Анатолий Софронов. Жизнь и творчество

 

Ты жизнью всей —с друзьями — не один,

Завоевал святое это право.

Пиши спокойно: «Да, я гражданин,

и жизнь свою я не делил на главы!»

 

...Мы все продукты времени... Любой

Несет его, желая ль, не желая,

Сначала за него идет он в бой,

Потом живет, о прошлом вспоминая...

 

19 января отмечали 115 лет со дня рождения Анатолия Владимировича Софронова (1911—1990) — российского писателя, поэта, драматурга и сценариста. Его жизнь и деятельность охватывает большой период истории Советской страны: с 1911 года, когда он родился, и до конца 80-х годов ХХ века. Как отметил на вечере памяти Анатолия Софронова, прошедшем в ЦДЛ в 2006 г., председатель Московской организации Союза писателей России В. И. Гусев, «с именем Анатолия Софронова неизбежно ассоциируется слово и понятие «русский». Анатолий Софронов был одним из первых в Советском Союзе, кто предвидел грядущую трагедию русского народа, народа-интернационалиста в лучшем смысле этого слова».

Анатолий Софронов родился 19 (6) января 1911 года в Минске в семье служащего, донского казака по происхождению. Отец был родом из Новочеркасска. Перед Первой мировой войной Владимир Софронов был начальником Харьковского полицейского управления. В годы Гражданской войны он служил в Белой армии у генерала Каледина следователем в военной прокуратуре. Затем перешёл на сторону красных. Мать — Аделия Фёдоровна, в девичестве Гримм, родилась в Ревеле, происходила из прибалтийских немцев, наполовину немка, наполовину полька. По воспоминаниям Софронова, она говорила, что «кажется, она из рода тех самых братьев Гримм». До семи лет Анатолий жил с родителями в Сибири. Потом перебрались на Дон, родину деда. Софронов в одном из своих последних интервью сказал: «Привыкли думать, что я с Дона. И это действительно так: корни мои оттуда. И тем не менее...» Детские и юношеские годы Анатолия Софронова протекали на Донской земле. В своей автобиографии Анатолий Софронов писал: «Думается, что детство и юность во многом определяют жизнь человека. Природа края, в котором он вырос, близкие друзья, обычай, язык окружавших его людей — все это незаметно, но крепко привязывает к себе, прочно, на всю жизнь заполняет душу. Это то, что не приобретается никакими «творческими командировками». Можно уехать на долгие годы из родных мест, десятки лет не видеть родную природу, не слышать звука родного говора, но забыть их нельзя; постоянно и властно будет звать к себе родина. Для меня такой родиной был и остается тихий Дон. Донские степи, необозримые их просторы, станицы и хутора, бурная история казачества — все это дорого и близко, как дорог нам «Тихий Дон» Михаила Шолохова, его «Поднятая целина», соединившие в одно целое литературу и жизнь. Родился я в 1911 году, в г. Минске. Годы моего детства и юности, проведенные в станице Усть-Медведицкой (ныне город Серафимович), в городах Новочеркасске и Ростове-на-Дону, совпали с большими событиями на Дону…»

Считая себя «Донской земли старинным жителем» и потомственным казаком, впитав вольницу вместе с запахом степного разнотравья, он стал «рабом сладкой задонской полыни», любовь к родному краю пронёс через всю свою жизнь. Детство и юность Анатолий провёл в станице Усють-Медведицкой (ныне — город Серафимович). Анатолий Владимирович никогда не скрывал, что происходил родом из донских казаков. Его дед, Александр Иванович Софронов, потомственный донской казак, занимал видное положение в судебной администрации Области Войска Донского, мать (бабушку поэта) звали Варвара Францевна. В годы гражданской войны (1918-1919) жили в Новочеркасске — там и сейчас покажут дом на улице Декабристов, где жили Софроновы. В памяти 7-8-летнего мальчика остались воспоминания о Новочеркасске периода гражданской войны: «…пьяный разгул белогвардейщины, похороны покончившего самоубийством атамана Каледина, …поспешное отступление из Новочеркасска белых, вступление в город Красной Армии… Помню подарок пулеметчика, стоявшего у нас на квартире, — содранные с офицерских плеч серебристые погоны…». Трагические события Гражданской войны, свидетелем которых ему довелось быть, нашли отражения в его стихотворениях и поэмах «Медвежье ухо», «Седло», «Посвящение Дону», романе в стихах «В глубь времени».

В 1921 году семья переехала в Ростов-на-Дону. Поэт говорил: «Донская земля дала мне крылья для полета. «Родной Ростов» был и навсегда останется для меня тем большим университетом жизни, за окончание которого хотя и не вручают диплом, но который для меня стал самой высшей формой образования». В 13 лет Анатолий вступил в пионерскую организацию и в том же году — в комсомол, был звеньевым, вожатым пионерского отряда. Писал для живой газеты частушки, театрализованные статьи, сценки. Отец получил должность старшего военного следователя Северо-Кавказского военного округа. Но в 1926 году его арестовали. Был репрессирован по постановлению Коллегии ОГПУ от 6 апреля 1927 года по ст. 58-11 УК РСФСР «за участие в деятельности белогвардейской контрразведки». Приговорён к высшей мере наказания — расстрелу. На основании статьи 3-«Б» «Закона о реабилитации жертв политических репрессий» был реабилитирован 14 апреля 1992 года. Когда отца расстреляли, сын не стал мстить за отца и жить с камнем за пазухой к родной стране. Он остался единственным кормильцем в семье, пришлось бросить школу и пойти работать, дабы помогать матери.

В 1929 году Анатолий ушел из школы и через биржу труда попал на завод «Ростсельмаш», где проработал пять лет фрезеровщиком и слесарем (участвовал в сборке первых советских комбайнов). Получил серебряный значок «Лучшему ударнику Ростсельмаша». Анатолий Софронов: «Вспоминаю то время, когда я, восемнадцатилетний мальчишка, ехал в старом трамвайчике на окраину Ростова. Здесь строился Ростсельмаш. А совсем недавно на этом месте был пустырь. В силу молодости я тогда еще не мог четко понять, какое громадное дело мы начинали. На безлюдном до этого месте начиналась стройка. Росли корпуса цехов по выпуску сельхозмашин». Этот жизненный этап стал шагом на пути к его творческому становлению. Позже Софронов не раз подчеркивал, что Ростсельмаш стал для него «хорошей школой жизни. Здесь происходило становление Софронова не только как личности, но и как поэта. Его первые стихотворные опыты были выполнены во многом «под Маяковского». «В ту пору, — вспоминал Софронов, — мощный голос Владимира Маяковского проник и в цеха нашего завода. Мы все, члены заводской литературной группы, самой крупной в Ростове, старались «подражать» Маяковскому. Писали рифмованные лозунги, сатирические плакаты, развешивали их в цехах, в проходной завода. Организовали заводскую комсомольскую агитбригаду…». Молодой, русоголовый фрезеровщик во время пересмены собирал вокруг себя товарищей и читал им свои стихи. Писал самодеятельные пьесы, рифмованные лозунги, сатирические плакаты, очерки о людях завода. Во время работы на заводе Анатолий Софронов опубликовал свои очерки и стихи в заводской газете, а также руководил заводской агитбригадой, которая позже была переформирована в литературную группу при газете «Сельмашстроевец» (позже — «Ростсельмашевец»). И на протяжении 1929 — 1934 гг. Анатолий Софронов оставался секретарем этой газеты. Помимо него в литературную группу входили Илья Котенко, Пётр Симонов, Константин Прийма, Дмитрий Евтушенко и другие. Занятия ЛИТО вели члены Ростовской писательской организации — Владимир Фоменко, Ашот Гернакерьян, Иван Ковалевский. Приезжали делиться литературным опытом с молодыми рабочими-писателями столичные знаменитости. В их числе были Мариэтта Шагинян, Степан Щипачёв, Николай Асанов и Максим Горький. Первые стихи Софронова, опубликованные в журнале «На подъёме» (1930), были высоко оценены Максимом Горьким, приезжавшим на «Ростсельмаш». После его благословления свой литературный путь рабочий-фрезеровщик завода «Сельмашстрой» Софронов начал со стихов о станках.

Но кумиром Софронова того времени был Владимир Маяковский, воспоминания о встрече с которым были опубликованы в 1972 году в сборнике «Дороги». Он описывает приезд Маяковского осенью 1927 г. в Ростов, где тот выступал в Доме Красной Армии. Софронов детально описывает эту встречу и свое впечатление о поэте. Анатолий Владимирович вспоминал так: «Маяковский олицетворял собой новую Россию — разрушающую и созидающую, гневную и радостную. Для нас он был знаменем новой жизни, и мы шли за ним. Стихи его не заучивали, их вдыхали — одним глотком, как воздух. В ту пору я работал на заводе «Ростсельмаш». Здесь была создана литературная группа. Писали мы о том, что видели, что строили и чем жили. Мы многого тогда еще не знали и не разбирались в тонкостях поэтических направлений, но кто такой Маяковский мы хорошо знали. Мы следовали за ним, подражали ему. Писали плакаты и сочиняли лозунги, которые развешивали в заводской проходной, в цехах, над станками. Нам хотелось работать как Маяковский. И жить, как он!».

В 1930 на литературном вечере в Ростове Софронов впервые встретился с Михаилом Шолоховым, который уговорил молодого человека продолжать развивать свое литературное творчество. В 1931 году Софронов поступил на вечернее отделение литературного факультета Ростовского педагогического института (РГПИ), который окончил в 1937 году. Заведующим кафедрой русской литературы был Виталий Закруткин. Из воспоминаний А. Закруткина: «…Стройный голубоглазый студент стоит перед строгими профессорами и обстоятельно, глубоко анализирует творчество одного из русских поэтов — Василия Андреевича Жуковского. По общему убеждению, экзаменаторов, румяный улыбчивый студент отлично знает, о чем говорит, и судя по всему, сам не чужд поэзии, сам безукоризненно талантлив…» Позже Закруткин провожал в 1941 году Софронова и его друзей на фронт с Ростовского вокзала.

От литературного объединения «Ростсельмаш» в 1934 году А. Софронов принял участие в работе Первого съезда советских писателей, встретился с Максимом Горьким. Дальше карьера молодого поэта стремительно пошла вверх. В том же году в Ростовском книжном издательстве вышла первая книга стихов Софронова «Солнечные дни», посвященная заводу, рабочему классу, социалистическому соревнованию и дружбе. В 1936 он был принят в Союз Писателей. Темы его стихов — природа и история донского края, возрождение казачества. Написал также циклы стихов о Карадаге и об Абхазии. Они вошли в сборники «Мы продолжаем песню» (1936), «Над Доном-рекой» (1938), «Сторона донская» (1940). В соавторстве с композиторами Семёном Заславским, Сигизмундом Кацем и другими написал песни «Как у дуба старого», «Шелюга», «Тучи серые, косматые», «Ой, на зоре, зореньке», «Казачья бурка».

После окончания института Анатолий Владимирович был лектором, ездил по станицам Дона и Кубани, встречался с М.А. Шолоховым. В 1938 году он участвовал в съемках документального фильма о нем, и два писателя крепко подружились. Позже он неоднократно бывал в Вёшенской, дружил с Шолоховым. В 1938 году Софронов победил во Всероссийском конкурсе на лучшую песню о пограничниках. В 1940 г. — вступил в КПСС.

