Валерий Хатюшин. Стихотворения

О В.В Хатюшине

* * *

Любовь несчастная моя…

Другой не будет.

В сетях земного бытия

кто нас рассудит?

 

Моя любовь казалась мне

тоской поэта.

И всё ж в душевной глубине

я ждал ответа.

 

«Нет, со своей тоской души

ты просто скучен.

Во мраке хохота и лжи

кому ты нужен? —

 

себе внушал я, говоря: —

«Не жди признанья.

Ты отдаёшь себя зазря

ей на закланье.

 

И безответны будут вновь

слова живые…»

Моя несчастная любовь…

Любовь к России.

 

Гагарин

Он был как бог, живущий на земле,

с небес улыбкой неземной одарен, —

как метеор, пронёсшийся во мгле

и озаривший все сердца, Гагарин.

 

Он должен был погибнуть точно бог

в родной стихии над землей родною,

чтоб из людей никто уже не смог

к себе любовью обладать такою.

 

* * *

Дмитрию Хворостовскому

 

Как молоды мы были, как молоды мы были…

Хмельные наши кони летели в небеса…

Мы ожиданьем жили, мы Родину любили,

мы слышали в эфире родные голоса.

 

Пленительные песни, живительные звуки

ласкали нашу юность, бодрили нашу плоть.

Не знали мы ни скуки, ни той сердечной муки,

что сможем со слезами в судьбе перебороть…

 

Как искренни мы были… По мощным волнам плыли…

Казались неземными заморскому уму…

В заоблачных юдолях, в сиянье лунной пыли

мы ярко проходили сквозь золотую тьму.

 

…Блестит еще неброский ноябрьский снег московский…

…Затихших губ усталость и щёк запавших мел…

Остыли наши кони… Но Дима Хворостовский

в чаду рекламных пауз нам напоследок спел…

 

Открытие Родины

Ты кровью почуешь, когда

тебе открывается Родина,

коль в душу войдут навсегда

Дивееево, Сергиев, Оптина…

 

Сподобилось их уберечь…

Бездонно небес милосердие…

Сквозь веру и русскую речь

ты сам прорастаешь в бессмертие.

 

Запомни — весь путь свой земной

ты к встрече с собою готовишься

за той невозвратной чертой,

когда Человеком становишься.

 

Лишь вере страшись изменять

в дороге, что сердцем не пройдена,

чтоб смочь в этой жизни понять,

КОГДА начинается Родина.

 

В Белозёрске

Давно ль от нас ушла весна,

а вот и лето на исходе…

Мне шепчут тополь у окна

и белозерская волна

о зябкой завтрашней погоде…

 

На этой северной земле

так жарко, так недолго лето!..

…Блестят дождинки на стекле,

грустят березы о тепле

на тихой родине поэтов…

 

В Вологде

Вологодский храм Софии*,

бой часов на колокольне —

мне навеяли невольно

древний светлый лик России.

 

Купола белее снегу —

под широким небом синим.

Облака сияньем сизым

льют на землю свет и негу.

 

Свет, над ширью распростёртый,

над рекой необмелелой…

Храм Софии снежно-белый,

Божий царь Иван Четвёртый…

 

*Собор Софии Премудрости Божией сооружен в XVI веке на территории Вологодского кремля по распоряжению Ивана Грозного.

 

По Онеге и Ладоге

Как широка и высока Россия!

И не по силам никаким штормам.

Наш теплоход «Княжна Анастасия»

На Север шёл навстречу холодам.

 

Искрились в Волге солнечные блики

среди лесов, вдоль зелени полей…

Да, мы за то зовем ее великой,

что вся Россия отразилась в ней.

 

Смердит Европа в голубом дурмане —

сдала в утиль достоинство и Крест…

Но отовсюду прибыли славяне

на Всеславянский теплоходный съезд…

 

Мне не спалось. Душа весёлой негой

была полна, волнуя пульс в крови.

Закат всю ночь клубился над Онегой,

всю ночь над Свирью пели соловьи.

 

И пусть в Кижах гуляла непогода

и ветер дул со снегом и дождём,

и пусть опять карельская природа

характер свой являла день за днем, —

 

из древних чёрных брёвен церковь Спаса

над островом висела в облаках,

и с чёрных досок свет иконостаса

нас грел, продрогших, точно южных птах.

 

Когда борей, безжалостный и дерзкий,

качал озёрных волн морскую ширь,

нас привечал Кирилло-Белозерский

и Александро-Свирский монастырь.

 

В тот час излишни были междометья,

лишь удивленья блеск мелькнул в глазах.

Нам рассказали: полтысячелетья

лежит он здесь, молитвенник, монах.

 

За Русь веками молятся святые.

И крышку раки отворили нам.

А в ней лежали мощи, как живые,

и приложились мы к живым мощам.

 

И сотворилось чудо: солнце вышло

из серых тяжких приземлённых туч,

и разлился над нами еле слышно

звон колокольный с поднебесных круч.

 

Сияло солнце, лился звон небесный,

златились яркой новью купола…

Сказали нам: в такой же миг чудесный

сюда однажды Божья Мать сошла…

 

В любом пути есть неземные знаки.

И был священный остров Валаам,

где возвышался монастырский храм,

где сотни лет в трудах живут монахи.

 

Мы поднимались по крутым ступеням

на самый верх ухоженной скалы.

А монастырский сад дивил цветеньем

среди дождливой и туманной мглы.

 

Как много чуда в мире и как много

дано нам свыше знаков и даров!..

Славянский съезд, славянская дорога —

длинна, крута на сквозняке веков.

 

Но широка и высока Россия!

Она — навеки дар бесценный нам.

А теплоход «Княжна Анастасия»

плывёт к своим славянским берегам...

 

Кавказ

Когда ещё увижусь я с Кавказом

и встречу снова эту вечность гор?..

Кавказ к себе влечёт своим рассказом

и зимним солнцем мой ласкает взор.

 

Что позабыто — перескажет снова,

что не избыто — он напомнит вновь.

Поэтов русских пламенное слово

Кавказ впитал, как высшую любовь.

 

И Пятигорск к подножию Бештау

принёс Руси величие как дар.

Я напоследок тихо помечтаю

зари эльбрусской разглядеть пожар.

 

Мы в чистом сердце носим горечь эту...

И горькой тайны не прольётся свет...

Под Машуком есть памятник поэту,

но нет следов, где был убит поэт.

 

Кавказ, когда увижусь я с тобою,

у скал чегемских молча постою...

Судьбу мою представлю я иною,

с крутых вершин взглянув на жизнь свою...

 

Гуниб

Крылья белых журавлей,

песня светлая Расула…

И шары в руках детей

из кавказского аула.

 

Он высок, аул Гуниб,

он закону гор послушен.

И плывут шары, как нимб,

в небесах к солдатским душам.

 

Дагестанская земля,

здесь повсюду помнят свято

о джигитах Шамиля,

о большой войны солдатах.

 

Здесь я новый смысл обрёл

лет прошедших, дней грядущих…

А вдали парит орёл —

символ горцев, здесь живущих.

 

Ушедшая Родина

Дочь моя,

родилась ты в Советском Союзе,

лишь три года ты в нем пожила.

Об огромной стране как о тяжкой обузе

нам безродная нечисть лгала.

 

Да, мы Родины нашей тогда не ценили,

к морю южному мчась без труда.

Мы, как блудные дети, семье изменили,

и пришли к нам нужда и вражда.

 

Ты услышишь не раз как о сказочном чуде

об ушедшей Отчизне своей.

Той великой страны больше нет и не будет.

Много раз мы поплачем о ней.

 

Мы свободными были, спокойно общались,

всех нас праздник за стол собирал...

Мы с червонцем в кармане

на поезде мчались

хоть на Запад и хоть за Урал.

 

Не смогли удержать мы бесценного груза

ясных лиц и открытых дорог...

...Я стоял на земле пограничной Союза,

и Балтийское море плескалось у ног...

 

Превыше всего

Опять нас хотят избыть,

лелея и месть, и злобу…

Нам лучше всего забить

гвоздями окно в Европу.

 

Божественный мир круша, —

нас в липкие манят сети…

Главнее всего — душа,

и мать, и отец, и дети.

 

Европа идёт в разнос.

Нас дали влекут иные…

Превыше всего — Христос,

а после Него — Россия.

 

Такой вот святой вопрос

на все времена земные.

Превыше всего — Христос.

И после Него — Россия.

 

* * *

Мир земной — это дар изречённого Слова.

И блажен тот, кто Слову бессмертному внял.

Нет ни Рима второго, ни Храма второго.

Их руины давно полумесяц подмял.

 

Нас, неверных, конечно, смела бы стихия

за бесовский бедлам и за гендерный срам…

Но на грешной Земле существует Россия —

как единственный Рим и единственный Храм.

 

И еще предстоит нам великую драму

пережить как спасительную благодать…

Но Четвертому Риму и Третьему храму

на Земле человечьей уже не бывать.

 

* * *

Ехали мы, ехали день за днем,

всё терпели, думали: подождем.

Родина ты Родина, свет и мрак.

В новый век пробились мы кое-как.

 

Нас манили райскою красотой.

Что же мы увидели пред собой?

На лугах — не скошенная трава,

в городах — усохшие дерева.

 

Вдоль дороги — взорванные дома,

на флагштоках — траурная тесьма...

Как с душевным трепетом совладать?

Солнца в небе скомканном не видать.

 

Пасмурно и ветрено за окном.

Мчатся тучи низкие. Снег с дождем.

Впереди — мертвящие холода.

Вот мы и приехали. В никуда.

 

Сельская картина

Буйство цветов на нескошенном поле,

пиршество бабочек, пчел и стрекоз.

Здесь, на раздолье на этом, давно ли

зрели пшеница, гречиха, овес?

 

Время застыло на сельских окрайнах,

нет ни коровьих мычаний в хлеву,

ни тракторов не видать, ни комбайнов,

даже на сено не косят траву.

 

Шапки репейные катятся в осень,

цвет облаков неспокойно-свинцов…

Дико торчат меж прореженных сосен

круглые башни кирпичных дворцов.

 

Тают селенья, теснятся хоромы

в горестных прорезях лесосек.

Множится, копится мир насекомый,

где от земли отошел человек.

 

На руинах Цхинвала

Им долго жить в разрухе и печали,

золой и пеплом их не Бог занес…

Играл оркестр в разгромленном Цхинвале,

и невозможно было спрятать слез.

 

Больной стране еще одним уроком

предстала эта общая беда.

В зияющих, пустых глазницах окон

застыл предсмертный ужас навсегда.

 

Торжественно-молитвенные звуки

лились над черной копотью домов.

