Но вот от залпов дрогнула земля.
И слезы мне и маме горло режут.
И слезы...
(Я ей неродной была.)
И слезы...
(В детстве не было роднее.)
И слезы...
(Я повинна перед нею —
Как мало возвратила ей тепла!)
И слезы...
(О, раскаянье детей!)
И слезы...
(Если б все вернуть однажды...)
и слезы, и улыбки —
Словно каждый
Со всеми тайной делится своей.
Но я была причастной в вечер тот
И радости, и грусти, и надеждам.
Я — капля,
Я — ребенок,
Я — народ.
Я, что худа, застенчива, прилежна...
О, чувство единенья!
Вместе с ним
Мы прозреваем рано или поздно.
И дышим с ним —
От маленьких до взрослых —
Одним порывом, временем одним.
И двери раскрываются в домах,
И взгляды устремляются ко взглядам.
Все общее:
И праздничность в словах,
И сострадание чужим утратам.
И тот ломоть, лежащий на столе,
Прикрытый полотняною салфеткой.
И этот май, грядущий по земле,
Чтоб прошуметь черемуховой веткой.
Он снова бродит, май, из края в край,
С той синевой, с которой нету сладу,
С той утренней, пронзительной прохладой,
Летящей испокон из мая в май,
Летящей через тыщи мирных дней, —
Касающейся нежно обелисков,
Летящей и над кровным, и над близким —-
Над Родиной твоею и моей.
Ты, девочка,
Услышь весенний код
В поступках, в настроениях, в причудах.
Ты знаешь ли,
Зачем, куда, откуда
Тебя ведет восьмидесятый год?
Четырнадцать.
Вступленье в комсомол.
Подстрижена, худа и длиннонога,
Ты — символ ожиданья,
И дорога
Льнет к дому твоему, к тебе самой.
В тебе пока на равных сплетены
Торжественность речей, и вера в сказку,
И детский гонор, и потребность в ласке,
И яростная жажда новизны.
И ты робеешь пред своей судьбой,
Присматриваясь пристальнее к людям,
Болезненно боясь, что кто-то будет
Несправедлив с подросшею — с тобой.
Что с прочими путями путь твой схож...
Мне все знакомо.
Все со мною было:
И я когда-то в ожиданье стыла,
И я бежала под весенний дождь.
И я...
И я...
Ты собственной судьбой
Откроешь счет падениям и взлетам.
И я с тобой дойду до поворота.
Остановлюсь. Махну тебе рукой.
— А дальше! — обернешься ты, бледна.
— А дальше!
(И меня страшили дали...)
— А дальше?
(И меня ветра пугали...)
— А дальше ты должна идти одна —
Туда, где бродит май из края в край,
С той синевой, с которой нету сладу,
С той утренней, пронзительной прохладой,
Летящей испокон из мая в май.
А я махну тебе рукой,
А я
Любовь свою пошлю вслед за тобою.
И ты, ведомая моей любовью,
Крылатой станешь, девочка моя.
Тревога. Боль. Любовь. —
Когда-нибудь
Незримо за спиной твоей растаю.
И девочка иная, подрастая, —
«А дальше» — вздрогнет,
Твой продолжив путь.
И я ее узнаю по следам...
И я над вами облаком спокойным
Качнусь,
Уйду за горизонт,
Но войнам —
Я все же вас обеих не отдам!
Т. Кузовлева
Комментариев нет
Отправить комментарий