Но литературному взлету помешала война. А. Калинин: «Анатолий Софронов принадлежит к числу тех советских писателей, которые при первых же раскатах войны, не ожидая повесток из райвоенкоматов, сами являлись на призывные пункты. Из добровольно ушедшей на фронт большой группы ростовских писателей составились редакции нескольких армейских газет. А. Софронов начинал свой фронтовой путь в редакции 19-й армии, оборонявшей дальние подступы к Москве на смоленском направлении. Естественно, что это было главное направление войны, там сразу же развернулись ожесточенные сражения: враг рвался к столице. И в первые же месяцы боев в 19-й армии погибли многие из ростовских товарищей А. Софронова. Был среди них и тот самый Александр Бусыгин, друг Шолохова и Фадеева, чудесный пулеметчик с бронепоезда времен гражданской войны, который и теперь, в минуту опасности, первым бросился к пулемету да так и погиб за его щитком, расстреляв до конца ленту. Это не о нем ли потом вспомнит Софронов: «Мы тихого Дона, родимого Дона, и в жизни и в смерти сыны» — в той своей новой песне, которую, помню, привез он из военного госпиталя в 5-й казачий корпус…»

В этот период он встречался с другими военными корреспондентами: К. Симоновым, А. Сурковым, А. Фадеевым. В своём очерке «Начало» Софронов вспоминает летний день 16 июля 1941 года, когда немецкие танки ворвались в Смоленск и загрохотали по замершим от ужаса улицам. Пером очевидца и летописца он передаёт реакцию мирного населения на это агрессивное вторжение в их размеренный быт: «Ребятишки с испуганными глазами, вздрагивающие от каждого орудийного выстрела, от рёва пикирующих немецких бомбардировщиков. Женщины с бессонными, красными, зарёванными глазами. В глазах был упрёк и недоумение: что же это? Как случилось, что вот здесь, на высотах Смоленска, на его грозных холмах, происходило что-то страшное, такое, чего, казалось, уже остановить было невозможно. Колонны отступающих войск шли к Днепру, переправлялись на левый берег…». А за двое суток до этого ростовский поэт, тридцатилетний сотрудник армейской газеты «К победе» 19-й армии под командованием генерала (будущего Маршала СССР) Ивана Конева вместе с воинским эшелоном прибыл для защиты Смоленска. Он был свидетелем того, как немецкие самолёты бомбили районный центр Рудню и буквально смели его с лица земли. Утренний налёт фашистских стервятников стал для молодого журналиста страшным небесным крещением на войне, а нижеследующие строки — началом стихотворения, написанного бессонной ночью политруком Анатолием Софроновым, потрясённым этой варварской бомбардировкой. Оно положило начало фронтовым стихам, рождённым на огненной ниве.

День был и страшным, и трудным,

В зное, в пыли деревенской —

За день сгоревшая Рудня —

Семьдесят вёрст от Смоленска.

С этого дня писатель всё больше погружался во фронтовую жизнь «со всеми драматическими, трагическими подробностями, с горечью отступления, с небольшими радостями первых побед, с сожалением о том, что эти победы (и первая из них под Ельней) одержаны пока не на нашем участке фронта». И всё это откладывалось в глубинную память и надёжно запоминалось, ибо «сама война с каждым днём при всей её тяжести становилась бытом, привычкой, и каждый из нас всё увереннее находил своё место в ней, только горестно отдаваясь печали при прощаниях с погибшими товарищами».

В конце августа 1941 году на Смоленской земле Софронов был ранен. По заданию редакции выехал в Москву в типографию «Красной звезды», попал под бомбёжку, был тяжело ранен, оказался сначала в московском, затем в приволжском госпитале и был признан негодным к строевой службе. Большинство же воинов 19-й армии, почти все сотрудники редакции её газеты погибли в окружении под Вязьмой. Эвелина Сергеевна Софронова, спутница и муза поэта, много лет работающая над архивом мужа, отвечая на вопрос о том, сколько раз он был ранен, уточнила: «Действительно, писали в газетах, что трижды был ранен. Но на самом деле единожды. А писали, видимо, потому что когда редакция «К победе» была разгромлена во время авианалёта и погибли Фридов, Эдельман, другие сотрудники её, то подумали, что в их числе и Анатолий Владимирович. Но, к счастью, он с гранками очередного номера был в этот момент в типографии».

Смерть явно охотилась за ним, ибо через две недели бомбардировщик выследил машину, в которой Софронов возвращался с задания… Очнулся он от свирепой боли в руке, рядом разбитый грузовик, развороченная земля… Контуженный в голову, он понял по тому, как под ним трясётся земля от военной техники, идущей по дороге, что ничего не слышит. Тяжелораненому повезло необычайно: он вдруг почувствовал, как над ним наклоняется чьё-то лицо, и мужской грубый голос кричит: «Парень, ты живой?» И, видимо, заметив руку, повисшую на сухожилиях, спрашивает: «Кто ты по специальности? Писатель… Ребята, надо спасать руку писателю. Срочно грузите на машину, которая идёт в Москву». Эвелина Сергеевна, рассказывая о трагедии, переживала происшедшее с Анатолием Владимировичем семьдесят лет назад так, как будто это было вчера: «Всё-таки это Божий промысел! Я удивляюсь, как санитарная машина столько сот километров в невероятных условиях прошла по разбитым дорогам и всё-таки дошла до столицы, до госпиталя и не погибла, не взорвалась, не сломалась. Чудо какое-то!»

С осени 1942 и до конца войны Софронов был специальным корреспондентом газеты «Известия». «Кроме работы в газете, — рассказывал он, — писал стихи и песни. Бывал на многих фронтах. 6 ноября 1942 перелетел линию фронта и оказался в Суземском районе Брянщины у брянских партизан. Там впервые спел в партизанской землянке дорогую для меня песню, написанную с композитором Сигизмундом Кацем "Шумел сурово брянский лес"». В деревне Смелиж Суземского района Брянской области впервые прозвучала песня «Шумел сурово Брянский лес…», написанная поэтом Анатолием Софроновым и популярным композитором Сигизмундом Кацем, которая впоследствии стала визитной карточкой партизанского Брянского края, а в 1998 году стала Гимном Брянской области. На постаменте памятника партизанам и солдатам в Брянске высечены слова этой песни. Вспоминает А. Калинин: «…Я уже не помню, в какое время года летал Анатолий Софронов к партизанам Брянщины, но теперь мне почему-то кажется, что и тогда, когда его сердце внимало шуму Брянского леса, падал густой беззвучный снег. Только чуткому сердцу и дано было услышать сквозь этот суровый шум и белую тишину «как шли тропою партизаны». «…до нашей армии, преодолев все расстояния, дошли две замечательные песни Софронова «Шумел сурово брянский лес», «Ростов-город», — вспоминал писатель Виталий Закруткин. — Мне много раз доводилось слушать, как задушевно поют эти песни уставшие от боев солдаты, как на лесных полянах, на горных перевалах Главного Кавказского хребта, на маршах и на отдыхе повторяют они под баян или гитару слова полюбившихся им песен…».

В 1942 году Софронов встречается со старым знакомым — Виталием Закруткиным, ставшим его другом на всю жизнь. Писатели-донцы особенно тяготели к кавалерии, многих из них судьба сводила с 5-м гвардейским кавкорпусом генерала А. Г. Селиванова. Софронов в связи с этим вспоминает: «Анатолий Калинин, Виталий Закруткин и я в разное время бывали в дивизиях этого корпуса… Каждый по-своему отметил свое знакомство с донцами. Анатолий Калинин — романом, я — стихами, Закруткин — одним, пожалуй, наиболее впечатляющим произведением, созданным после того, как в калмыцких степях и в предгорьях Кавказа майор Закруткин находился, что называется, в боевых порядках спешенной кавалерии и принял вместе со своими боевыми друзьями участие в битве за Кавказ. Обо всём этом В. А. Закруткин написал в «Кавказских записках».

Являясь специальным военным корреспондентом газеты «Известия», он все время находился на передовой, в гуще фронтовых событий. О Софронове в годы войны вспоминал М. Андриасов, писатель, в годы войны военный корреспондент «Комсомольской правды»: «Нас породнили фронтовые будни… Мы вместе бывали на боевых позициях — у пехотинцев, летчиков, моряков. Жизнерадостный и мужественный, А. Софронов быстро располагал к себе всех, с кем встречался в траншеях, на аэродромах, на торпедных катерах. С сердечной теплотой встречали его в Геленджике морские летчики. Он не раз вылетал с ними на бомбежки вражеских объектов». Нельзя спокойно читать его подчас короткие, как рапорты, овеянные пороховым дымом очерки об удивительном мужестве наших солдат, офицеров, партизан, политработников, девушек, юношей, порой совсем еще мальчишек… Казалось бы, обычные прозаические слова. Но проза, если она написана сердцем, если у автора клокотала кровь от ненависти, когда он писал о зверствах фашистов, — эта проза вдохновенна. Именно так и пишет Анатолий Софронов о русском, советском солдате: «Сколько скрытых сил у русского человека! И скромен он по натуре, не бахвалится, не хвастает этой силой. Но понадобится — и раскрывается его могучая сила…»

Как корреспондент «Известий», отправился сначала на Южный, а затем на Брянский фронт. А. Калинин: «После, приезжая из Москвы на фронт в Донской кавкорпус уже в качестве военного корреспондента «Известий», он еще не раз будет и привозить туда, и увозить оттуда, от казаков, новые песни и стихи. Помню, как не раз на колхозной ли ферме, только что отбитой у врага и превращенной в командный пункт корпуса, или на степном хуторе, вокруг которого погромыхивал бой, казачьи генералы и офицеры Селиванов, Горшков, Стрепухов, Белошниченко, Григорович, Привалов слушали поэта, читающего им свои новые стихи. Так же, как некогда слушали его товарищи в цехе Ростсельмаша. И помню, как выступающий из освобожденного от врагов селения дальше на запад кавэскадрон уносил с собой только что написанную Анатолием Софроновым песню Донского корпуса.

...Но вот оно и возвращение домой, правда, еще не на Дон, а на Терек и на Кубань. Из госпиталя поэт приезжает туда с удостоверением военного корреспондента «Известий» в дни, когда началось наше зимнее наступление 1942 года. Но Дон еще не освобожден, он еще впереди. В те дни были написаны и строки о всаднике, проезжающем по знакомой и все же неузнаваемой улице («нет ни заборов, ни ворот»), и стихотворение «Казаки за бугром», в котором явственно слышится гром возмездия, нависающего над головами врагов. Из кубанских плавней возвращаются жители в испепеленный хутор, носящий бессмертное имя «Русский». И наконец-то поэт вправе произнести вслух давно уже томившие его слова: «Здравствуй, Дон!»»

14 февраля 1943 года, когда от фашистских захватчиков был освобождён Ростов-на-Дону, в штабе Южного фронта произошла судьбоносная для Софронова встреча с драматургом Александром Корнейчуком, которому он показал свои первые драматургические произведения.