Росла надежда — этот свет Христов, —

в глазах, остывших от сердечной муки.

 

Услышав и запомнив каждый взрыв,

все обойдя руины и воронки

и скорбный лик ладонями закрыв,

стояла Богородица в сторонке.

 

Играл оркестр, во тьме горели свечи,

вокруг умолкли птичьи голоса,

и слушали недвижно небеса

его звучанье в этот горький вечер.

 

Поджали когти ястребы войны,

но жаждут жертв кавказские капканы.

Уж сколько лет разорванной страны

кровоточат бесчисленные раны!

 

Над нами Божьей Матери покров —

как изболевших душ анестезия.

Нас крепче свяжет пролитая кровь,

Осетия, Абхазия, Россия…

 

Чужие

Одна и другая — чужие,

и нас по краям развели

две силы — Москва и Россия,

два полюса русской земли.

 

Нам стала враждебна столица.

Нас выгодней перемолоть.

Не сможем мы с ней породниться

и слиться в единую плоть.

 

Она всё черней и развратней,

ей грязные слаще слова.

Всё дальше и всё безвозвратней

уходит от русских Москва.

 

И скоро, ощерясь клыками,

спеша опуститься в Содом,

она всем идущим за нами

устроит кровавый погром.

 

В плену

Позабыв об отваге,

проморгали страну.

Вся Россия — концлагерь.

Мы — в позорном плену.

 

Наших предков свершенья

стали здесь не нужны.

И смешны возмущенья,

и обиды — смешны.

 

Наши «братья» для смеху

подло кинули нас.

Мы врагам на потеху

сдали Крым и Кавказ.

 

Иномарки и тряпки

оказались нужней,

и шуршащие бабки

стали чувствам родней.

 

Мы на баксы и жвачку

разменяли страну.

И стоим враскорячку

в этом телеплену…

 

Страна родная…

Предсмертно ржут дебилов залы,

в порочный мрак погружены.

И в Новый год звенят бокалы

под гимн разрушенной страны.

 

С экранов, быдлу на потребу,

текут жестокость и разврат.

…Летит Царь-колокол по небу

и беспрестанно бьет в набат.

 

Но крику неба не внимая,

глядит в экран орда слепцов.

Безмолвствует страна родная

под смех мерзавцев и скотов.

 

* * *

В чаду безумных выборных комедий

густеет сонм сирот, бомжей и вдов.

Чем выше у страны число трагедий,

тем больше у министров орденов.

 

И поделили нас, и разделили.

Кто был никем, тот стал в России всем.

Чем больше на экране всякой гнили,

тем веселей тому, кто глух и нем.

 

Одни бездушно и бессменно правят,

другие молча смотрят и жуют.

Одни взрывают, грабят, режут, травят,

другие ржут и радостно поют…

 

Бесы

Бесконечны, безобразны…

А. С. Пушкин

 

Неотступно, неустанно

травит нас эфирный яд,

и, гнусавые, с экрана

смачно бесы голосят.

 

Словно вырвавшись из бездны

в превкушенье барыша,

воют бесы, стонут бесы,

извиваясь и дрожа.

 

Ржут, свободные, ликуют,

в лики скорбные плюют,

то Чубайса коронуют,

то детей распродают…

 

Свет померк от воплей рока.

Скотский блеск у них в глазах…

И антихристово око

в голубых парит лучах…

 

* * *

Мы живем в перевёрнутом мире.

Правдой стала беспутная ложь.

Чем душа бескорыстней и шире,

тем быстрей пропадёшь ни за грош.

 

Перевёрнутый мир. Искривлённый.

Блеск рекламный сознанье слепит.

Телеящика глаз воспалённый

напряжённо за всеми следит.

 

Слышен ропот людской повсеместно.

Вся в проломах молчанья печать.

Чтобы мир наш поставить на место,

нам самим нужно на ноги встать.

 

Их проба

Россия в авангарде высшей пробы:

Нет более нигде такого, чтоб

Английский цвет культуры — англофобы,

Французский цвет культуры — франкофоб.

Юнна Мориц

 

Они в культуре — наивысшей пробы.

Других таких — не сыщешь никого.

Да, «цвет культуры русской» — русофобы.

Но русских среди них — ни одного.

 

У последней черты

Беспощадный, коварный и подлый,

вот он, Запад, во всей срамоте.

Европейцев содомские кодлы

мир толкают к последней черте.

 

С острой болью взирая на это,

в новом смраде фашистской чумы

беспокойное сердце поэта

мир спасает от гибельной тьмы.

 

И за высшие смыслы в ответе,

Бог простит наш расколотый свет,

если будет, как прежде, на свете

хоть один гениальный поэт…

 

Черный дом

Исподлобья взгляд несмелый,

свечи и цветы кругом...

Дом Советов, белый-белый, —

разбомбленный черный дом.

 

Демократы, автоматы,

сумасшедший белый свет,

в касках русские солдаты,

пуль свистящих красный след...

 

Что ж вы, гады, в самом деле...

Всех расстрелянных — сожгут...

Мы стояли две недели,

в дождь и снег стояли тут.

 

А какие песни пели,

ёжась над костром ночным!..

Что ж вы, гады, в самом деле:

разрывными — по своим...

 

Бэтээры, кровь и стоны,

лиц погасшие черты...

Здесь теперь — цветы, иконы,

свечи, слезы и цветы...

 

Демократы, депутаты...

Тщетно сына ищет мать...

Где ж вы, бравые солдаты?

Приходите пострелять...

 

Нас еще в России много —

не утративших корней,

и следят за нами строго

дерьмократы всех мастей.

 

Дышит смерть в их липких лапах,

встал ОМОН зверьем тупым...

Стадиона трупный запах,

белый дом как черный дым...

19 октября 1993

 

13 ноября 1993 года

Стояли с непокрытой головой

под высотой небесного знаменья...

Ребят погибших день сороковой

совпал с моим печальным днем рожденья.

 

Сгоревший Дом — как траурная тень...

Он был ушедшим им уже не виден...

На Красной Пресне в этот скорбный день

со всеми плакал я на панихиде.

 

Их назывались Богу имена,

и хор церковный повторял молитву.

Я знал: на небесах идет война,

и вслед за ними — мы пойдем на битву...

 

Морозный снег искрился на траве,

пропитанной непокоренной кровью.

Молились мы в запуганной Москве

наперекор всевластному злословью.

 

Все это было, как в тревожном сне:

мерцали свечи в хвойных лапах ели,

на стадиона каменной стене

в пробоинах от пуль цветы алели...

 

Они стояли здесь тринадцать дней,

и вот — ушли, оплаканные нами,

расстрелянные армией своей

за то, что не желали жить рабами.

 

Нас ждет тоска немереных дорог,

нас в прах испепелят иные грозы...

Вчера закон был с нами, нынче — Бог.

И в этот день Он видел наши слезы...

 

* * *

Мир погряз в разврате и вражде —

светлый мир, задуманный прекрасно.

Что же мы, живя в большой беде,

множим злость и зависть ежечасно?

 

Став страной мерзавцев и воров,

погрузилась в мрак страна родная.

Мы под властью денег и жидов

лжем и ржем, себя уничижая.

 

Только хватит врать самим себе,

будто жизнь жестока беспредельно, —

в этой глупой и больной судьбе

каждый русский виноват отдельно.

 

Нас чеченцы режут — мы молчим,

нас кругом громят, дивясь безмолвью.

Мы раздали недругам своим

земли, русской политые кровью.

 

Доброта в наш мир не забредет,

Красота уже не даст спасенья...

К нам прозренье, может быть, придет

вслед за страхом самоистребленья.

 

Этот подлый мир не устоит.

Будет всем дарована расплата.

Русь Святую небо воскресит,

преданную русскими когда-то.

 

* * *

Над Россией тяжелые тучи...

Кто нам скажет, что время пришло?..

Пьет мужик, ожиданьем измучен,

чтобы стало на сердце светло.

 

В ожиданье померкла природа,

ждет Россия, что кто-то придет, —

и наладится жизнь у народа,

и вздохнет молчаливый народ.

 

Сколько пропито в этом молчанье!

Кто-то видит свободный прогресс

в бестолковом своем одичанье,

в гоготанье над «Полем чудес».

 

А в стране погибают солдаты.

Но не с теми воюют они...

Не о том говорят депутаты,

разомлев от мышиной возни.

 

Дети в нашем метро просят хлеба.

Веселится картавый экран.

Над Испанией — чистое небо.

Над Россией — тягучий туман...

 

* * *

Нас убивают каждый день,

бьют чем попало,

чтоб мы в свою свернулись тень,

чтоб нас не стало.

 

За то, что всех спасали мы,

нас все не любят,

и самых стойких дети тьмы

под корень рубят.

 

Мы никому здесь не нужны —

на подлом свете,

и Люциферовы сыны

тавром нас метят,

чтоб легче было убивать

в молчанье общем.

Мы подчинились им опять,

мы вновь не ропщем.

 

Нам так легко принять за честь

призыв к терпенью.

И мало тех, в ком воля есть

к сопротивленью.

 

Как много тех, кто уповал

лишь на молитву...

Нет никого, кто бы призвал

народ на битву.

 

Иуды

Перестроечных дел мудрецы,

вы довольны разгромным исходом?

Что же сделали вы, подлецы,

со своим неразумным народом?

 

Как вам дышится в «этой стране»?

Не трясутся ли ноги и руки?

Как вам спится, что снится во сне?

Где живут ваши дети и внуки?

 

Далеко ли вы спрятали их

от проклятий людских и презренья?

В бронированных тачках своих

скрылись вы от народного мщенья.

 

Но прощения вам не найти

в русских душах, слезами умытых.

И уже никуда не уйти

от ограбленных нас и убитых.

 

Ваш последний приблизится час

не от старости, не от простуды.

Мы еще доберемся до вас

демократы, ублюдки, иуды...

 

Узда

Нам в спину веет холодом могилы

и застилает лица тень беды.

Где для борьбы мы сможем черпать силы

в потоке лжи, коварства и вражды?

 

Бывает, небо кажется с овчинку,

и счеты с жизнью ты свести готов.

Но помогает русская глубинка

спастись от помраченья городов.

 

Провинция, покинутая нива!..

Прощая всем нам отчужденья лед,

она к себе зовет нас терпеливо,

как сына мать — из года в год нас ждет.

 

Её не слыша голоса родного,

себя впрягли мы в смертную узду.

На миг под свет распахнутого крова

примчим, вокруг посмотрим бестолково

и, отхлебнув живой водицы, — снова

сбежим в обман, коварство и вражду.

 

Солнце русских

Время русских еще не пришло,

наше солнце пока не взошло.

Мы живем в полуночной стране,

день далекий мы видим во сне.

 

Слишком плотно объяла нас тьма,

нам родная страна — как тюрьма.

Людям наши слова не слышны,

наши слезы во тьме не важны.

 

Пусть безумен в жестокости враг,

точим мы безысходность и мрак.

И в глазах, где отчаянья нет,

зреет грозный спасительный свет.

 

Мало нас, кто упорен и смел,

кто глухое безделье презрел.

Мы готовим великий восход,

наше солнце без нас не взойдет.

 

За Россию и против неё

…Работа адовая

будет сделана и делается уже.

В. Маяковский

 

Каждый век был кровавым и грозным

для России и славы её.

Хакамада, Сванидзе и Гозман

знают подлое дело своё.

 

Наши беды смакуя злорадно,

Интернет русофобствует всласть,

трансвеститы гуляют парадно,

педерасты пролезли во власть.

 

По мозгам, по сердцам и по душам

телеящик стреляет в упор.

Либеральным враньём обездушен,

обыватель глотает позор

 

и балдеет в позоре бездонном…

Делом адовым облечены,

«Пусси райт», Моисеев, Мадонна —

звёзды вражьих уродов страны.

 

Зычно бесы гогочут в эфире.

Облепило страну вороньё…

Да, мы все на войне в этом мире —

за Россию и против неё.

 

Выбор

Судьбой всегда даётся выбор нам —

льстецам и жертвам дьявольского века.

Кому служить — решает каждый сам.

Идёт война, война за человека.

 

Парадным стадом однополый скот

диктует миру скотскую свободу.

Европу оседлал моральный сброд —

она сменила пол ему в угоду.

 

Что ж, выбор сделан. Нет пути назад.

Содом Европы станет новым адом.

Там будет вход и выход через зад.

Вернуться в скотство можно только задом.

 

Нам суждено в последнем веке жить.

И выбор должен быть уже сегодня.

Коль не решил еще, кому служить,

готовь себя для службы в преисподней.

 

Помнить!

Растут у народа сыны —

надежда и сила Отечества.

Судьба — от войны до войны —

жестокая у человечества.

 

Война на планете людей…

Наверное, можно отчаяться.

Мы всё ещё помним о ней,

и значит, она не кончается.

 

У сладостной жизни в плену

спасает нас память суровая.

Когда забывают войну —

тогда начинается новая.

 

Осень 1941-го. Прозрение

В минувший век в стране своей

мы шли к сияющим высотам

и страстно верили щедротам

коммунистических идей.

 

Да, верили и млад и стар

в их безнадежную фальшивость

и отдавали жизнь, как дар,

за мировую справедливость.

 

Юдоль почти в земном раю

казалась нам счастливой новью.

Ну а победа малой кровью

нам грезилась в чужом краю…

 

И пели мы: не отдадим

врагам земли родной ни пяди…

…Но Ленинград — уже в блокаде,

Кавказ и Киев сдали им…

 

В иной мы верили исход.

Враг под Москвой стоял в итоге.

…И в сорок первый страшный год

Россия вспомнила о Боге…

 

Война и Победа

Да, война — конечно, страх и горе.

Нам ли, русским, забывать о том?..

У вдовы солдатской — мрак во взоре.

Но мрачней и горше — мир с врагом.

 

Да, война — конечно, боль и слёзы,

и в душе — смертельная пурга…

Что ж, прекрасны миротворцев розы.

Но кровав ехидный смех врага.

 

Без Победы, как в анестезии,

прозябанье мы влачим своё.

Без неё не будет и России

и не будет русских без неё.

 

Неизбывны древние заветы,

нам без них врага не сокрушить.

Без войны не может быть Победы.

Без Победы русской — нам не жить.

 

Беспамятные

Нам снова гибель прочит

врагов безумных рать.

И вновь Европа хочет

Россию растоптать.

 

Она уже забыла

про Курск и Сталинград.

Как встарь — опять бомбила

несломленный Белград.

 

А на горе Поклонной

имён — за строем строй.

Серёжка с Малой Бронной

и Витька с Моховой…

 

Под сине-звёздным флагом

не помнят тех годин —

про знамя над Рейхстагом,

про сдавшийся Берлин…

 

Не помнит мир спасённый,

мир подлый, мир слепой

Серёжку с Малой Бронной

и Витьку с Моховой…

 

Время войны

Война — спасение России.

Мир — это память о войне.

Играя в ценности иные —

сгорим в предательском огне.

 

Мы тридцать лет чего-то ждали,

как будто взяли жизнь взаймы,

и мирно, глухо погибали

в дурмане либеральной тьмы.

 

В партнёрстве дёргались убого,

на мир с врагом обречены.

Казалось, что, еще немного, —

и молча сгинем без войны.

 

Над нами чёрный ангел вился…

И сократились мы на треть…

…Сам Бог, похоже, оскорбился

и наш маразм устал терпеть.

 

И вот вскипела, как молитва,

в сердцах отцов живая кровь…

За Русский мир святая битва

всегда — за жизнь и за любовь.

 

И нощно мы должны и денно

вести духовный русский бой.

Война за Русь всегда священна

и очистительно бесценна,

как майский воздух грозовой.

 

Добить врага

В победоносном сорок пятом

враг был разбит, но не добит.

И вот опять в году проклятом

нацистский флаг из клочьев сшит.

 

Тот беловежский год оплачет

разъединенная страна.

Враг не добит, и это значит,

что не окончена война.

 

Европы жалкие барыги

мечтают нас вогнать во мрак…

В Варшаве, в Киеве и в Риге

из всех щелей повылез враг.

 

Бойцов за Русь не стало меньше.

И будет их бесстрашна рать.

И всё ж — немало унтерменшей,

тех, кто не хочет воевать…

 

Они, слепые домоседы,

свой подлый нрав хотят сокрыть.

И не достоин тот победы,

кто миротворцем жаждет слыть…

 

И на века мы будем правы

(и пусть не дрогнет их рука!),

когда потомки русской славы

добьют врага! Добьют врага!

 

* * *

А наши не придут…

А. Шигин

 

Их тут — давно не ждут.

Им там — теплей и краше.

Да, «наши» — не придут.

Они уже не наши.

 

Машина, дача, спорт

и сети обольщений…

Их победил комфорт.

Им прошлое — до фени.

 

Распался наш редут.

И нам связали руки.

Но будут — наши внуки,

которые — придут.

 

Они продолжат бой,

не завершенный нами.

И гордо над собой

поднимут наше знамя.

 

За честь святой земли

исполнят долг Победы.

И скажут: «Мы пришли.

Здесь были наши деды».

 

Война и Победа

(Триптих)

I

Глупые басни расслабили нас.

Хватит щенячьего бреда!

Мир и покой принесут на Донбасс

только война и победа.

 

Бесы экранные нас, как детей,

лживыми трут словесами.

Хитрая трусость бессменных вождей

кровью разит и слезами.

 

Верить и ждать со стволом у виска —

смертная сердцу отрава.

Немощный мир — это злая тоска.

Битва — надежда и слава!

 

В Русскую вечную нашу весну

выйдем по грозному следу!

С жизнью обнимемся — через войну,

с радостью — через победу.

 

II

Чтоб над Русью рассеялась мгла —

и отцы погибали, и деды.

Без огня не бывает тепла.

Без войны не бывает победы.

 

Русский взгляд неспокоен и мглист.

И другим он не станет отныне.

Вновь на кровной земле — Украине —

зверем смотрит свидомый нацист.

 

Смерть гуляет по отчей земле.

Бьют нам в сердце донбасские беды.

Нет войны — значит, нет и победы,

и Россия, как прежде, во мгле.

 

III

Мы в квартирных крепостях разобщены,

в мирных буднях, в мягких креслах — не мужаем.

Причитая: «Лишь бы не было войны…»,

мы себя перед войной разоружаем.

 

Нам задуматься об этом не с руки,

хоть прикольно разложить медали деда…

И по-детски, и по-женски мужики

ждут, когда сама собой придет победа.

 

Да и власти ни к чему с врагом война.

А зачем, когда без боя грудь в наградах?..

Ей теперь победа русских не нужна,

ей достаточно светиться на парадах.

 

Набатный строй

Мы в строй защитный снова встали

назло унынью и вражде.

И в слове нашем отзвук стали

напоминаньем о вожде.

 

Победа русская, воскресни,

в набатный колокол звоня!

Мы в бой стремимся, но как в песне,

за нас уходят сыновья.

 

Во многим были мы неправы

и жили в муторной тщете.

Не оттого ль в наш век кровавый

мы их встречаем на щите?

 

Всё убыстряется вращенье

летящей к гибели Земли.

И от детей нам нет прощенья,

что мир для них не сберегли.

 

Когда же сгинет свистопляска

тех, кто жирует на войне,

и станет праведной развязка,

в святом рождённая огне?

 

Пускай с полей окопных, минных

к нам не придёт взрывная весть.

Пускай в сердцах, доныне мирных,

очнутся ненависть и месть!

 

Я верю: грянет голос медный,

и воля Божья настаёт.

И мнится мне, что в бой победный —

нещадной силою всесветной —

страна огромная встаёт

 

Награда

Снова Россию ввергают

в смертную битву, и вновь

с фронта вестей ожидают

Вера, Надежда, Любовь…

 

Снова за русскую землю

льётся горячая кровь.

Богу молитвенно внемлют

Вера, Надежда, Любовь.

 

Как ни кроваво сраженье,

сколько врага ни злословь,

в сердце смирят озлобленье

Вера, Надежда, Любовь.

 

Детям и внукам поведай,

друг мой, и не прекословь, —

нас наградили победой

ВЕРА, НАДЕЖДА, ЛЮБОВЬ.

 

Майданный смрад

Горящий Киев. Дым и вонь.

Животный рык холопа.

Опять ввергает Русь в огонь

фашистская Европа.

 

Всю мразь и грязь собрал Майдан

в злорадстве святотатства —

Галичины отвратный стан

нацистского хохлятства.

 

Дождался щирых дней Тарас* —

свободы зубоскальства.

Настал его погромный час

заклятого москальства.

 

И камни тяжкие летят

в днепровские рассветы,

в Житомир, Харьков, Сталинград,

в лицо и в грудь Победы.

 

Европой вскормленный фашизм

клыки ощерил снова.

И чёрный смрад горящих шин

ползёт к степям Ростова…

*Тарас Шевченко.

 

Крымская весна

Нет Украины. Есть Россия.

Неистребимая. Одна.

Идут в Крыму дожди косые…

Пришла победная весна…

 

Ярись, бандеровское быдло!

Тупая злоба наших дней.

Нам ваша ненависть обрыдла.