В 1943 году он в качестве корреспондента «Известий» проходит по многострадальной Смоленщине, но уже на запад. В один из вечеров в полуразрушенной избе, гладя «грубой рукою» льняную головку маленькой девочки, которая радостно сосёт кусочек сахара, данный щедрым дядей, он сочиняет стихотворение «Мы ласкаем чужих детей». Это стихотворение он посвятил своей дочке Виктории, будущему филологу, критику, умному и справедливому редактору.

Во время войны громко прозвучали стихотворения Софронова, которые можно было бы назвать песнями «гнева и мести» («Пять пуль», «Как под Киевом то было»). Софронов работает не только над песней и стихотворной лирикой, но и над поэмой («Золотой берег»), а также драмой и комедией («В одном городе», «Московский характер»). Один за другим Анатолий Софронов печатает сборники поэзии: ««Конногвардейцы» (1942), «Казачья слава» (1942), «Ковыли» (1944), «Степные солдаты» (1944).

А. Калинин: «Тревожная тень войны еще долго будет скользить по страницам поэта, драматурга и публициста Софронова. Даже тогда, когда он будет обращаться в своем творчестве к самым, казалось бы, мирным темам и образам. С полей Кубани, Украины, Дона, с заводов и фабрик Урала, Москвы, с боевых кораблей флота, из стен творческих кабинетов и лабораторий он привозит новые стихи и поэмы и приводит с собой на театральные подмостки героев самых разнообразных профессий, ищущих, любящих, счастливых и несчастных, объединенных горячим чувством причастности к творческому созиданию на родной земле, ответственности за судьбу своей социалистической Родины. А из-за рубежа, из своих поездок на разные континенты он привозит стихи и пьесы, посвященные волнующим проблемам современной международной жизни, борьбе за мир.»

За плечами поэта остались и дороги войны, и послевоенные дороги, часто обозначенные в его стихах не только адресами нашей страны, но и адресами других стран. Раздвинулись тематика и сама география его творчества. Но все так же на его стихах как бы лежит отблеск донского бессмертника и полынка.

Откуда Дон берет начало,

Где скрыта вечная струя,

Что вниз по руслу величаво

Уходит в дальние края? —

Поэт во многих своих песнях и стихотворениях возвращается к родным ему образам. И в поэтическом языке Софронова также много от типично казачьего донского говора, от того, с чем он сросся и свыкся с самого детства и что помогает ему в раскрытии его образов. Отсюда пристрастие поэта к специфическим, южно-казачьим выражениям и словам — «по-над тихим Доном», «над лесной криницею», «казаченьки», «конники», «дивчина», «куреня», «порубать», «краснотал» и т. д. Конечно, привязанность поэта к местному, казачьему и донскому идет не от его вкусовой приверженности к яркому колориту или личной близости ему этих образов: в людях советского Дона поэт видит горячих советских патриотов, людей с богатой натурой, щедро одаренной природой, людей, ярко представляющих русский национальный характер. Таланту Софронова присуща народность, берущая начало в устной народной поэзии, в любви к донской земле, к творчеству земляков-донцов.

После войны в творчестве Софронова наступает расцвет, он продолжает активно работать. Софронов пишет множество патриотических стихов и поэм, по преимуществу — на донскую тему. Ни один поэт на земле не написал стихов о Доне больше, чем Софронов. Одна за другой выходят его стихотворные книги: «Казачья весна» (1946), «Марш победителей» (1947), «Стихи» (1947), «Перед знаменем» (1948) «Дон мой» (1954), «От всех широт» (1958), «Я вас люблю» (1962), «Бессмертник», «Мы с тобою из Ростова» (1964), «Всё это было на войне» (1972) и другие, главные мотивы которых — любовь к родному краю, война, борьба за мир. Большое место в творчестве Софронов занимает жанр поэмы: «Бочонок» (1939), «Батожок» (1944), «Хмель-хмелек», «Миус» (обе — 1945), «Золотой берег» (1944-45), «Плиев под Одессой» (1945 —1972), «Поэма прощания» (1967), «Поэма времени» (1969), «Бессмертие» (1972-73), «На площади своего имени» (1970-76), «В глубь времени» (1978-1983).

После войны Анатолий Софронов обратился к драматургии. Софронов-драматург родился не в одночасье: театр он любил и знал еще с ростовских юношеских лет. Правда, как ни парадоксально, все его пьесы, кроме двух первых, принимались вначале в штыки и подверглись критике. А вот спектакли, поставленные по ним, имели завидно долгую театральную жизнь. С постановкой пьес ему помог главный режиссер театра им. Моссовета Юрий Завадский. В 1948 году Анатолий Софронов удостоился Сталинской премии второй степени за свою первую пьесу «В одном городе», которая шла в театре им. Моссовета. А спустя всего год Анатолий Софронов вновь удостоился Сталинской премии, но уже первой степени, за пьесу «Московский характер», поставленную в Малом театре.

Из «Автобиографии»: «После войны, в 1945 году, написал первую свою пьесу «В одном городе». Никогда не предполагал того великого ощущения радости творчества, которое я испытал, услышав наконец пьесу со сцены… Я понял, что драматургия —это такая властная сила, что уйти от неё невозможно». Анатолий Владимирович написал около 50 пьес, различных по художественному уровню, жанровым особенностям, материалу и проблематике. И все они принадлежали своему сложному времени. Пьесы Софронова, основу которых часто составляли водевильные ситуации, были весьма популярны, ставились на сценах многих театров по всей стране и принесли ему широкую известность. Сегодня мы саркастически относимся к темам, отраженным в них. Но, хотим мы этого или нет, спектакли, поставленные по его пьесам, стали своеобразным художественным документом, запечатлевшим советскую эпоху, и вошли в историю отечественного театра. Пьесы стали той нишей, которая принесла Анатолию Софронову всесоюзную известность. Например, «Миллион за улыбку» ставилась только в 1960 году 6015 раз. Пьеса «Стряпуха» о молодой кубанской казачке, колхозной стряпухе Павлине Хуторной сыграна в 1960 году 4637 раз. Софронов даже написал несколько продолжений к своей самой популярной работе: «Стряпуха замужем» (1961), «Павлина» (1964) и «Стряпуха-бабушка» (1978), которые также имели успех. В судьбе многих театральных деятелей спектакли Софронова сыграли немаловажную роль. Так, главные исполнители знаменитого спектакля «Стряпуха» Михаил Ульянов и Юлия Борисова были повышены в ранге и удостоились почетных званий «Народный артист РСФСР». Вера Марецкая и Ростислав Плятт спектакль «Миллион за улыбку» играли 25 лет.

Софронов стал автором пьес: «В наши дни» (1952), «Сердце не прощает» (1953); «Деньги» (1954); «Человек в отставке» (1956), «Миллион за улыбку» (1959); «Стряпуха» (1959); «Стряпуха замужем» (1961); «Берегите живых сыновей» (1963); «Судьба — индейка» (1963); «Павлина» (1964); «Лабиринт» (1968); «Не верьте мужчинам!» (1968), «Цемесская бухта», «Наследство» (обе — 1969), Странный доктор» (1970), «Ураган» (1972), «Старым казачьим способом», «Власть» (обе — 1974), «Песня жизни», «Гиганты» (обе — 1976), «Земное притяжение» (1977), «Стряпуха-бабушка» (1978), «Срок давности» (1981), «Катаракта» (1982), «Операция на сердце» (1984)… Эти и другие постановки на сценах театров нашей страны принесли Софронову широкую известность.

Двенадцать пьес были поставлены в Ростовском драматическом театре имени Максима Горького: «Московский характер» (1948 г.), «В одном городе»(1950 г.), «Сердце не прощает» (1955 г.), «Миллион за улыбку» (1960 г.), «Берегите живых сыновей» (1963 г.), «Судьба-индейка» (1964 г.), «Эмигранты» (1968 г.), «Наследство» (1971 г.), «Ураган» (1973 г.), «Власть» (1976 г.), «Странный доктор» (1979 г.), «Любовь моя, Павлина» (1984 г.) и другие. Спектакль «Странный доктор» стал режиссерским дебютом для народного артиста (тогда) РСФСР М.И. Бушнова. Большой период времени афишу Ростовского театра музыкальной комедии возглавляла единственная музыкальная комедия Софронова «Старым казачьим способом». Сам Анатолий Владимирович рассказывал, что написал ее, что называется, в один присест в Цимле. Увидел на этикетке цимлянского игристого вина надпись — «изготовлено старым казачьим способом» и… зачеркнув первое слово, написал название будущей комедии…

Удивительно слышать от некоторых критиков о том, что успех софроновских комедий зависел только от гениальности режиссеров и исполнителей ролей. Нет, истинная правда успеха Софронова-драматурга кроется в том, что его комедии по своему пафосу были самобытны, народны и лиричны, и в драмах не было идеализации личности, а отражались важнейшие процессы социально-нравственной жизни советского общества, разоблачались такие пороки, как потребительство, мещанство, стяжательство, подлость и лицемерие.

Анатолий Софонов выступил автором либретто для нескольких оперетт «Соловьиный сад» (1938), «Искатели сокровищ» (1941), «Девушка из Барселоны» (1942). С. Заславским написана оперетта «Милый, странный доктор» (1974), Г. Пономаренко — «Старым казачьим способом (1980). Софронов написал либретто к пяти опереттам, создал восемь киносценариев. Кинокомедия «Стряпуха», в которой главную роль сыграла обаятельная Светлана Светличная, особо нравилась советскому зрителю. По пьесам Софронова были поставлены фильмы, телеспектакли «Старым казачьим способом», «Сердце не прощает» (1961); «Стряпуха» (1965); «Расплата» (1970); «Летние сны» (1972, по мотивам трилогии «Стряпуха», «Стряпуха замужем», «Павлина»); «Операция на сердце» (1982); «Ураган приходит неожиданно» (1983); «Наследство» (1984); «Миллион за улыбку» (1988).