Вы скоро захлебнётесь в ней.

 

Скоты, забывшие о чести,

себя предавшие давно,

вы нам чужие. Мы не вместе.

Беснуйтесь! Мы не заодно.

 

Вы нам давно уже не братья.

Мы с вами не один народ.

Кто рад бежать к врагу в объятья,

тот вырожденец и урод.

 

В Крыму весна… Не свищут пули.

И в марте маки зацвели…

Мы в лоно русское вернули

святую пядь родной земли.

 

Рычат нацистские дворняги,

грозит войной майданный сброд...

Андреевские плещут флаги.

И в Русском море — Русский флот.

 

Защитникам Новороссии

Держитесь, Луганск и Донецк,

Славянск, Краматорск, Мариуполь!

Бандеро-фашистский свинец

все маски сорвал наконец.

Идёт Украина на убыль.

 

История против неё.

В предательском раже утробном,

взлелеяв тупое враньё,

призванье отвергла своё

она с ликованием злобным.

 

Держитесь! Мы смотрим на вас.

И сердце бессонное знает:

услышан Божественный глас.

Идущий на смерть за Донбасс —

Россию собой заслоняет.

 

Держитесь! Герои, бойцы!

Защитники Новороссии!

Стоят рядом с вами отцы —

далёких времён молодцы

и светлые лики святые.

 

Держитесь! Россия придёт —

собратья, готовые к бою.

Победа, как утро, — грядёт.

И русское солнце взойдёт

над вашей и нашей землёю!

 

Славянск

Душа навечно сохранит

дней окаянных перегрузки…

Весь мир молчит и Кремль молчит,

когда из танков бьют по русским.

 

Когда по русским лупит «Град»,

зевает мир за бога ради.

Славянск, как Брест и Ленинград,

стоит, не сдавшийся в блокаде.

 

К нему из адской черноты

слетелись укроотщепенцы.

И заполняют блокпосты

со всей России ополченцы.

 

К победе русской путь таков…

И к подлой власти нет вопросов.

И, как скала, стоит Стрелков.

И Некто предал новороссов.

 

Русский Холокост

Стонет мир от футбольных страстей:

«Ух ты!..»

Распинают в Славянске детей

укры.

 

Над Донбассом снаряды свистят:

«Грады».

Города и деревни бомбят,

гады.

 

Рукоплещут убийцам хохлы —

праздник.

И майданные скачут козлы —

дразнят.

 

Русофобская мерзостно лжёт

пресса.

И «Маяк», точно проклятый, ржёт.

Бесы.

 

Пресловутый еврейский вопрос —

узкий.

В мире есть лишь один Холокост —

Русский.

 

Бесконечный укор

Мы глотали до крайнего часа

исподлившейся власти позор.

Кровь Донбасса и дети Донбасса —

это нам бесконечный укор.

 

Это мы просмеялись, пропели,

просвистели такую страну!

И в квартирной своей канители

мы свою заболтали вину.

 

Нам эстрадные вопли пустые

оказались нужны позарез.

Всех трусливых ничтожеств России

это мы вознесли до небес.

 

И во мраке сплошного позора,

развратившего немощных нас,

незалежно-кремлёвская свора

изничтожила русский Донбасс.

 

Танк под именем «Сталин»*

Укры бьют по больницам,

мрази долбят по школам…

Ополченские лица —

под святым ореолом…

 

От снарядного шквала

дети плакать устали…

И сошёл с пьедестала

танк под именем «Сталин».

 

В грудах дымных окалин,

в волнах воя и свиста

танк под именем «Сталин»

снова бьет по фашистам.

 

Брызжут яд в истерии

все скоты и уроды.

Но стоит за Россию

остров русской свободы.

 

В дни донбасского ада

в этих заревах грозных

кто-то видел солдата

в гимнастерке из бронзы…

*Сошедший с постамента в г. Константиновке Донецкой обл.

Танк-памятник ИС-3 («Иосиф Сталин») разгромил блокпост нацгвардии.

 

Новороссия — как звезда…

Невозможно убить мечту.

Новороссия не погибла.

От стенаний душа охрипла.

Но лелеют скоты вражду.

 

Разбомблённые города.

Изувеченная надежда.

Поселилась в сердцах надёжно

Новороссия, как звезда…

 

Ждёт предателей русский суд —

он мечту воскресит, как чудо.

Прижились среди нас иуды —

просто рай земной для иуд.

 

Мы запомнили их дела,

их слова, имена, личины.

И у нас есть свои причины

всё иудство спалить дотла.

 

Безнадёжные дураки,

укры, твари, сыны заклятья…

Нам козлы-прыгуны — не братья.

Нам убийцы детей — враги.

 

Пусть лелеют они вражду,

если память вконец отшибло…

Новороссия не погибла.

Невозможно убить мечту.

 

Надежда

(Триптих)

 

1

У края пропасти застыла Украина,

у края бедствия, над пропастью тщеты.

Есть лишь осколок под названием Руина —

больная немощность в объятьях нищеты.

Ей дышит в спину сладкий дух ожесточенья,

а дух вражды лишил заветного пути…

Но у России, как всегда, предназначенье:

её от пропасти безумной отвести.

 

2

Кровно повиты столетним недугом

гордых два брата ушедшей страны…

Да, мы повязаны кровью друг с другом,

кровью единою мы сплетены.

Нет, не позволим угаснуть надежде —

вырваться сможем из горьких времён.

Ведь никуда нам не деться, как прежде,

в жизни от русских единых имён.

 

3

Мы родную отстроим юдоль,

в нашем сердце родство встрепенётся…

Через мрак, через кровь, через боль

Украина в Россию вернётся

и, прорвав незалежности бред, —

сможет стать и сильней, и красивей,

чтобы, выйдя из мрака на свет,

вновь, как прежде, назваться Россией.

 

По закону правды

Незавидная судьбина

нескончаемой грызни…

«Ще не вмэрла Украина… —

всё горланили они. —

 

Ще не сгинула, не вмэрла…» —

пропадая сотню раз,

предавая маловерно

тех, кто вынянчил и спас.

 

Крымчаки ее топтали,

а потом — Европа вся.

Но из пепла возрождали

только русские князья.

 

Крым ей впарили, «несчастной»,

правде всей наперекор.

Оказалось — понапрасну.

Не в коня был русский корм.

 

Возгордилась, размечталась

всё, что Русью дышит, сжечь.

Где душа была — осталась

только ненависть и желчь.

 

Ей не стало слаще смаку

в мыслях — Русь предать огню.

«Москаляку на гиляку!»

«На фонарный столб русню!»

 

…Но пришел солдат с востока,

правды и судьбы боец…

…Вот и вмэрла, «черноока»,

отскакала наконец.

 

Как и пелось ей, как мнилось…

Испохабив соль земли…

К ляхам кинувшись на милость…

Но и те не помогли.

 

Как река, вернётся к устью

та земля — и соль, и кровь.

Как была когда-то Русью,

так и будет ею вновь.

 

* * *

Свободу завоёвывают кровью.

Не признаёт она иных щедрот.

Она своей безжалостной любовью

на пьедестал ведёт и эшафот.

 

Свободу завоёвывают кровью.

Глуха к словам без жертвы и борьбы,

она, как смерть, не поведёт и бровью

на уговоры, просьбы и мольбы.

 

Свободу завоёвывают кровью.

Подкожный страх пред нею изживи.

Цхинвал, Донецк, Луганск и Приднестровье

познали яд и мёд её любви.

 

Свободу завоёвывают кровью.

Когда остры глаза, сердца и слух,

ни жалам пуль, ни чёрному злословью

не победить в крови свободный дух.

 

Жестокий мир овеян русской новью.

За русский новый мир идёт война.

Свободу завоёвывают кровью —

и лишь тогда навек она верна.

 

* * *

Всем ударил по нервам

грозный двадцать второй.

Стал для нас сорок первым

этот год роковой.

 

С каждым верным собратом

сердце русское ждёт,

чтобы стал сорок пятым

год, который грядёт.

 

Звезда Донбасса

К концу подходит бой…

От слёз осушим веки…

Донбасс пришёл домой

и не уйдёт вовеки.

 

Дымит разбитый шлях

бессмысленной Руины…

И только шум в ушах

от бывшей Украины.

 

Под влагою ресниц

глаза у всех — светлее.

Но — снимки детских лиц

на траурной аллее…

 

Как русская звезда,

донбасская победа

зажжётся навсегда,

во все просторы света.

 

Как Брест, как Сталинград,

как нашей правды сила,

всемирный мрак и смрад

прожжёт Саур-Могила.

 

За Русский мир наш бой.

Мы слышим Слово Божье.

Уже пришли домой

Херсон и Запорожье.

 

Священная война

«Война объявлена каждому из нас».

Протоиерей Андрей Ткачёв

 

Донбасс отныне — вся Россия.

Нам всем объявлена война

за наши нивы золотые,

за то, что есть у нас страна.

 

До стен казанских долетают

шальные «птички» от ЕС.

Но о войне еще не знают

сидящие в «Полях чудес».

 

А Русь опять — новоиконна,

и вновь — святых героев рать,

и — Белгородская мадонна,

и рядом — Курска Божья мать.

 

И, небесами осиянна,

идет священная война.

Но кто же скажет нам с экрана:

«Вставай, огромная страна!»?..

 

Донбасская сага

Льется над ширью вселенской

слёзная песня без слов…

В Киеве клоун Зеленский

рубит бабло из хохлов.

 

В небе над степью донецкой

трель жаворонка висит…

Век двадцать первый. Немецкой

пулей мальчонка убит.

 

Стойких сердец перегрузки.

Загнаны люди в подвал.

Девочку Нику французский

точный снаряд разорвал.

 

Киевской вонью вселенской

Запад себя отравил.

Мелкий бесёнок Зеленский

много бабла нарубил.

 

Во поле воздух душистый,

росы, как слёзы, светлы…

В Киеве — укрофашисты,

нелюди, жидохохлы.

 

...«Сушки» полгода в полёте.

Мир перед нами в долгу.

Что ж вы никак не войдёте

в Киев, товарищ Шойгу?

 

Нет ответа

Понимали наши деды и отцы,

точно знали в бой идущие бойцы,

помнил каждый — и солдат, и генерал —

каждый знал, за что он душу отдавал.

 

И приказ в народном сердце был един:

через муки, через жертвы — на Берлин!

Но настигли нас иные времена.

Вновь на Русский Дом обрушилась война.

 

И с врагом бойцы сегодня бьются вновь,

проливают, как тогда, родную кровь.

Но куда в бою сегодня мы идем?

Кто поведает: победа наша в чём?

 

Мы куда теперь идем — на Угледар?

Иль на Харьков мы готовим свой удар?

Мы победно до какой дойдем черты?

Где мы встанем у последней высоты?

 

Не ответят нам ни Путин, ни Шойгу.

И по ящику об этом — ни гу-гу.

Нет ответа на вопрос ни от кого.

Нет ответа. Видно, время таково.

 

Прёт и прёт на Русский Дом бесовский враг.

В обороне Русский мир и Русский стяг.

Не видать пока конца нацистских сил

среди моря их бессмысленных могил.

 

В обороне больше года мы стоим.

Мы врага сжигаем, косим и крушим.

Больше года — оборонная война.

В обороне — и страна, и ордена.

 

Русский свет

Теперь мы быстро запрягаем…

Восточный ветер дует в спину…

Россию мы освобождаем,

освобождая Украину.

 

Избрали братья путь Андрия…

Ну что ж, предвидел это Гоголь…

Всё им прощавшая Россия

их не судила слишком строго.

 

И вот — слепые планы строят

беспамятные наши братья...

Теперь узнают, сколько стоят

с врагом горячие объятья.

 

Пусть будет вечным им уроком

цена иудства. Пусть познают,

как беспощадным «солнцепёком»

Антироссию выжигают.

 

Теперь мы быстро запрягаем…

Восточный ветер дует в спину…

Мы русский свет оберегаем.

Мы любим нашу Украину.

 

Красные птицы

«Пятый Ангел вострубил...»

Откровение (8: 1)

 

Красные птицы под небом Донбасса,

красные птицы над Сектором Газа —

с режущим свистом летят и летят…

Падают в зарево красные птицы.

Бледно-усталые мертвые лицы

вслед им застыло глядят и глядят.

 

Воют со свистом свирепые птицы…

Юные бледно-остылые лицы…

Им бы смеяться, влюбляться и петь…

Дроны, снаряды, тяжелые «грады»…

Красные птицы не знают пощады,

весело им в черном небе лететь.

 

Век двадцать первый — как сцены из ада.

Мир человечий — на грани распада.

Красные птицы со свистом летят.

Ангелы света уже протрубили.

Черные демоны солнце затмили.

В храме укропами пленный распят.

 

Битва за Мариуполь

В Мариуполе — могила моего отца,

освобождавшего Украину

 

Украины бывшей убыль…

Нам дороги нет назад…

Русский город Мариуполь…

Разбомблённый город-сад…

 

В жёлто-синих дебрях вызрел

красно-чёрный зверский флаг…

Мариуполь — город-призрак,

Мариуполь — город-мрак.

 

Мрак удушливой печали,

мрак свистящего свинца

над цехами «Азовстали»,

над могилою отца…

 

Днём и ночью с «градом» грозы —

канонады гром и звон.

На руинах храмов — слёзы

мироточащих икон.

 

Слёзы старых, слёзы малых —

здесь, где плачет Божья мать…

При свечах в сырых подвалах

дети учатся писать…

 

Укров крик и матерщина…

Ангел смерти к ним летит…

В чёрных книжках на руинах —

герб трезубный шелестит.

 

Как безумно трудно нервный

охладить, унять озноб…

Мариуполь — это первый

гвоздь в свидомый чёрный гроб.

 

Снаряды и ордена

И радость, и слёзы прогорклые

Донбассом испиты до дна.

Шарашат нацисты по Горловке.

Вручает Шойгу ордена.

 

Под Славянском топчемся «планово».

Такая сегодня «война»…

Свидомые бьют по Стаханову.

Вручает Шойгу ордена.

 

Зарывшись под землю в Авдеевке,

где наша была сторона,

шмаляют скоты по Макеевке.

Вручает Шойгу ордена.

 

Когда-то всё вправду рассудится.

Но скулы сжимает страна…

В руинах донецкие улицы.

Вручает Шойгу ордена.

 

И знать даже как-то не хочется,

чья воля и чья тут вина…

Видать, еще долго не кончатся

снаряды и ордена...

 

Блатной кураж

Весь израненный вконец,

по ночам не спит Донецк.

Свечкой божницу осветлю…

А экранные (…)

под попсу трясут зады:

«Мама, я Шурика люблю!»

 

«…Шурик будет воровать,

а я буду продавать…

Мама, я Шурика люблю!»

Шпарит песни о братве

нам еврейское ТВ…

Выйду и свечку затеплю.

 

С чёрной нелюдью в бою

отдал парень жизнь свою.

Харьков, он скоро будет наш…

Шуфутинский, Виторган,

Розенбаум и Билан…

Рвется в эфир блатной кураж!

 

В Николаев мы войдем,

Львов, наверное, возьмем,

Киев, Одессу победим…

«Шурик будет воровать,

А я буду продавать…»

Видно, Москву оставим им...

 

Люди и крысы

Чёрные дроны над Брянском кружат,

коптеры в небе над Курском зависли…

Бабушки вяжут носки для солдат,

дети им шлют благодарные письма…

 

Женщины в Туле, в Орле, под Москвой

шьют для ребят бельевую обновку.

Мчится на фронт продуктовый конвой,

и волонтеры плетут маскировку...

 

Евро и доллары прячут в мешках

два министерских больших генерала...

Все либеральные крысы сквозь страх

скрыть не способны хмельного оскала.

 

Ждет закордонное племя иуд

зверской победы своей закулисы.

Люди и крысы на свете живут.

Рядом, извечные — люди и крысы…

 

Земной ад

Мрази в Киеве, трусы в Кремле.

Стынет кровь на разбитом стекле.

Нет воды, и еды, и тепла.

Днём на улицах страшная мгла.

 

Ночью нет ни покоя, ни сна.

Здесь уже не живёт тишина.

Стон от боли, проклятий и ран.

А по городу бьёт «Ураган».

 

Голова, улетевшая с плеч,

знает жовто-блакитную речь.

И хохлятско-нацистский урок

знают дети без рук и без ног.

 

Здесь разорвана в клочья любовь.

В детских душах — кричащая кровь.

Мрази Киева, трусы Кремля.

Как их только выносит земля?

 

Украинская ночь

Темна украинская ночь.

Страшна украинская тьма.

Бежит, разбегается прочь

народ, не сошедший с ума.

 

Земля, полюбившая тьму,

страна, потерявшая свет…

Чужие добру и уму, —

лелеют убийственный бред.

 

Черна сумасбродная власть.

Безумен хохлятский нацист.

Сладка живодёрская страсть

под «Смерчей» и мин пересвист.

 

Во мгле украинских ночей

летает обугленный гроб.

Под снегом в кровавой моче —

каратель с нашивкой «Укроп».

 

* * *

«Украина выше Бога!» —

мразь укропская орёт.

Доскакал до эпилога

обесовленный народ.

 

Слышен: «Слава Украине!» —

злобный клич из чёрной тьмы.

Воют бесы на руине…

«Слава Богу», — скажем мы.

 

Может статься, протрезвеет,

образумится народ…

Но пока он лишь звереет,

«Ще не вмэрла…» — всё поёт.

 

Матерь Божья смотрит слёзно

сквозь донбасские дымы…

Может статься, будет поздно…

«Слава Богу», — скажем мы.

 

Вновь назваться Россией

Мы родную отстроим юдоль,

в нашем сердце родство встрепенётся…

Через мрак, через кровь, через боль

Украина в Россию вернётся.

 

И, прорвав незалежности бред, —

сможет стать и сильней, и красивей,

чтобы, выйдя из мрака на свет,

вновь, как прежде, назваться Россией.

 

Красные линии

Где же они, эти красные линии?

Всем нам казалось когда-то, что там,

где небеса и моря наши синие

мирно сияют, доверившись нам...

 

Где эти линии самые красные?..

То ль в Подмосковье, а то ли в Кремле…

Скрытые в тайных анналах, безгласные,

нами не видимые на земле.

 

Все мы охвачены долгими думами,

видя дымящиеся города…

Может, мы линии эти придумали?

Может, и не было их никогда?

 

Наши деревни, врагом разорённые…

Враг, потерявший возмездия страх…

Тот, что нарушил давно проведённые

красные линии в наших сердцах…

 

«Прощание славянки»

Мы были в Париже, мы были в Берлине.

Европа лежала у наших сапог.

Соскучился некто по русской дубине.

Пора нам напомнить про старый должок.

 

Грустит Пугачиха о башлях вчерашних.

В Израиль Собчачка летит на метле.

Германские танки с крестами на башнях

ползут, как когда-то, по русской земле.

 

Но слышу, но вижу — курлычащим клином

в Россию летят по весне журавли…

И где-то над скованным дымным Берлином

«Цирконы» рассветное небо прожгли.

 

«Прощанье славянки» Татьяны Петровой

звучит на вокзале для наших ребят…

Над сдавшимся Киевом — отблеск багровый…

И танки с крестами красиво горят…

 

Горькие песни

Коптеры вьются кругами.

Гибнут России сыны.

Грезит о мире с врагами

каждый предатель страны.

 

Годы окопного ада

вынесли наши бойцы.

Море веселья — эстрада.

Звёзды экрана — певцы.

 

Реками крови и пота

снова страна спасена.

Скоро всё та же мерзота

выйдет на свет из гайна.

 

Сложены горькие песни

в память погибших друзей.

А на экране, хоть тресни, —

прежний одесский елей.

 

«Маздой» мигрант управляет,

с наглой ухмылкой глядит…

Орден на грудь прикрепляет

русский — без ног — инвалид…

 

Европейским витиям

Есть место им в полях России…

А. С. Пушкин

 

Как прежде, в грозный спор славян

Европа нос суёт без спроса.

И тупо лезет в наш карман,

лелея грешный свой изъян

под страхом русского вопроса:

 

высокомерную мечту —

над Русским миром превосходство.

И, множа ложь и клевету, —

злословит нашу красоту,

за чечевичную туфту

себе присвоив первородство.

 

Европа так и не прочла

свои кровавые скрижали.

Забыв безумные дела, —

вновь закусила удила

в дыму стволов тяжелой стали.

 

Своих озлобленных сынов

к нам шлют брюссельские витии.

И много мест для их голов

среди нечуждых им гробов

есть на полях Новороссии…

 

«Томагавки»

Вот опять европейские шавки

свой излюбленный лай завели…

Скоро к нам полетят «Томагавки»

с украинской родимой земли.

 

Полетят быстрокрыло, «низэнько».

Может быть, залетят далеко…

Как привет от Тараса Шевченко

иль презент от Ивана Франко.

 

Мы их русской землей наделили,

мы хохлам помогли уберечь —

и взлелеяли, и осветлили —

хуторянскую тёмную речь.

 

Русь крестил за былыми веками

Красно Солнышко, киевский князь…

Мы вскормили своими руками

самостийно-глумливую мразь.