А. Калинин: «Как бы соревнуясь, поэт Софронов и драматург Софронов попеременно опережают друг друга. Вот, казалось бы, и между пьесами были написаны за эти годы Софроновым циклы его новых лирических стихов, а точнее, между аэродромами, между Москвой и Каиром, Ростовом и Дели, Ташкентом и Нью-Йорком, но на этих-то трассах и крыльях и разворачивается его талант, поднимаясь до больших философских обобщений. И вот уже тревожная и радостная разведка в лирическом цикле «Все начинается с тебя» увенчивается трагедийной «Поэмой прощания», открывающей его читателям страну большой любви. И той самой, которую лирический герой поэмы увозит в своем сердце по маршрутам, меридианам и параллелям, соединяющим друзей в Москве, Каире, Ханое, Рио-де-Жанейро. И той, что неизменно ожидает его возвращения на аэродромах Родины. Неотделимой от его всепоглощающей любви к Родине, созвучной ей и тем еще более прекрасной. В последней, недавно опубликованной «Поэме времени» Анатолий Софронов раздвигает берега этой темы неотторжимости судьбы человека от судьбы народа, обращаясь и к своей молодости, и к недавнему героическому прошлому своей страны с тревожной думой «о времени и о себе». Но ведь, наряду с поэтом и драматургом, есть еще и талантливый публицист Софронов, автор книг путевых очерков и литературно-критических статей о прозе Михаила Шолохова, о драматургии Николая Погодина, о кинофильме «Война и мир» Сергея Бондарчука. И все это в сочетании с повседневным, многолетним редактированием «Огонька». Воистину: «Лед зеленеет по весне, а мы седеем — и во сне…»

С 1953 года Софронов был назначен главным редактором журнала «Огонёк», и возглавлял журнал 33 года. «Огонёк» стал самым популярным «тонким» еженедельным общественно-политическим и литературно-художественным журналом, своеобразной летописью эпохи, ее зеркалом. Старшее поколение страны ещё помнит прижизненные вечера Софронова — переполненные залы и очереди на подписку «Огонька». Он сумел сплотить вокруг него основные творческие силы страны, сделать этот журнал школой просвещения и мобилизации советских людей на ратный, созидательный труд. При Софронове в журнале развивался стиль, окончательно сформировавшуюся при предыдущем главном редакторе — Алексее Суркове: портрет знаменитого человека на обложке (космонавта, спортсмена, артиста, передовика труда), рассказ и стихи в каждом номере, иногда — детектив с продолжением, фоторепортаж и яркие цветные слайды, имеющие декоративный характер, а также так называемая «вкладка», где публиковались цветные репродукции произведений русской и мировой классики, советских художников, работавших в стиле социалистического реализма. Именно при Софронове в «Огоньке» впервые регулярно появлялись репродукции картин из золотого собрания Третьяковской галереи. Бережно вырезанные из журнала, они украшали дома многих советских людей. Так Софронов популяризировал русскую живопись.

Особой заслугой Софронова стал активный выпуск литературных приложений к «Огоньку», его знаменитой «Библиотечки», где публиковались рассказы и очерки, лучшие статьи и стихи. «Библиотечка» стала «важнейшей составной частью чтения самой читающей в мире страны». В «Огоньке» печатались репортажи Виктора Шкловского, стихи Евгения Евтушенко, очерки Владимира Солоухина, тянувшаяся из номера в номер полемика о причинах смерти Владимира Маяковского. Большой популярностью пользовался шахматный отдел «Огонька». Несмотря на официозную направленность, в журнале зачастую печатались острополемичные материалы неугодных властям людей: статьи Михаила Лобанова, репродукции картин И. Глазунова. Софронов никогда не забывал своих старых друзей и, по словам Людмилы Петрушевской, «был добрым и щедрым человеком для своих старых товарищей, да и для сотрудников».

В апреле-июне 1954 года именно в «Огоньке» у Софронова начинается публикация второй книги «Поднятой целины» Шолохова. Софронов всегда был страстным поклонником творчества Михаила Александровича. На вопрос иностранного журналиста «Любят ли у вас Михаила Шолохова?» Анатолий Владимирович ответил, что это вопрос праздный. «Лишь те, кому чужда русская культура, могут не любить Шолохова». Софронов поддерживал близкие товарищеские отношения с Михаилом Шолоховым. Об этом свидетельствует их частная переписка (например, в телеграмме от 28 декабря 1948 г., адресованной Софронову, находящемуся в Дели (Индия), Шолохов пишет: «Пожалуйста, привези два хороших охотничьих ножа. Сердечно обнимаю». С самого начала своего главредства А. Софронов на базе «Огонька» формирует группу талантливых советских «шолоховедов», многие из которых были с Дона (К. Прийма, В. Закруткин, П. Лебеденко и другие). Софронов публикует о Шолохове очерк в «Огоньке», а в 1975 году выпускает книгу «Шолоховское», которая печатается в «Современнике». В ней рассказывается о встречах с М. А. Шолоховым и о творческом влиянии шолоховского таланта на развитие советской литературы.

«…Софронов был одним из близких друзей Шолохова, образ которого не раз возникал в его стихах и поэмах; он много сделал для того, чтобы до читателей доходила правда о Шолохове и его книгах, — пишет литературовед П. В. Бекедин. — В статьях и очерках Софронова о Шолохове («Бессмертник. Эпопея народной жизни», 1957; «Шолоховское», 1958; «Годы прощаний и встреч», «После «Поднятой целины», обе — 1960; «Над бесценными рукописями «Тихого Дона», 1961; «Волны «Тихого Дона», 1964; «В гостях у Шолохова», 1972; «У Лебяжьего яра», 1973; «Пора сенокоса», «Дон тихий…», обе — 1974; «Вешенская в цвету», 1975; «Орлиный полёт», 1983 и «Вечной памяти Михаила Шолохова», 1984), которые объединены общим названием «Шолоховское» (позже: «Годы прощаний и встреч»), содержится так много ценного в биографическом и историко-литературном плане, что они занимают особое место в литературе, посвященной жизни и творчеству Шолохова. В творчестве Софронова, начиная с 1930-х, всегда присутствовал «шолоховский» элемент, не сводимый, разумеется, лишь к донскому, казачьему колориту. Софронов, состоявший в переписке с создателем «Тихого Дона», стал автором вступительной статьи к фотоальбому «Шолохов» (М., 1985; автор-сост. Э. С. Софронова, супруга Софронова), изданному к 80-летию со дня рождения М. А. Шолохова».

К 50-летию писателя вышел подготовленный Софроновым к 50-летию своего великого друга сборник «Слово о Шолохове» — статьи зарубежных и отечественных писателей, общественных деятелей о лауреате Нобелевской премии Михаиле Шолохове. Анатолий Софронов выступил редактором этого издания.

В 1958 году Софронов вступает в должность заместителя председателя Советского комитета солидарности со странами Азии и Африки. Он начинает много ездить по миру, и во время своих путешествий пишет очерки, сценарии к водевилям. Чуть позже он создает Международную ассоциацию писателей стран Азии и Африки и общество «Гефест» для глухонемых художников. Невозможно было бы перечислить все те страны, где он побывал после войны по путевкам Комитета солидарности стран Азии и Африки, Советского комитета защиты мира и других общественных организаций как представитель советской культуры и активный участник движения за укрепление дружбы между народами. Можно только подивиться этой мобильности, подвижности в его годы. Встречи со своими друзьями в Египте, в Индии, в Австралии, на Филиппинах, во многих других странах. Из каждой поездки за рубеж он привозил с собой героев своей новой поэмы или пьесы. Результатом поездок стали путевые очерки, большая часть из которых была опубликована в «Огоньке», а также стихи. Так, после поездки в Индию Софронов написал цикл стихов о Гималаях, пропагандировал творчество Н. К. Рериха. После публикации в «Огоньке» путевые очерки составили сборники «Зарубежные встречи» (1952), «На пяти материках» (1958), «Путешествие, которое хочется повторить» (1964), «На ближнем и дальнем Западе» (1968), «Ладони братьев» (1969), «Дороги (1972), «На землях Азии и Африки» (1973), «Огненная земля» (1974), «Ирландский репортаж с несколькими сюжетами» (1976), «Время прощаний и встреч» (1977), «На трёх континентах (1986). Публицистическое наследие Софронова обширно и многообразно. Его очерковые циклы, очерки, статьи, путевые записки посвящены актуальным проблемам времени, вопросам международного сотрудничества, взаимодействия культур, борьбе за мир и т.д. Многие произведения Софронова переведены на иностранные языки.

В поэзии Софронов всегда наличествовал песенный элемент, не говоря уже о том, что им написаны десятки стихов-песен. Песенное наследие Софронова невероятно обширно, более сотни песен. Песни на его стихи писали композиторы С. Заславский, С. Кац, Ю. Милютин, М. Блантер, В. Соловьёв-Седой, Т. Хренников, А. Новиков, А. Островский, Б. Мокроусов, К. Листов, О. Фельцман, А. Мажуков, М. Фрадкин, А. Аверкин, В. Гамалия, Г. Пономаренко, В. Темнов, К. Акимов, Б. Терентьев... В советские годы песни на его стихи — лирические, патриотические — пела вся страна. Они входили в репертуар знаменитых ансамблей, звучали на радио и телевидении. Песни на стихи Софронова исполняли В. Бунчиков, В. Нечаев, В. Козин, Н. Рубан, В. Трошин, О. Воронец, М. Кристалинская, И. Кобзон, Н. Брегвадзе, М. Кодряну и другие. Многие из них стали по-настоящему народными. Зная слова песен, их пели в семьях во время застолий. Названия песен можно перечислять и перечислять: «Ах, эта красная рябина», «Расцвела сирень-черёмуха в саду», «Шумел сурово Брянский лес», «Двух жизней нет», «Как у дуба старого», «Краснотал», «Шёл казак на побывку домой...», «Под клёнами зелёными», «Твой солдат», «Любовь моя, моя Россия», «Дон мой», «При долине куст калины», «Склонилась ивушка», «Запели песни, заиграли», «Любовь с полынной горечью», «Любовь, как лодочка», «Еду, еду я по свету…».... Песни «Ах, эта красная рябина» (её пели многие, но страна запомнила эту песню именно в исполнении Нани Брегвадзе), написанная Анатолием Софроновым в содружестве с композитором Семёном Заславским, а также «Твой солдат», написанная в содружестве с композитором Вадимом Гамалеей и исполненная Юрием Богатиковым вошли в «1000 лучших песен России» (1997 — 2007). Песни на его слова «Шумел сурово Брянский лес» (музыка: С Каца) и «Ростов-город, Ростов-Дон» (музыка Матвея Блантера), стали гимнами Брянской области и города Ростова-на-Дону. Песня «Ростов-город» до сих пор исполняется перед началом домашних матчей ростовских футбольных и гандбольных клубов в качестве гимна. Мелодия из этой песни часто звучит во время отправления поездов местного формирования с ростовского железнодорожного вокзала. Даже куранты на здании ростовского ЦУМа играли мелодию «Ростов-город, Ростов-Дон!».

Анатолий Калинин: «…Нельзя нам забывать про таких песенников Великой Отечественной, как Анатолий Владимирович Софронов. На него в наше время только вешают собак, поминая недобрым словом время его работы редактором «Огонька». Совершенно незаслуженно. Может быть, что-то там и было. Но больше было доброго, значимого, хорошего. А вообще-то, писателя, поэта надо по делу его судить литературному. У Софронова есть ведь очень хорошие песни и в особенности те, что написаны были им в военную пору. Они тогда всюду звучали. Некоторые из них до сей поры поются, стали поистине народными… Софронова нельзя забывать. Ни в коем случае нельзя забывать. Песни его — это, вообще, драгоценный пласт. И казачество, в том числе, и в первую очередь донское, должно быть благодарно ему за то, что он первым, как говорится, за плугом шел, распахивая эту тему, за чепиги этого плуга держался».