 

Мы легко хуторским голодранцам

всех предательств простили вину…

Мы позволили выжить германцам,

мы полякам вернули страну.

 

Но опять европейские шавки

свой озлобленный вой развели.

К нам за это за всё «Томагавки»

полетят с «нэзалэжной» земли.

 

Отцовский крик

В сырой земле моя победа,

а на земле моя беда.

И всё, что в жизни я изведал,

не растворится без следа.

 

И пусть ничуть не вышел рангом,

навек оставшись в рядовых,

но возвратится бумерангом —

в иудин стан — мой лютый стих!

 

Так геть же, «ненька Украина»!

Сокройся, вся до одного,

за то, что ты сгубила сына,

убила сына моего!

 

Но я ещё покуда в силах,

ещё крепка моя строка:

так пусть же на твоих могилах

чертяка пляшет гопака!

 

Твои всё это отголоски,

коль ты живёшь, осатанев…

И кто осудит крик отцовский?!

Кто запретит отцовский гнев?!

 

Огненный меч

Львов и Тернополь в огне —

в заревах грозного пламени.

Негде в безумной стране

скрыться от Божьего знАменья.

 

С мощью звезды и креста

в небе — «Кинжалы» кремлёвские.

Это десницей Христа

рушатся гнёзда бесовские.

 

Сборище прОклятых сил

свет настигает карающий —

Архистратиг Михаил

меч простирает сияющий.

 

Негде в безумной стране

спрятаться от помешательства.

Киев и Харьков в огне —

в пламени укропредательства.

 

Киев ждёт

Третий год ползёт, бескрылая,

наша жизнь-тоска.

Мы зачем-то из-под Киева

отвели войска.

 

Хохряки тупыми харями

застят свет земли.

Для чего-то мы от Харькова

танки отвели.

 

Людоловы Зели клятого

прыгунов метут.

В двадцать пятом сорок пятого

киевляне ждут.

 

Всех иуд судьба позорная —

как печать хохлу.

Канитель переговорная

мир влечёт во мглу.

 

Богом русский бой рассудится.

Мы — одна страна.

Киев ждет, когда же сбудется

Русская весна...

 

Враг

Враг говорит на чисто русском,

и враг стоит уже под Курском,

и дроны рвутся под Москвой…

Министры произносят речи,

а на экранах каждый вечер —

весёлых лиц поющий рой.

 

Пиндосы Киев посещают.

Эксперты хором обещают

всесокрушительный ответ.

Экран поет, экран хохочет.

В боях морпехи укров мочат.

Но крепок у хохла хребет.

 

Хохол еще не в бледном виде.

Он Русский мир изненавидел —

и общий дом, и Божий храм.

По-братски вскормленный на воле

и Пушкина читавший в школе,

он бьет по русским городам.

 

Расхристан, в зверстве не раскаян,

отвергший Бога — новый Каин.

Брат, прямиком идущий в ад.

От смертной злобы почерневший,

с восторгом с разума слетевший,

завистливый вчерашний брат.

 

Ликует жид в хохлятской прессе:

бюст Пушкина снесли в Одессе

и подняли свидомый флаг!

Враг говорит на чисто русском,

и он стоит еще под Курском,

перерожденный чёрный враг.

 

Царь-Пушка

Когда-то, лет 50 назад, поэт Феликс Чуев написал такие слова:

«У нас еще Царь-пушка не стреляла,

У нас еще Царь-колокол не бил!»

 

За века — от начала —

нас никто не сломил.

А Царь-пушка — стреляла.

И Царь-колокол — бил.

 

Много здесь надломилось

и клыков, и штыков.

Много там истомилось

европейских щенков.

 

И лохматый зверинец

понаведался к нам.

Правда, русский гостинец

не был им по зубам.

 

По «Пантерам» и «Тиграм»

били залпы «Катюш» —

их озлобленным играм

отрезвляющий душ.

 

Для звериной натуры

Русский свет — как снаряд.

«Леопардные» шкуры

так же ярко горят.

 

Стал доступней и ближе

им наш звонкий металл.

Долетит до Парижа

нашей веры «Кинжал».

 

Солнце в небе — сияет.

Сад весною — цветёт.

А Царь-пушка — стреляет.

И Царь-колокол — бьёт.

 

Памятники

Да будет воля Твоя

яко на небеси и на земли.

                         Отче наш

 

Мы запомним навек отныне

«на земли и на небеси»,

как на сгинувшей Украине

рушат памятники Руси.

 

Но они прорастают снова

в той земле и в ее крови…

Прыгунам недоступно Слово

высшей истины и любви.

 

В этом Слове бессмертна память,

как зарыть ее ни тужись.

Память — вечной Победы пламя.

Кровь погибших рождает жизнь.

 

Свет грядёт — подступают сроки —

и трепещут его врази.

Из крови и корней глубоких

встанут памятники Руси.

 

* * *

Множатся вихри враждебные в мире.

Дым, словно тучи, плывет над землёй…

Дивы эстрадные воют в эфире.

Травятся дети мигрантской стряпнёй.

 

Ящик «смакует» укропские хари.

Тащат в суды генеральских воров.

Вновь нам грозят европейские твари.

«Грады» гвоздят «нэзалэжных» скотов.

 

В этом безумстве тлетворного века

мы день за днем поглощать суждены

крик ВТБ и рекламу кэшбэка,

гогот и пляски во время войны.

 

А на исходе холодного лета

в стаи уже собрались журавли,

чтобы весною вернулась к нам эта

слёзная радость прекрасной земли…

 

Секретное оружие

Во время штурма Авдеевки наши десантники

прошли по подземной водосточной трубе

более трех километров и вышли наверх

в тылу врага. После удара с тыла

по укронацистам их оборона рухнула, и они побежали.

 

Неизбывно криводушие

украинского жлоба…

Но у русских есть оружие

под названием «Труба».

 

Враг тупой, самонадеянный

всё еще творит разбой…

И в конце концов в Авдеевке

мы ударили «Трубой»

 

Чертежей ее и абриса

ни в каких анналах нет…

«Леопардам» «Бредли», «Абрамсам»

шлёт «Труба» большой привет!

 

На свидомую истерику

прёт бабло с другого берегу…

Но подмога им слаба.

Как ни ждут хохлы Америку,

в Киев к ним придет «Труба».

 

Доля земная

Души оставшихся в двадцать четвертом

наших погибших солдат

с райским, трубящим, высоким эскортом

к Божьим пределам летят.

 

Черная сила их души не тронет.

(Божий всесилен предел.)

Там, в этих райских высотах, — догонят

тех, кто до них улетел.

 

Будут они ожиданье отмщенья

в нервах у нас бередить…

Или с высокой печалью прощенья

будут за нами следить…

 

Нам же, полету их трубному внемля,

свету их глаз и лица, —

доля земная — за русскую землю

дальше идти, до конца.

 

Павшие — в этой земле обретают

высшую степень наград:

в ней, как деревья, сердца прорастают

наших бессмертных солдат.

 

Прекрасная Анна

Памяти военкора Анны Прокофьевой

 

Нельзя таким красивым погибать.

Таких на гибель посылать не надо.

Она детей могла бы нарожать,

для наших глаз — и солнце, и отрада.

 

Жестокий этот мир несправедлив,

он выбивает лучших непрестанно.

В себя влюбила всех, соединив

и жизнь, и смерть, улыбчивая Анна.

 

Незабываем каждый репортаж

в ее экипировке камуфляжной.

Армейский этот серый камуфляж

ей был к лицу, прекрасной и бесстрашной.

 

Она глазами, голосом своим

осталась здесь, уйдя в миры иные,

навек отныне став еще одним

неотразимым символом России*.

*17 апреля 2025 г. Анна Прокофьева награждена Орденом мужества. Посмертно.

 

Солдатские могилы

Словно к смертной земли рубежу,

не могущей души обогреть, —

между свежих могил прохожу,

и на них я не в силах смотреть.

 

Час победы еще не пробил.

Пятый год полыхает война.

В беспредельности этих могил —

несусветная чья-то вина.

 

Горький запах уставшей земли…

И, дрожа, увлажняется взгляд...

И в клабищенской серой дали

только ангелы в небе парят...

 

Но туда я уже не смотрю,

и ладонью мой взгляд заслонён

от трепещущих на ветру

на могилах трехцветных знамён…

 

* * *

Вот и вновь я дожил до весны,

до березовой ласки дожил…

А на южных дорогах войны

день за днем наши рвутся из жил.

 

Терпко дышит шальная весна,

под окном распустился каштан…

А на юге гуляет война,

горькой гарью пропитан туман.

 

К нам вернулись скворцы и дрозды,

скоро ласточки к нам прилетят…

И на крыльях усталой беды

возвращаются души солдат.

 

Остро чувствую этой весной

запах листьев и влажной земли…

И летят, и летят надо мной,

словно души солдат, журавли…

 

Новая реальность

Над Киевом всю ночь воздушная тревога.

Сирена под Москвой, без света — Курск и Брянск.

Под Запорожьем — бой. Вот-вот, еще немного —

мы в Краматорск войдем, и будет взят Славянск.

 

А в Киеве гостей встречают из Европы…

А Белгород бомбят, как некогда Белград…

Собою чернозем засеяли укропы…

В Херсоне и в Твери опять склады горят…

 

И пятый год — война. И дроны — над Россией.

Безногий бард поёт о Судже сквозь слезу…

А голубой экран всё гуще, всё спесивей

вдувает в уши нам эстрадную попсу.

 

И звездных див бедлам, и так легко прельститься

победной мишурой под громкий звон фанфар…

И рвущее эфир рекламное бесстыдство.

И вновь бомбят Москву, Калугу, Краснодар…

 

…Останется лишь сон от бывшей Украины,

кошмарный чёрный сон — от вскормленных подлюк,

от взятых городов — холодные руины...

И мы идем вперед — на запад и на юг.

 

Нам осталось…

Вновь о «Минске» мечтают в Кремле…

Всё кровавей донбасские беды.

Ах, как много на русской земле

тех, кто нашей не хочет победы!

 

Для одних — за Россию война.

Для других — развлекуха и пляски.

Веселится, гуляет страна,

в телеоргиях ржёт без опаски.

 

Релоканты к врагам семенят,

безразличные к мелким укорам.

Незалежные танки горят.

Кремль готовится к переговорам.

 

Мерседесную жлобскую сыть

так и тянет к эстрадным пройдохам…

Нам осталось врагов победить,

чтобы всех недобитых — добить

вопреки миротворческим вздохам.

 

Сети

Да, уже случилось это —

как в капкан, попались в сети

в лабиринтах Интернета

потерявшиеся дети.

 

Жалко их, в экран глядящих,

отшвырнувших все препоны,

по мобильнику галдящих

и уткнувшихся в айфоны,

 

их, из жизни многоцветной

в виртуальный мир ушедших,

под рекламой несусветной

в гости к дьяволу забредших.

 

Там их главные заботы,

там их чувства и признанья,

и соблазны, и полёты

в звездный хаос мирозданья.

 

Этот век огнём окрашен,

век злословный, лжеобманный.

И уходят дети наши

в сон бездонно-заэкранный…

 

Мобильные зомби

Идут, уставившись в мобильники,

вокруг не видя ничего,

в ушах — наушники-дебильники,

рабы безумства своего.

 

А этот мир? Да словно нет его!

Они, довольные собой,

уже ушли из мира этого

в мир невозвратный, в мир иной…

Он зазеркально, соблазнительно,

зазывно манит каждый взгляд…

 

Упорно, ярко, упоительно

в себя затягивает ад.

 

Подземный поезд

Мчит подземный поезд день за днём.

Годы тоже мчат неумолимо.

Вот и лето солнечным путём

пролетит, как белый лебедь, мимо.

 

Вот и я куда-то под землей

пролетаю с грохотом и свистом.

Поезд наш, зажат подземной мглой,

мчит, ведомый строгим машинистом.

 

День за днем во тьму летят года.

Так и жизнь уходит безвозвратно.

…В небе брезжит ранняя звезда,

и сияет речка в час закатный…

 

…Поезд мчит во мглу за часом час.

Вроде бы людьми полны вагоны.

Но вокруг меня — ни лиц, ни глаз.

Все сидят, уткнувшись в телефоны.

 

Немота

Мы идем всё дальше от Христа,

впереди — немая пустота,

впереди — отчаянье и страх

и блужданье смертное впотьмах.

 

Сбились мы с надежного пути,

в сердце знанья нет, куда идти.

Цели нет и света нет в крови,

нет надежды, веры и любви.

 

Правды нет в бессмысленных глазах,

всё мы растеряли впопыхах,

все заветы предали стократ

и бредем куда-то наугад.

 

Нас влекут болотные огни,

чудным блеском кажутся они...

Самый подлый враг — наш лучший друг,

и лишь голос лжи — ласкает слух.

 

Глохнет Слово, и за часом час

Божий образ покидает нас.

Мы уходим дальше от Христа,

впереди пустая немота.

 

* * *

Мы с надеждой и верой всю жизнь

алчем вышней любви хоть немного…

Как за счастье своё ни держись,

все мы блудные дети у Бога.

 

Сколь ни брезжится путь впереди —

весь в соблазнах влекущих расцветок,

где по бренной земле ни броди,

а вернешься к Отцу напоследок.

 

Золотые, весёлые дни

пролетят, как зима на оленях…

Сколько гордость свою ни храни,

а к Нему приползёшь на коленях…

 

* * *

Мы живем грешно и бестолково,

лжем, в себе все лучшее губя.

Только если обмануть другого —

это значит обмануть себя.

 

Может быть, я чей-то сон нарушу,

но скажу я, не вводя в изъян:

убивает собственную душу

даже самый маленький обман.

 

Принимай как благо наказанье

за свои корыстные дела,

ведь душе даровано страданье,

чтоб она очиститься могла.

 

Пусть надежды терпят сокрушенье

иль удачи яркий свет блеснул...

Ты у Бога вымоли прощенье

всем, кого однажды обманул.

 

* * *

Наша жизнь — прорастание в небо,

чтоб, рожденные от земли,

кто-то зряче, а кто-то и слепо

ближе к свету подняться могли.

 

Прорастание в небо — всем телом,

а не только безгрешной душой,

неотступным своим главным делом,

добрым словом, бессмертной строкой.

 

Беспросветной обиды прощенье,

исторженье грошовых словес —

это всё прорастанье, вживленье

в силу, веру и волю небес.

 

И смиренье, и страсти страданья,

и прекрасной мечты высота —

в плоть всевышней любви прорастанье

как в небесное тело Христа.

 

* * *

Ты сделал в жизни всё, что мог,

в душе храня свое призванье.

Когда о грешном вспомнит Бог —

настанет время испытанья.

 

И должен с этой высоты,

спасенный лишь Его любовью, —

отринуть сладость суеты

и тяготенье к празднословью.

 

Узреть, как всей судьбы венец,

дорогу взлётов и падений,

себя очистив наконец

от горделивых наслоений.

 

И ниц не опустив лица,

но покорившись высшей воле,

дойти до самого конца —

до тьмы в глазах — по нерву боли.

 

И этой муки никому

не выдать словом и слезами.

Лишь только Богу одному

с тоской о ней сказать глазами…

 

Испытание

Одни живут на свете для блаженства,

другим дается жизнь как испытанье.

Лишь та душа достойна совершенства,

что в этот мир приходит для страданья.

 

Но бытие земное нам дается

не ради прав пустых, а ради правды.

Чинам, богатству смерть в глаза смеется,

и перед нею все мы равноправны.

 

Мы загрустим, бывает, осторожно,

вдруг замолчав на чьей-то пьяной тризне...

Да, этой жизни смысл познать возможно,

но только — там...

Лишь за пределом жизни.

 

Вино и хлеб

Как много лет, мой друг, поверь,

в потёмках я блуждал.

Христос в мою стучался дверь,

но я не открывал.

 

Я оставался глух и слеп,

мне было знать смешно,

чьим телом был мой чёрный хлеб

и кровью чьей — вино.

 

Себя изжил я, как беду.

Открыта настежь дверь.

Я нашей скорой встречи жду.

И горько мне теперь…

 

Я знаю, кто спасал меня —

чья кровь и тело чьё.

И отсвет горнего огня

изжёг лицо моё…

 

Как много, друг, больших потерь,

как сердцем я устал…

…Христос в мою стучался дверь,

и я — не открывал…

 

* * *

Голос мне слышался птицы ночной.

Ангел мой плакать устал надо мной.

 

Жил я в азарте бездумных утех.

Ангел отмаливал каждый мой грех.

 

Счастья искал я, невзгоды кляня.

Ангел прощенья просил за меня.

 

Сердце рвалось и скулило в крови.

Ангел шептал мне во сне о любви.

 

Часто встречал я то рык, то оскал.

Ангел в погибельных дебрях — спасал.

 

Птица ночная всё чаще кричит.

Ангел мой горько и слёзно молчит…

 

* * *

Выйдет всё поделом, что ни выпадет мне.

Буду я со Христом даже в адском огне.

 

Для себя — сберегу свет живого Креста.

Я из рая сбегу, если он — без Христа.

 

Кану в стон мировой — и с прощеньем, и без.

Пусть во тьме гробовой — не увижу небес.

 

Пусть я к омуту слёз в час последний приду.

Небо — там, где Христос, даже если — в аду.

 

* * *

Перед Распятьем я Бога просил:

«Господи, дай мне успеть,

дай мне набраться немыслимых сил —

духом врагов одолеть.

 

Господи благостный, сколько же их,

подлых, сплочённых во зле,

недругов этих безумных моих

здесь, на родимой земле!..»

 

Тихо ответил Он мне: «Отойди.

Кайся и плачь во Христе.

Раньше Меня никого не суди.

Я ради всех на Кресте».

 

Воля твоя

Бедное сердце в холодной груди

с ритма сбивается снова…

Ждёт не дождётся меня впереди

чаша мученья земного.

 

Боже, как часто, всю нечисть кляня,

сам я грешил безнадёжно.

Пусть эта чаша минует меня,

если такое возможно…

 

В годы далёкие день ото дня

жил я легко и безбожно…

Пусть эта чаша минует меня,

если такое возможно.

 

Чашу сию от себя отвести

сам я уже не сумею…

Нет, не избрать мне иного пути,

волей исполнясь Твоею…

 

* * *

В одно единое не слиты,

но тщась невзгоды превозмочь,

заветным языком молитвы

мы просим Бога нам помочь.

 

За веком век упорно просим,

ответа ждём хоть одного…

Спасенья искру в сердце носим,

не слыша голоса Его.

 

Мы ждём ответа, ждём ответа —

с тоской, с надеждой пополам…

И Словом Нового Завета

Бог отвечает грешным нам…

 

Дар любви

В минуты слабости душевной

в себе глушил я резкий жест.

Перед толпой нещадно-гневной

Он за меня всходил на Крест.

 

Когда в заклятье поруганья,

жестокий суд людской кляня,

я уходил от наказанья, —

Он осуждался за меня.

 

Не отвести беду руками.

Когда в меня под смех и вой

со всех сторон летели камни,

Он закрывал меня собой.

 

Я слово правды не нарушу,

стремленью верен одному —

свою еще живую душу,

как дар любви, вручить Ему.

 

* * *

Не страшно, словно хлопнув дверью,

кумира в сердце сокрушить

и впасть в тоскливое безверье...

Куда страшней с безверьем жить.

 

У каждого своя дорога.

Куда ведет она — как знать…

Наверно, можно жить без Бога.

Но как без Бога умирать?..

 

* * *

Вырвусь я в своем пророчестве

из тоски лихих годин.

Даже в полном одиночестве

я на свете не один.

 

Пусть душа, ни с чьей не схожая,

словно комната пуста,

предо мною — матерь Божия

и спокойный лик Христа.

 

Лампа ночью долго светится

над застывшею строкой.

Есть мне, с кем глазами встретиться

и к кому прильнуть душой…

 

* * *

Чего хотеть всезнающей душе?

Какого ждать никчемного итога?

Когда слова все сказаны уже,

когда никто не нужен, кроме Бога.

 

Когда твоё молчанье слышит Он.

Когда не надо ни любви, ни света…

Ты яркой болью сердца освещен.

Любовь людская смертна для поэта.

 

Бесследно сгинут лишние слова.

С тобою звёзды говорят негромко.

Подруга жизни — подлая молва

запрячет боль твою к себе в котомку.

 

Не жди любви. Лишь Он — твой главный суд.

И лишь к Нему в веках твоя дорога.

Ты победил, Ему вручив свой труд,

коль вырвался из этих грешных пут

и ближе стал к Нему хоть ненамного.

 

Основа

Век жестокий. Шептанье на кухне…

Каждый вдаль с оптимизмом глядит…

Мы не знали, что здание рухнет,

коль оно не на камне стоит.

 

Мир безбожный в безвременье канет,

рай земной с пьедестала сойдёт.

Если вера стоит не на камне, —

эта вера себя изживёт.

 

В Нём одном для людей утешенье

в окруженье несметных угроз,

в Нём и жизнь, и любовь, и спасенье.