Анатолий Владимирович Софронов вёл большую общественную работу. В 1948—1953 годах был секретарём Союза писателей СССР, с момента образования — секретарём правления Союза Писателей РСФСР. С 1958 года — заместитель председателя Советского комитета солидарности стран Азии и Африки. Избирался делегатом на XXIII, XXIV, XXV и XXVI съезды КПСС. В 1981 года за большие заслуги в развитии советской литературы, плодотворную общественную деятельность, писателю, главному редактору журнала «Огонёк» Софронову Анатолию Владимировичу Указом Президиума Верховного Совета СССР присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и Молот». Анатолий Владимирович награждён 3 орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, Отечественной войны 1-й степени (1985), медалями, в том числе «За боевые заслуги», «За оборону Кавказа», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», наградами иностранных государств. Лауреат Сталинских премий (1948 — за пьесу «В одном городе», 1949 — за пьесу «Московский характер»), Государственной премии РСФСР имени К.С. Станиславского (1973 — за пьесы «Наследство» и «Ураган»), Золотой медали имени Александра Фадеева, Золотой медали Советского комитета защиты мира. Первым из советских писателей удостоен звания лауреата международной премии «Лотос».

Как секретарь Союза Писателей СССР он принимал активное участие в кампании против «антипатриотической критики», из-за чего имя Софронова на долгие годы стало ненавистным в среде либеральной интеллигенции. После жёсткой оценки разоблачителей Сталина он стал, как принято сегодня говорить, «нерукопожатным» для многих своих коллег с либеральными прозападными взглядами. Они подвергали и подвергают уничижительной критике его произведения, естественно, не всегда безгрешные, смаковали и смакуют его отдельные ошибки в жизни и общественной деятельности, преувеличивая их. Примечательно, что наиболее резкой критике с их стороны подвергаются пьесы «Карьера Бекетова», направленная на борьбу с космополитизмом, и «Человек в отставке» — против десталинизации.

Софронов в августе 1973 года подписал письмо группы советских писателей в редакцию газеты «Правда», в котором осуждалось «поведение таких людей, как Сахаров и Солженицын, клевещущих на наш государственный и общественный строй, пытающихся породить недоверие к миролюбивой политике Советского государства и по существу призывающих Запад продолжать политику «холодной войны». А любая критика недоброжелателей русского народа и советского строя представителям «пятой колонны» в культуре была страшнее, чем ладан для чёрта, и считалась ужасным святотатством. Русскости они Софронову простить не могли и не простят.

В публицистических статьях, в гражданской поэзии Анатолий Софронов утверждал правоту социалистической действительности, при этом не фарисействуя, а твёрдо веря в идеалы мира, добра и справедливости. Подлинная русскость, истинная народность, непримиримая борьба с чуждыми коммунистической морали тенденциями и сделали Анатолия Владимировича Софронова злейшим врагом тех, кто пришёл в партию, чтобы разложить её и «взорвать изнутри». Поэтому вся жизнь и всё творчество Анатолия Софронова являют собой подвиг бескомпромиссной борьбы, в которую он вступил ещё в юношеском возрасте, не осознавая, «как сложен путь, когда нельзя с него свернуть». При жизни некоторые называли его «наследником Сталина», имя Софронова ненавистники связали и с борьбой с космополитизмом, и с травлей Бориса Пастернака, и с письмом писателей, откликнувшихся на публикацию в «Литературной газете» статьи «Против антиисторизма», в которой её автор — будущий идеолог горбачёвской «перестройки» Александр Яковлев заклеймил русскую, советскую интеллигенцию, названную Анатолием Рыбаковым «отечественными черносотенцами». Да и сегодня «отечественный черносотенец» Анатолий Софронов, друзьями которого были композиторы Сигизмунд Кац, Семён Заславский, Матвей Блантер, кое-кем прозывается антисемитом. А между тем, будучи русским человеком, Софронов подлинное родство определял не кровными узами, а духовной связью, общностью в понимании жизненных целей.

Софронов знал, что его поколение не было единым, что и на протяжении всей советской истории российской государственности одновременно жила «мечта не об одном». Поэт предвидел возможное наступление времени «мира денег, смерти и разбоя», но всей душой не хотел и не принимал его. Противостояние этому миру многое определяло в его работе. Поэтому так актуально сегодня его творческое наследие, в котором поэт, драматург, публицист, анализируя своё время, размышляет о смысле и цели человеческой жизни, о праве личности не на вседозволенность, а на сознательное проявление.

В последние годы жизни Анатолий Софронов отходит от своих политических противостояний и концентрируется на написании поэм. В 1984 году он закончил вчерне «Поэму жизни и смерти», отрывки из которой были опубликованы. В центре этой поэмы образы Есенина и Маяковского, раздумья о поэзии нашей эпохи. Последней работой стал роман в стихах «В глубь времени». В центре повествования — судьба главного героя Алексея Платова, который от своего имени рассказывает обо всем, что ему довелось пережить — от 1930-х гг. до начала 1980-х гг. XX века. Жизнь героя романа — Алексея Платова — похожа на жизнь многих современников Анатолия Софронова — людей нового, социалистического времени. Некоторые этапы сюжета: первые послереволюционные годы; начало трудовой биографии в новых исторических условиях; приобщение к великим делам страны; борьба с отжившим за утверждение идеалов молодого мира; особое сознание гражданского долга; Великая Отечественная война с фашизмом. Судьбы героев нерасторжимо соединены с временем конкретным, историческим. Жена Алексея Платова — верный и умный друг — выстрадала своё семейное счастье ценой потери любимого первого мужа, погибшего в небе Халхин-Гола. Боевые соратники и друзья героя романа черпают силы и берут уроки мужества у сурового времени. В центре романа — Алексей Платов — поэт, который собрал в своём опыте черты пережитого самим автором Софроновым. Это выражается в сходстве биографий: герой романа — поэт, работал и жил в Ростове, окончил педагогический вуз, бывал на Халхин-Голе, в годы войны — журналист-политработник. Также в романе представлены образы других персонажей, например, отчима, который в трудное военное время ищет защиты у народной силы. Роман Софронова — поучительный урок. В нём читатель черпает уроки любви к Отечеству, верности делу своего народа, готовности это дело защитить в битве с любым врагом, уроки сердечной преданности всему родному и близкому. Роман ценен искренностью, раздумьями о пережитом, в нём встречаются подлинно поэтические строки, что особенно относится к прологу и эпилогу.

В 1986 году Анатолий Софронов покидает пост главного редактора журнала «Огонёк». Последние годы Анатолий Владимирович жил в Москве. Скончался 9 сентября 1990 года. Похоронен на Троекуровском кладбище в Москве.

Был женат несколько раз. Первая жена — Ксения Фёдоровна Софронова (мать его старшей дочери). Последний раз и до самой своей кончины был женат на Эвелине Сергеевне Софроновой (урожденная Фомина, род. 1932). У Софронова было трое детей:

Дочь — Виктория Софронова (21 апреля 1931—2000), литературный редактор. Похоронена на Переделкинском кладбище. Внучка — Екатерина Васильевна Шукшина, родилась 12 февраля 1965 года (отец — Василий Макарович Шукшин). Переводчик, после окончания филфака МГУ работала в международном отделе «Литературной газеты». Муж — Йенс Зигерт, гражданин ФРГ, журналист, возглавляет представительство немецкого Фонда имени Генриха Бёлля в Москве. Детей нет.

Сын — Владимир Софронов, родился перед Великой Отечественной войной. Сын — Алексей Софронов, родился 17 декабря 1948 года, поэт, вице-президент культурного центра «Гефест». Внучка — Вера Софронова, родилась 06 января 1972 года. Внук — Алексей Софронов, родился 25 июля 2001 года.

В 1994 жена Анатолия Владимировича Эвелина основала при Союзе Писателей России литературно-мемориальную гостиную Софронова, «хранящую память о поколении людей, безраздельно принадлежащих своей Родине». Имя Анатолия Софронова присвоено Киноклубу «Планета» в Ростове-на-Дону, там же установлена мемориальная доска. Мемориальная доска также установлена на здании заводоуправления объединения «Ростсельмаш». В Брянске именем Софронова назван сквер. В 2012 году имя Анатоля Владимиров Софронова присвоено Суземской межпоселенческой центральной районной библиотеке, открыта мемориальная зона, посвященная памяти писателя.

И сегодня творчество Анатолия Софронова любимо, близко и понятно народу. Софронова читают, смотрят спектакли по его пьесам, поют. На каждом литературно-фольклорном празднике в Вёшенской в исполнении многих коллективов можно услышать популярную песню о казаке, которого подвела на мосту подломившаяся доска. Перелистайте страницы его книг, прочтите его стихи и пьесы, прислушайтесь к песням — и вы поймете, как много сумел сделать в жизни этот художник слова.

 

https://ruskline.ru/opp/2021/03/02/anatolii_sofronov_don_moi_1

Анатолий Софронов. Прошлое звучит далёкою струной: к 110-летию со дня рождения

https://vokrugknig.blogspot.com/2021/01/blog-post_19.html

 

Из воспоминаний А. Софронова: «К каждому из нас война пришла по-своему неожиданно. Много споров было за последние годы о том, кто ждал войну, кто не ждал. Одно можно сказать: войны каждый по-своему ожидал и по-своему не хотел… Было душное утро 22 июня 1941 года. Мне позвонил друг:

— Включи приемник, послушай, что делается в Германии. Началась война.

Я обругал его:

— Брось панику разводить!

— Ладно, ладно, ты включи, а потом позвони мне.

Поводив рычажком, я отыскал Германию и услышал громоподобные марши, какие-то выкрики, хриплые голоса и снова марши. Но это было не ново: фашистские марши и угрозы все время звучали по немецкому радио. Через час уже весь Ростов знал, что фашистская Германия напала на Советский Союз. Не такая уж была большая писательская организация в Ростове-на-Дону, но в ней были люди настоящие. Некоторые из них прошли гражданскую войну. Таким был один из наших любимых ростовских писателей, пулеметчик бронепоезда времен гражданской войны, бывший рабочий железнодорожных мастерских Александр Иванович Бусыгин. Писатели Александр Павлович Оленич-Гниненко, Михаил Штительман, Григорий Кац, Виталий Закруткин, Анатолий Калинин и другие, словно по уговору, собрались в Союзе писателей, а затем отправились в газету Северо-Кавказского военного округа «Красный кавалерист».

Четыре дня длились сборы, формирование армейской газеты, и вот уже вечером 26 июня мы покинули затемненный Ростов. Наш эшелон отправился в путь. Мы не знали номера армии, не знали направления, куда мчал нас паровоз, но по названиям станций поняли, что едем на Украину. Мимо мелькали поля, на них еще работали люди. На душе было тревожно, и томила неизвестность. Вскоре оказались в Киеве. Собственно, не в самом Киеве, а в Дарнице. Там мы впервые своими глазами увидели следы войны. Рядом, на соседнем пути, стоял санитарный эшелон, в нем лежали раненные, обожженные, в кровавых повязках бойцы.

К этому времени стало известно, что наша армейская газета называется «К победе». Мы беседовали с танкистами, недавно вышедшими из боя. Глаза их горели яростью, речи были гневные, каждый из них думал об одном: скорее поправиться и вернуться в строй. В самом Киеве мы видели разбитые немецкими бомбами дома. И все же Киев в те дни был, как всегда, яркий и даже веселый. 3 июля 1941 года в теплушке, собравшись вокруг радиоприемника, мы слушали речь Сталина, обращенную к советскому народу.

Война уже полыхала над нашей землей. Линия фронта протянулась с севера до самого юга. Шли ожесточенные бои в Белоруссии, на Украине, в Прибалтике… Снова двинулся наш эшелон, и снова мы не знали его направления. В открытые двери теплушки смотрели на ночное небо, прислушивались, не летят ли самолеты. Где-то под Нежицом сквозь сон почувствовали, что эшелон остановился. Услышали гудение бомбардировщиков, нервную команду покинуть вагоны. Мы отбежали в сторону от железнодорожной насыпи, легли около стогов сена. Завыли бомбы, вокруг заполыхали разрывы. Самолеты улетели. Эшелон был невредим. Занялась заря. Оглушенные взрывами, мы возвратились к теплушкам, понеся первую потерю: один из наших товарищей был убит осколком бомбы. Мы похоронили его рядом с железнодорожной насыпью, недалеко от станции Нежин. Стояли еще несколько часов, пока железнодорожники исправляли путь, поврежденный бомбами, а затем снова раздалась команда «По вагонам!»

Вскоре промелькнула Вязьма, стало ясно: дорога ведет нас к Смоленску. Смоленск горел. Над городом поднялось огромное зарево. Эшелон остановился где-то на дальних путях Мы быстро скатили с открытых платформ полуторки с печатными машинами, пересели в крытые автофургоны и отправились в путь, прямой дорогой на запад. Теперь уже было известно не только название газеты, но и номер нашей армии и то, что армией командовал генерал-лейтенант И. С. Конев. Это и было для каждого из нас началом войны, которое вспоминается сейчас почему-то особенно явственно. Некоторые из нас прошли раньше армейскую школу, но были и такие, кто никогда в армии не служил и в первые дни войны проходил необычную допризывную подготовку.

К вечеру редакция остановилась в районном центре Смоленской области Рудне. Вокруг было тихо. Жителей села не видно. Вдали грохотали орудия, в вечернем небе над нами пролетали немецкие бомбардировщики. Они летели, как нам казалось, к Москве, а может быть, к Смоленску или куда-то дальше. Сняв гимнастерки, мы рыли щели на случай бомбардировки, рыли до поздней ночи, а потом, измученные, валились на деревянные лавки в избах и засыпали мертвым сном. И снова был рассвет, сигнал тревоги, и мы прыгали в щели, ибо на этот раз гитлеровцы бомбили Рудню. На наших глазах разрушались дома, ходуном ходили щели, в деревянные настилы летели комья земли. Отбомбившись, самолеты ушли. Почти вся Рудня была сметена с лица земли После этого утра мы начали привыкать ко всему, что нас окружало, что ожидало каждый день. Мы поняли, что военные журналисты и писатели, собственно, такие же бойцы, как и все остальные — и эти артиллеристы, — расположившиеся со своими противотанковыми пушками вдоль шоссе, и эти командиры и политработники, с которыми нам придется ежедневно общаться.

Теперь мы располагались в Смоленских лесах, сосновых и березовых, наполненных всеми запахами лета, щебетом птиц, шумом листьев. Каждый день надо быть в частях, беседовать с красноармейцами, с теми, кто шел в бой, и с теми, кто был в бою; страдать вместе с летчиками, когда попадали на аэродром и узнавали, что на задание уходили бомбардировщики без сопровождения истребителей и что через несколько часов возвращались два-три самолета вместо пяти-шести. В эти же дни мы увидели и первых пленных, и немецкие автоматы. Несколько автоматов перекочевали в нашу редакцию, и мы изучали их, чтобы воспользоваться в случае необходимости.

Это был 1941 год со всеми драматическими и трагическими подробностями, с горечью отступления, с небольшими радостями первых побед, с сожалением о том, что эти победы (и первая из них под Ельней) одержаны пока не на нашем участке фронта. Все это было, и все запомнилось. Запомнилось навсегда, ибо каждая встреча на фронтовых дорогах в ту пору была тем, чего никогда до этого в жизни не было, что уже не повторится, ибо и сама война с каждым днем при всей ее тяжести становилась бытом, привычкой, и каждый из нас все увереннее находил свое место в ней, только горестно отдаваясь печали при прощаниях с погибшими товарищами.

Ночью в палатке, в сосновом лесу у станции Вадино, в радиопередачу из Москвы вдруг ворвались вкрадчивые речи, и мы услышали слова, обращенные к нам:

— Русские люди, бросайте оружие, немецкая армия гарантирует вам жизнь, свободу…

Но русские люди и люди всех других наших народов в это время собирались с силами, приходили в себя, внутренне и внешне мобилизуясь. И какую же мы испытывали радость, когда, находясь в окопах наших подразделений, видели, как с грохотом пролетали грозные «илы» и бомбили фашистские подразделения!

Светало… Мы стояли на левом берегу Днепра. А на правом, высоком берегу вздыбились разрушенные дома. По алеющему небу ползли черные клубы дыма. Где-то слышалось урчание танковой колонны, и было неясно, то ли это наши танки занимали позиции, то ли немецкие грохотали по смоленским улицам в той части города, которая оказалась на 16 июля занятой фашистами.

И было горестно. Горестно от всего. Свежие воспоминания томили сердце. Вспоминались смоленские женщины и ребятишки. Ребятишки с испуганными глазами, вздрагивающие от каждого орудийного выстрела, от рева пикирующих немецких бомбардировщиков. Женщины с бессонными, красными, зареванными глазами. В глазах был немой упрек и недоумение: что же это? Как случилось, что вот здесь, на высотах Смоленска, на его грозных холмах, происходит что-то страшное, такое, чего, кажется, остановить уже невозможно? Колонны отступающих войск шли к Днепру, переправлялись на левый берег, а они оставались здесь, в Смоленске, и протягивали нам жестяные кружки, наполненные водопроводной водой. Все это вспоминалось уже на левом берегу, где мы закрепились на относительно долгий срок, долгий для «молниеносной» войны, которую объявил Гитлер, рвавшийся к Москве. «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье». Тогда нам не все было видно. Любая наша частная победа воспринималась как большая надежда: вот сейчас наконец начнется контрнаступление, серый и злой вал гитлеровцев покатится от ворот России назад, вздохнут радостно люди, а затем кончится и война. Ведь мы и думать не могли, что все это продлится несколько тяжелейших лет. Любая частная победа… Ох, как она грела наши истерзанные души в ту суровую пору!

Начальник генерального штаба сухопутных сил фашистской Германии Гальдер записал в своем дневнике 3 июля 1941 года: «…Не будет преувеличением, если я скажу, что кампания против России была выиграна в течение 14 дней». Гитлер в те же дни, проводя совещание в штабе группы армий «Север», заявил: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически войну он уже проиграл». Практически? А практически из Ставки нашего Верховного Командования через несколько дней после хвастливого распоряжения Гитлера в одну из воинских частей была отправлена немногословная телефонограмма, напоминавшая не столько военный приказ, сколько совет об экспериментальном испытании нового, не известного еще нам оружия: «Предполагается широко применить в борьбе против фашистов эрэсы и в связи с этим испробовать их в бою. Вам выделяется один дивизион М-8. Испытайте его и доложите свое заключение». Я не читал заключение наших военных специалистов. Но я видел результаты испытаний эрэсов — «катюш».

На долю 20, 16 и 19-й армий выпала оборона Смоленска. И теперь еще, как сон, вспоминается все, что я тогда видел, будучи корреспондентом армейской газеты «К победе». По заданию редакции мы отправились туда, где все это происходило. Мы видели русскую нашу деревню, пустую, сожженную. Обугленные лошади в последнем скачке лежали на дорогах. Словно прокопченные восковые фигуры, сидели в блиндажах у пулеметов, в истлевшей одежде, гитлеровские пулеметчики. Их черные пальцы еще сжимали черные рукоятки пулеметов. Мы ходили по улицам русской деревни, не обращая внимания на слова политрука батальона: «Давайте укрываться, у них снайперы». Щелкнули где-то рядом пули — мы укрылись. Мы ходили в пыльных кирзовых сапогах по отвоеванной у врага земле, отвоеванной практически через десять дней после петушиного захлеба Гитлера. Мы шагали рядом с бойцами, командирами и политработниками, на долю и жизнь которых здесь, под Смоленском, так же, как и на других участках фронта Великой Отечественной войны, выпали в первые дни пусть небольшие, но победы, составившие через месяцы и годы предмостные укрепления грядущих побед.

Гитлер не увидел Москвы. В конце 1965 года, находясь в ФРГ, я разговаривал с одним бравым, седым, сохранившим военную выправку немцем. Он сказал мне:

— Я видел Москву.

— Когда?

— В ноябре сорок первого года.

— Это как же?

— Я был командиром разведывательного танка и с брони его в бинокль видел Москву.

Вот и все — «с брони танка». Парад гитлеровцев в Москве не состоялся. Состоялся их разгром под Москвой! Мы помним эти дни, в снегах и метелях. Помним тысячи гитлеровцев, вмерзших в дорожные колеи, запорошенных русским снегом. Помним трясущихся, обмотанных чем попало немецких военнопленных, заискивающе улыбающихся, дрожащих от холода и страха. Они дошли до Москвы, но в Москву не вошли. Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко, вспоминая те дни, писал: «На смоленской земле все возраставшее сопротивление советских войск, их героическая борьба опрокинули расчеты немецкого генерального штаба на безостановочное движение к советской столице. В Смоленском сражении гитлеровский план „молниеносной“ войны дал первую серьезную трещину. Попытка овладеть Москвой с ходу провалилась. Советские войска на два с половиной месяца задержали самоуверенных гитлеровцев, нанесли им значительные потери, заслонили Москву, выиграли время для организации обороны на пути к нашей столице». Вот что такое «большое видится на расстоянье». Мы же тогда, если можно так сказать, физически не очень ощущали, что именно происходило на смоленской земле и какое значение имела битва, кипевшая на берегах Днепра, только начинающего здесь свое державное течение.

Теперь становятся понятными слова, сказанные генерал-лейтенантом М. Ф. Лукиным, назначенным к концу Смоленского сражения командующим 19-й армией. «У нас как-то принято считать: раз мы уступили поле боя противнику, значит, сражение считается проигранным. С таким утверждением нельзя согласиться». Да, с таким утверждением нельзя согласиться, особенно теперь, августовским днем 1967 года, когда мы ровно через двадцать шесть лет стояли снова на смоленской земле, ходили по смоленским улицам и паркам, любовались этим прекрасным городом, его землей, примыкающей к героической белорусской земле. Но тогда, летом 1941 года, все было иначе.

Однажды редактор нашей газеты майор Гвоздев вызвал меня в свою палатку и сказал:

— Софронов, вы поедете в Москву в газету «Красная звезда» за клише.

— Есть, товарищ майор.

Мне дали полуторку. Со мной отправился еще один из работников газеты, и мы покатили в Москву. Мы ехали ночью, и, лежа на сене в кузове полуторки, я с тревогой думал о том, какой же увижу Москву… Ведь как часто в Смоленских лесах мы слышали беспрерывный гул немецких бомбардировщиков, летевших туда, к Москве…

Въезжая в город, мы с радостным удивлением увидели, что Москва цела, что на улицах много людей, что девушки в пестрых платьях. На первый взгляд казалось, что Москвы война не коснулась. Мы не заметили ни одного разбитого дома. Жизнь шла, как обычно, мирным потоком. И только знакомые при встрече спрашивали нас: «Что там, под Смоленском?» Мы выполнили свое задание, взяли в «Красной звезде» клише, еще какие-то необходимые материалы, подарки для военных журналистов. Два дня в Москве — и снова дорога в свою редакцию. Короткий отдых, а затем ночью поездка на передовую. Снова сон в кузове машины и пробуждение на дороге лицом в камни, со страшной болью в руке… Разбитый грузовик, дорожная авария… Где-то рядом гремели выстрелы. Где-то высаживался немецкий десант… Я лежал на земле с перебитой рукой… Теперь уже на попутной санитарной машине меня снова отправили в Москву, в госпиталь. Через четыре месяца я вышел из госпиталя в городе Горьком с тем, чтобы оказаться в середине декабря в заснеженной, настороженной, но боевой столице, с ее надолбами, с заклеенными окнами, гордой недавним разгромом немцев под Москвой. Это был декабрь 1941 года, первая страница победы, после которой были еще три с половиной года жизни на фронтах, сложных и трудных. И была газета «Известия», в которой я всю войну работал в качестве военного корреспондента. И первым моим заданием специального корреспондента «Известий» был полет 6 ноября 1942 года через линию фронта в немецкий тыл к брянским партизанам…

Именно в то время вместе с композитором Сигизмундом Кацем была написана мною песня «Шумел сурово Брянский лес», которую я впервые спел партизанам тогда же, 6 ноября 1942 года. Как и положено было в ту пору, мы никогда не раскрывали имен командиров и комиссаров партизанских отрядов. И в записной журналистской книжке они не были обозначены. А жаль, как бы хотелось назвать сейчас эти героические имена, каждое из которых как песня. Словно бы в предчувствии этого, писал я в 1942 году в стихотворении «Письмо через фронт»;

Все запомнится, все без остатка,

Сохранится навеки любовь —

Не на белой от снега площадке,

Мы на площади встретимся вновь!

 

Мы обнимем друг друга, узнаем,

По глазам прочитаем о тех,

Кто когда-то протаптывал с нами

Сапогами не тронутый снег.

 

А быть может, не мы, а другие

Вспомнят в светлый торжественный час

Сыновей непреклонной России,

Воспитавшей на мужестве нас.

 

Все запомнится, все без остатка…

Лист березовый вновь зашумит,

И подымет лесная площадка

К небу памятника гранит.

 

…Весной 1968 года мы побывали в Брянске, встретились с теми, кто шел партизанскими тропами в суровые годы Великой Отечественной войны. Молча мы стояли у величественного монумента, на котором были выбиты слова нашей песни, рожденной в 1942 году: «Шумел сурово Брянский лес, спускались темные туманы, и сосны слышали окрест, как шли тропою партизаны».

 

Так рождалась песня

Сейчас уже, конечно, стерлись в памяти какие-то подробности и частности, связанные с тем временем, когда рождалась песня «Шумел сурово Брянский лес». И все же… И все же уйти, изгладиться эти воспоминания не могут из памяти. Труд поэта и композитора всегда очень ответствен и вместе с тем в чем-то всегда неизвестен. Помнится поздняя осень 1942 года, когда в Москве представитель Политуправления Брянского фронта Серафим Китаев встретился с композитором Сигизмундом Кацем и мной и передал нам просьбу тех, кто сражался в эти суровые дни 42-го в Брянских лесах, о том, чтобы мы написали для них песню.

Это было созвучно мыслям и настроениям, которые властвовали тогда и нами, потому что, еще и не бывая за чертой фронта, мы уже знали о героической борьбе тысяч советских людей — и военных, оказавшихся на оккупированной территории, и рабочих, и колхозников, и партийных работников, и интеллигенции Брянщины. Мы уже читали многое в газетах о тех, кто появлялся в сводках Советского Информбюро, обозначенный загадочным выражением «товарищ Н». Мы знали о многом, что делалось в эти суровые дни, когда на Дону, Волге, на Северном Кавказе шли жестокие сражения, когда если не под самой Москвой, то уж и не так далеко от нее все еще находились фашистские оккупанты, когда Ленинград был в блокаде, и вся страна была напряжена до предела…

Мы сидели с композитором у рояля и думали: какая же это должна быть песня? Что в ней нужно сказать, какими словами выразить думы тех, кто был там, за линией фронта, и ежедневно слушал сообщения с Большой земли? Помнится, что где-то грели нашу душу такие народные песни, как «Ревела буря, дождь шумел», «Шумел-горел пожар московский», песни эпические, в которых была выражена душа народа, патриотический порыв и мужество русских людей. Так и начали создавать эту песню в набросках, отталкиваясь от первой строчки «Шумел сурово Брянский лес…» В ту пору я был военным корреспондентом газеты «Известия», и когда строки этой песни, рожденные еще в Москве, были готовы, я получил задание своей редакции выехать на Брянский фронт. Композитор Сигизмунд Кац по приглашению Политуправления фронта с этой песней отправился туда же, для того чтобы передать песню из рук в руки, а точнее — из уст в уста фронтовому ансамблю.

Таким образом мы оказались в городе Ефремове. Первая наша встреча была с ансамблем песни и пляски Брянского фронта. Ансамбль очень хорошо принял песню. Ее сразу запели, протяжную, во второй половине энергичную. Нам сказали, что мы почувствовали характер народных мстителей Брянщины. Конечно, мы были очень рады этому обстоятельству. Но нам хотелось большего, чем просто передать песню в руки военного ансамбля. Совершенно естественно было бы доставить песню в Брянские леса и там вручить ее тем, кому мы посвящали ее, и еще раз проверить — то ли мы написали.

Мы попросили командование фронта разрешить нам или, в крайнем случае, одному из нас перелететь линию фронта. Приближался канун 25-й годовщины Великого Октября, и уже тогда, когда мы почти совсем не ждали, что такая возможность представится, нас нашли в Доме Красной Армии и сказали, что военному корреспонденту «Известий» Софронову вылет в расположение брянских партизан разрешен. Одному. Может быть, это и не имеет прямого отношения к песне, но я помню как сейчас, что у меня в кармане шинели было тогда два сухаря, через плечо висела сумка от противогаза, в которой были полотенце, записная книжка и еще всякая мелочь, а в памяти — мелодия и слова нашей песни. Темным вечером вместе с представителем Центрального штаба партизанского движения товарищем Матвеевым, бывшим секретарем Орловского обкома ВКП(б), и специальным корреспондентом газеты «Красная звезда» полковником Крайновым мы сидели в холодном самолете, загруженном боеприпасами, медикаментами, продовольствием и праздничными подарками для брянских партизан, приготовленными теми, кто находился на Большой земле.

Наконец самолет взлетел, мы оказались в темном небе и пошли к линии фронта. Где-то внизу виднелись вспышки зениток. Сверху небо было чистое, над нами сверкали звезды… Так мы молча летели, пока самолет не начал терять высоту, снижаться, и вскоре мы увидели горящие костры. На эти костры и пошел самолет, опускаясь на лед озера. Через несколько минут мы оказались в объятиях людей, которые ожидали нас в этот предпраздничный вечер. Матвеев сказал обступившим его партизанам: «Со мной прилетел корреспондент, поэт Софронов. Он привез вам песню, которая специально написана для брянских партизан». Все это было в районе города Трубчевска, в освобожденных партизанами районах Брянщины.

И вот уже поздний вечер. Мы сидим в одном из домов за столом, среди людей, которые жадно расспрашивают нас о жизни на Большой земле, о московских новостях, о настроении и обо всем том, что может интересовать самых близких людей. Я сказал, что очень хотел бы спеть нашу партизанскую песню, может быть, кто-то запомнит ее, потому что нам хотелось бы оставить ее здесь, в Брянских лесах. Мне не раз приходилось петь свои песни, но, пожалуй, такого волнения, как в эту ночь на 7 ноября 1942 года, я никогда не испытывал… Я спел песню один раз, меня попросили спеть еще, потом в третий раз. Меня обнимали. И вдруг кто-то вспомнил, что здесь имеется свой гармонист и что надо его обязательно к утру найти и привести сюда, и что у него хороший слух, и что он запомнит слова и мелодию песни… На другое утро в этом же доме оказался слепой гармонист. Я не помню ни имени его, ни фамилии. Я посидел с ним около часа, медленно напевая ему мелодию песни, и вскоре он пел эту песню со мной, а вокруг нас собрались в этом деревянном доме, среди сгоревшей деревни, люди и тоже вместе с нами пели «Шумел сурово Брянский лес».

В полдень товарищ Матвеев вручал ордена и медали отличившимся в боях с фашистскими оккупантами партизанам. Я стоял в стороне на полянке и смотрел на этих людей, выстроившихся среди заметенных снегом сосен. Каждый из них подходил к товарищу Матвееву за наградой и, вытягиваясь по-военному, отдавая честь, произносил слова «Служу Советскому Союзу!». В тот же день, уже верхом на конях, мы отправились дальше в один из отрядов, расположенных в глубине Брянского леса. И снова я пел свою песню, но на этот раз уже в землянке, и все повторяли за мной слова:

Шумел сурово Брянский лес,

Спускались темные туманы,

И сосны слышали окрест,

Как шли тропою партизаны.

Прошло несколько дней. Мы каждый день узнавали подробности партизанской жизни, прощались с теми, кто уходил на задания, и снова встречали их, узнавали быт, неповторимый быт партизанской жизни. И так же неожиданно, как это было и 6 ноября, в один из дней, под вечер, в избу вошел товарищ и сказал: «Корреспонденты „Красной звезды“ и „Известий“, отправляйтесь к самолету!»

Мы снова оказались на том же озере, у самолета, где находились раненые и ребятишки, которые должны были лететь вместе с нами на Большую землю. Самолет поднялся над Брянским лесом. В последний раз взглянули мы через замороженные окна на белые верхушки сосен. Ни я, ни мой друг Сигизмунд Кац, конечно, не думали тогда о том, что эта песня осталась не только в Брянском лесу. До сих пор и в сердце, и в памяти живут те дни: высокие, отливающие под зимним солнцем медью высокие стволы сосен Брянского леса и глаза, и теплые руки тех, кто уходил по тайным тропкам громить захватчиков и возвращался с победой».

 

https://litvek.com/book-read/563079-kniga-anatoliy-vladimirovich-sofronov-pamyat-priporoshennaya-snegom-chitat-online

 

В. Федоров Бойцы моей земли (Встречи и раздумья)

Помнится, на фронте, где—то в Венгрии, мне в руки попала тоненькая поэтическая книжка Анатолия Софронова. В ней были сочные, колоритные портреты земляков поэта, лихих донских и кубанских рубак, тех, что после победы, сняв шинели, постучались в софроновские комедии и драмы… Поразило меня одно стихотворение с бесхитростным застенчивым названием — «Подснежник».

И весь он, весь он голубой,

Необъяснимо чист и светел.

Его касается губой

Бредущий с юга пьяный ветер.

А от него невдалеке,

У входа в душную землянку,

На покосившемся пеньке

Сидит с ребенком партизанка.

Лицом уткнувшийся в платок,

Еще беспомощный, несмелый,

Он темно-розовый сосок

Губами ищет неумело…

Сколько целомудрия, жизнелюбия было в портрете этой партизанской мадонны! Полет в партизанский край, где Софронов написал свою знаменитую эпическую песню «Шумел сурово Брянский лес», ставшую своеобразным гимном народных мстителей, неожиданно затронул в сердце поэта сокровенные лирические струны.

Быть может, самое главное в его лучших стихах — песенная сила. Иногда она течет скрытно, иногда буйно пробивается наружу. Вот вишня, что оказалась сильнее войны и расцвела на пепелище, заставив тоскующую хозяйку думать о новом жилье. А вот суровый бессмертник — память о погибшем молодом казаке, бессмертник, давший название всей этой цельной песенной книге, выпущенной Воениздатом.

Как будто из меди его лепестки,

И стебель свинцового цвета…

Стоит на кургане у самой реки

Цветок, не сгибаемый ветром.

А что такое «Полынок» — стихотворение или песня? И хотя поэт не включил его в раздел песен, безусловно, это песня, еще не нашедшая своего композитора.

Для того чтобы стих стал песней, нужна его особая прозрачность, непосредственность. Без всего этого настоящей песни не получится. В софроновских стихах и песнях чувствуется южнорусский характер, характер жителя бескрайних донских степей, своеобразный пейзаж которых поэту удалось нарисовать двумя известными строками.

От Волги до Дона — казачьей реки —

Сидят на курганах орлы—степняки.

У каждого настоящего поэта есть свой заповедный родимый край со своими красками п запахами, которые непременно найдут отзвук в его стихах на самые разные темы. Анатолий Софронов, как борец за мир, много поездил по белому свету и, кажется, побывал на всех континентах, кроме Антарктиды. Из его заграничных стихов особенно трогает стихотворение «Ночь в Каире», может быть, потому что в нем чувствуется та же скрытая песенная сила.

Передо мной клетчатый листок, исписанный старательным ученическим почерком: «Мы, хористы Дворца культуры имени Горького, просим передать от нас и от всей советской молодежи Анатолию Софронову горячий привет… Эта песенка «Не колокольчик под дугой», опубликованная в газете «Комсомольская правда», нам очень понравилась. Ведь эта песенка о русской земле. О советском простом человеке. Трогательно и задушевно звучит…»

А рядом с этим безыскусным письмом — конверты с заграничными марками. Писательские весточки из Чехословакии, ГДР, Франции, Исландии, Индии… Там, где пролегли пути—дороги Анатолия Софронова, у него остались друзья. Но, пожалуй, с самой большой радостью писатель едет в родной зеленый город на Дону, где были написаны первые стихи, первая песня, первая пьеса…

Ростов-город, Ростов-Дон,

Синий звездный небосклон…

Без Ростова не было бы ни пьес, ни стихов, ни песен.

На одном поэтическом вечере, сидя рядом со мной, Анатолий Владимирович вспомнил, как в юности сочинял не только стихи, но п музыку к ним. Он был добродушно, благожелательно настроеп к поэту, пытавшемуся это делать теперь. Но когда внимательно вслушался в бойкие слова и «блатной» мотив, то невольно поморщился.

Кто-то сказал, что поэзия ближе к драматургии, чем к прозе. Творческий путь Анатолия Софронова убедительно подтверждает это. Казалось, вот—вот Софронов—драматург затмит, оттеснит на второй план Софронова—поэта. И вдруг лирик, вобрав в себя опыт драматурга, предстал в новом качестве — автором искренних, захватывающих поэм. Этот «взрыв» не случаен. Для того, кто внимательно следил за творческой судьбой Софронова, он всегда оставался поэтом.

«Поэма прощания» и «Поэма времени» внутренне близки, но не повторяют, а дополняют друг друга. Для обеих характерны раскованные, естественные, подкупающе откровенные интонации, суровый драматизм. Б них — раздумья поэта над судьбой человека, страны, эпохи. Здесь, безусловно, сказался благотворный опыт Владимира Маяковского, без влияния которого трудно представить современную поэзию. Голос Анатолия Софронова мягкий, плавный, но в его поэмах ощущается та же гражданственность, та же неразрывная слитность личного и общественного, что медью гремит в бессмертных строфах горлана—главаря.

«Поэма прощания», тепло встреченная читателями, рассказывает о большой и трагической любви. Много самых разных препятствий встает на пути двух любящих сердец, и, наконец, непреодолимое — роковая болезнь и смерть любимой.

О господи! Что делать атеисту,

Который лоб свой

в жизни не крестил?

Где волю взять

и где набраться сил,

Чтоб не упасть,

а выстоять,

а выстоять?!

«Живая вода воспоминаний» помогает автору нарисовать обаятельный, простой образ погибшей женщины. Быть может, самое главное в ней — это отзывчивость, стремление не замыкаться в узком комнатном мирке, а идти навстречу людям с их горестями и радостями. Любовно нарисованные донские и кубанские пейзажи помогают глубже понять характер героини. Воспоминания о ней, сопровождавшие героя в чужих странах, где часто бывал лирический герой, раскрывают поэзию и чистоту характера самобытной русской женщины, всем пожертвовавшей ради своего любимого.

Нужны высоты для любви,

Иначе все погаснет.

И заземленно

не зови

Простые встречи

счастьем.

А если счастье двух сердец нельзя построить без того, чтобы не задеть другие сердца, стучащие рядом? А если жизни одному из любящих сердец отпущено совсем немного и даже современная медицина пока еще ничем не может помочь? В один драматический узел туго—натуго автор связывает две нелегкие судьбы с их любовью, метаниями, раздумьями, больно ранящими вопросами, на которые не всегда есть ответ и у поэта, и у читателя. «Поэму прощания» можно назвать оптимистической трагедией, ибо, несмотря на весь ее трагизм, она пронизана удивительным жизнелюбием. Любовь в поэме так сплавлена с современным — то светлым, то тревожным, то грозным миром, что разъять их невозможно.

И все же, как мне кажется, автор иногда слишком увлекается описаниями зарубежных полетов своего лирического героя, и это порой идет в ущерб стройности всей поэмы. Думается, что от сокращения некоторых длиннот описаний поэма только выиграет.

В «Поэме времени» учтен опыт «Поэмы прощания». Новая вещь Анатолия Софронова, не уступая предыдущей по накалу чувств и дум, производит впечатление большей стройности, слаженности, сбитости. В ней, можно сказать, спрессован весь жизненный и литературный опыт автора. С суровой лаконичностью и захлестывающей искренностью говорит он о времени и о себе.

Эпоха — слиток

горестей и бед

В прожилках радостей и ожиданий.

Сквозь всю поэму лейтмотивом проходит мысль о нерасторжимом сплетении личного с общественным. Притом мысль эта не умозрительна, она как бы обрастает от главы к главе живой, жарко дышащей плотью.

А ниточка твоя, она осталась,

Ее уже не выплесть никому.

Она ведет к началу твоему —

Туда, откуда детство начиналось.

Мать, друзья, довоенная эпоха с дорогими сердцу приметами времени, строительство ростовского «Сельмаша», — все это оживает в поэме.

Автор использовал оригинальный прием: он, выражаясь его словами, «ныряет» в пережитое. Мальчик, любивший нырять вниз головой, и много переживший, передумавший лирический герой как бы сливаются в одно лицо. И уже плывет он не по родной реке и не в Черном море, с которыми знаком с детства, а в современном бурном океане:

Вот — Атлантический…

Авианосцы

Пошли сплошные рифы,

И даже

тушами лежат,

глуби океанские

От авиатурбин,

дрожат

летящих, словно грифы.

Условность такого приема не мешает воспринимать нам все эти картины очень конкретно и в то же время чувствовать масштабность происходящего.

Я жизнь прошел, протопал и прополз:

Где по-пластунски, чаще — в полный рост.

«Поэма времени» — это смотр собственной жизни, жизни страны и всей планеты. Лирическому герою до всего есть дело: и до далекого детства в пионерском галстуке, и до погибших в бою друзей («уходят люди — остаются песни, горят они, как маяки во тьме»), и до далекого многострадального Каира, почувствовавшего братскую поддержку Москвы. Пионерское «всегда готов!» вдруг обернулось девизом всей жизни. Все сильнее звучит главный рефрен поэмы:

И ниточка твоя —

она осталась,

Ее уже не выплесть

никому…

Да, честно прожитая жизнь человеческая — это крепкая нить в красном знамени. «Поэма прощания» и «Поэма времени» Анатолия Софронова — произведения большого темперамента, большой искренности, больших обобщений.

Мне довелось видеть много софроновских пьес, начиная с «Московского характера» и «Денег» и кончая «Стряпухой» и «Сыном». Во всех них — будь то драма или комедия — присутствует тот же софроновский темперамент, что так ощутим в его поэмах. Наш большой зритель полюбил пьесы Софронова, в особенности такие, как «Деньги», «Сердце не прощает», «Стряпуха». Драматург—реалист, хорошо знающий жизнь донских и кубанских степей, по-своему продолжает традиции русских классиков, традиции Гоголя и Островского. Недавно он завершил работу над пьесами «Ураган», «Девятый вал», посвященной героям Малой Земли.

А вот снова лирика. Светло-зеленый поэтический томик, словно кусочек родной автору степи по весне. Избранные стихи и песни Анатолия Софронова — «Лед зеленеет по весне». Уже в первых из них чувствуется сыновняя любовь к отчему краю с его опьяняющим простором, трогающими душу запахами:

Родная степь: ковыль да жито,

Да полынок в степи седой, —

Ты перед нами так открыта,

Как мы открыты пред тобой.

Эти строки вырвались из сердца поэта—солдата в суровую годину испытаний. Точные, афористичные строки. Открытость, искренность свойственны лучшим стихам, песням, поэмам Анатолия Софронова. Надо было стать самому фронтовиком, чтобы так волнующе верно и глубоко передать чувства вчерашнего пахаря к земле, которую он защищал от нацистской нечисти.

Я уже рассказывал, как мои однополчане читали тоненький сборник лирических стихов Анатолия Софронова в далеких венгерских степях, которые мы освобождали. Эти места напоминали нам чем-то донские и донецкие степи. Мы читали о несгибаемом бессмертнике на кургане, о станице Вешенской, где живет великий художник современности, о шолоховском доме, который, как мы слышали, спалили фашисты, о партизанской елке, о подснежнике…

Любовь к родимой донской земле у Анатолия Софронова неразрывна с интернационализмом. Уж таково поколение, взращенное Великим Октябрем. Это чувствуется в стихах, песнях, поэмах, драмах и комедиях поэта и драматурга. Его произведениям свойственны партийность и народность. Софроновский лирический герой, боец и гражданин, родствен образу поэта, который автор нарисовал как идеал в стихотворении, посвященном славному сыну армянского народа Чаренцу: 

К поэту слава не приходит

В его обычное житье,

Она сама его находит,

Когда не ищет он ее.

 

Когда что было все без меры

Он отдал родине своей

И стал не то чтобы примером,

И даже сердцем для людей.

В. Фёдоров

 

Источник: https://litlife.club/books/285149/read?page=33

Читайте также

Анатолий Софронов

100 песен на стихи Анатолия Софронова

Анатолий Софронов. Прошлое звучит далёкою струной: к 110-летию со дня рождения