Имя этому камню — Христос.

 

Вся Вселенная — для человека.

Но погряз он в дурмане химер.

Так погиб, не проживший и века,

дом с названием СССР.

 

Истина света

Звёзды и солнце померкнут во мгле,

станут никчемны четыре стихии…

Нет и не будет времён на Земле

после Христа, как и после России.

 

Свет невозможный пронзает эфир,

в нём все миры — безответно-чужие…

И сотворился земной этот мир

ради Христа, как и ради России.

 

Истина света до боли проста,

ей безразличны все взгляды иные:

время и мир — лишь во время Христа,

время и жизнь — лишь во время России.

 

Свет во тьме

Стоит хранимый Богом Дом

времён на переломе…

Чем меньше света за окном,

тем больше света в Доме.

 

Где холодней ночная мгла,

там ласка звёзд теплее…

Чем в подлом мире больше зла,

тем мы добром сильнее.

 

А где раздор, там и разор —

бездомная дорога…

Но чем бесовский громче ор,

тем в сердце больше Бога.

 

И мы очнёмся от своей

душевной летаргии.

Чем тьма всемирная плотней,

тем ярче свет России.

 

Камо грядеши?

Свой царский путь без реституций

давно пора нам обрести.

С вождями «русских революций»

мы сбились с русского пути.

 

Нас в рай земной звала дорога,

и мы пришли — в распад, в разлад…

Вожди мечтали жить без Бога.

Но жизнь без Бога — это ад.

 

Спросить себя должны мы прямо:

к чему свели мы жизнь свою?

какому поклонялись храму?

в каком желали быть раю?

 

У всех — своя земная драма.

Камо грядеши? — вот вопрос.

На Небесах не будет храма.

Там вместо храма сам Христос.

 

Насельники

Захвачены стальными ритмами,

летим куда-то всё быстрей…

Но Русь всегда жила молитвами

насельников монастырей.

 

Горды победами и битвами —

в страде войны, в сердцах людей…

А Русь еще жива молитвами

насельников монастырей.

 

Наград никчемных жаждем скрытно мы:

мол, ярче мы и всех острей…

А наша Русь жива молитвами

насельников монастырей.

 

Кичимся тачками элитными

в потоке лжи, в огне страстей…

Россия держится молитвами

насельников монастырей.

 

* * *

Оптиной обители колокольный звон

всё плывет над Родиной, как от бед заслон.

 

Век за веком в Оптине, в пустыне святой

молятся святители, встав за аналой.

 

День за днем, смиренною паствою любим,

о России молится старец Серафим.

 

Непрестанно молятся, Господи еси,

Оптины насельники и по всей Руси.

 

И в небесной пустыни их слышны слова.

Потому-то, верю я, Родина жива.

 

И молю я Господа, чтоб над Русью всей

не угаснул в вечности свет монастырей.

 

Чтобы глас молитвенный никогда не смолк,

Чтоб никто родимую одолеть не смог.

 

Чтобы плыл над Родиной всем векам вдогон

Оптиной обители колокольный звон.

 

Вера

(В День Архистратига Михаила)

Не мир пришел Я принести, но меч.

Мф. 10: 34

 

В празднословье своем убогом

мир безумный идёт в разнос.

Наши пращуры жили с Богом,

в бой их вёл за собой Христос.

 

Был безжалостным враг надменный —

вся безбожная мразь и гнусь.

Перед ней не была смиренной

наша вера и наша Русь.

 

Псов армады французско-прусских

нам хотели замкнуть уста.

И без счёта — погибших русских

за язык и за свет Креста.

 

Стала доблестью их безмерной

сохранённая русская речь.

Всех мощнее на свете — вера.

Перевёрнутый крест — это меч.

 

Красота креста

Ветхий мир, приземлён, бескрыл,

в изуверстве греховных дел

обречен на погибель был,

всех безумств перейдя предел.

 

Люди жили в духовной мгле,

и была их душа пуста.

Но в безбожном кровавом зле

мир спасла красота Христа.

 

По исходу двух тысяч лет

мир от веры в Христа отпал:

долетев до других планет, —

вновь духовно бескрылым стал.

 

Веры предков иссякла соль.

Рык экранный как свист хлыста…

И опять через кровь и боль

мир спасёт красота Креста!

 

На кресте

Бессердечность, холодность, фальшивость

умозрений в своей пустоте…

Наш безумный кумир — справедливость.

Мы грешим, а Христос — на Кресте.

 

И опять, как всегда, безвозмездно

будем лгать, малодушничать, мстить…

Мы достойны лишь огненной бездны,

если нас справедливо судить.

 

Мы об Истине что-то вещаем,

о спасающей мир красоте…

Ни обид, ни долгов — не прощаем.

А святая любовь — на Кресте.

 

Крещенье огнём

…Идущий за мною сильнее меня…

Он будет крестить вас Духом Святым и огнём…

Мф. 3: 11; Лук. 3: 16

 

Мечты растворятся, как дым,

и жизни рассеется муть…

Крещённые Духом Святым,

найдём ли мы истинный Путь?

 

Пусть сердце ведёт за собой,

и вера — на крыльях несёт…

Но даже крещенье водой

от адовых мук не спасёт.

 

Слова не угаснут во мгле

навеки: «Иди, не греши…»

Единственный путь на Земле —

сожжение грешной души.

 

Тогда лишь — останемся в Нём,

впитавшие Тело и Кровь.

Спасенье — в крещенье Огнем,

который есть Божья любовь.

 

Богоявленье

Вьюга ночная — дыханье Господне —

веет и кружит, как сон наяву.

После бесснежной зимы прошлогодней

эта зима заметает Москву.

 

Воздух беззвёздный, туманно-морозный

улиц безлюдных сковал немоту.

Ветер порывный, слепящий и слёзный

привкус морской оставляет во рту.

 

Снега в лучах золотых вороженье,

света роенье сквозь вьюжную хмарь…

Ночь неизбывного Богоявленья.

Мой незабвенно-крещенский январь… *

* Мое крещенье состоялось 5 января 1985 года.

 

Сретение

«Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко»

 

Их левитам грезились

царский трон, порфира…

…Два Завета встретились,

как два разных мира.

 

Их ждало изгнание,

кровь ждала, чужбина…

…Дева по Писанию

«в чреве примет Сына»…

 

Звёзд пустынных россыпи,

волн морских напевы…

…Как же это, Господи,

чтобы Сын — от Девы?..

 

В рай войдет раскаянный —

первым — лихоимец…

…И младенца на руки

взял Богоприимец…

 

В обреченном храме их

догорали свечи…

…Трехсотлетний праведник

умер после встречи…

 

На границе времени —

в тайне дней канунных —

совершилось Сретенье

двух миров подлунных…

 

Фаворское солнце

Забыли мы о многом

в плену пустых идей.

Но было солнце Богом

когда-то у людей.

 

И в это верил каждый,

покуда царь-мудрец

им не сказал однажды:

«У Солнца есть Отец».

 

Живой любви вершина…

И вот сквозь тьму веков

излился свет от Сына

на трёх учеников.

 

Он солнцем на Фаворе

пред ними воссиял.

Всех трёх, с огнём во взоре,

сердечный страх объял…

 

«Ты кто?!» — кричали судьи,

плюя в лицо Ему.

Распяли Солнце люди,

влюбленные во тьму.

 

Но лился свет Фавора,

как сердцу благодать…

И Савл ослеп, чтоб скоро

прозревшим Павлом стать.

 

Кто?

Одни из нас — давно в фаворе,

в своих делах валютных — профи.

Другие — с жизнью в вечном споре

спасают нервы крепким кофе.

 

И каждый грешный — явит вскоре

лица угасший, острый профиль.

Но кто — с надеждой на Фаворе?

И кто — с молитвой на Голгофе?..

 

Рождество

Святочных дней и ночей волшебство,

ветра, деревьев и рек замирание…

Мир возрождается на Рождество.

Ангелов пение в звёздном сиянии…

 

Для отверженья последних времён,

все отменяя земные утопии,

Бог в этот день Человеком рождён

в образе нашем и в нашем подобии.

 

* * *

На Рождество — крещенские морозы,

а на Крещенье — оттепель и дождь.

Такие вот у нас метаморфозы,

такое вот несовпаденье сплошь…

 

И в жизни тоже — сплошь несовпаденье

с мечтой, с надеждой, с песней, со страной…

И только снега сонное круженье

с моей совпало сердца сединой…

 

Победитель

…Дрожали языки огня,

и ночь застыла глухо.

«…Один из вас предаст Меня,

но вы крепитесь духом».

 

И было ждать совсем чуть-чуть

Земле, чтоб стать иною…

«…Я истина, и жизнь, и путь,

идите вслед за Мною».

 

Свет на лице. Чело в венце.

Веков минувших стержень.

«…Отец во Мне и Я в Отце,

и Мною мир повержен».

 

Была святая ночь тиха.

Предатель время выждал.

Еще до крика петуха

Пётр отречётся трижды.

 

Нет больше в мире ничего

до крайнего предела,

весь этот мир — лишь Крест Его,

лишь Кровь Его и Тело.

 

Распятый Бог

Мы век за веком ждём Его схожденья

в наш грешный сад,

и у Него мы просим снисхожденья…

А Он распят.

 

Прибит. Распят. Из-под гвоздей доныне

струится кровь.

Что нам известно об Отце и Сыне? —

Бог есть любовь.

 

Бог есть любовь. Она над всеми дышит.

Над жизнью всей.

Холодных нас и видит Он, и слышит

из-под гвоздей.

 

Не допусти, Отец, Его схожденья

в наш грешный сад...

И просим мы прощенья и спасенья.

А Он распят.

 

Страстная пятница

Сегодня умер Бог.

Два дня до воскрешенья.

Два дня, чтоб каждый смог

душой достичь прощенья.

 

За то, что мир — во зле,

в огне, в тисках порока,

за то, что на земле

казнили люди Бога.

 

Чтоб не накрыла тень

тот Свет, сошедший Свыше,

чтоб Он на третий день,

воскресший, нас услышал.

 

В Великую субботу

Согласно учению Церкви, в Великую субботу

Христос сошел в ад и вывел оттуда всех грешников,

верующих в Него.

 

Грех первородный… Праведного гнёта

все обреклись, ввергаясь в адский смрад…

…Христос и ныне каждую субботу

нисходит в ад.

 

Нам Свет надежды, как звезда, мерцает

и не обходит в мире никого…

Он всех из мрака до сих пор спасает,

кто ждет Его.

 

Всех смертных, чашу горькую испивших,

одарит взглядом воскресённый Спас

и, может быть, ничтожных, нагрешивших,

спасёт и нас…

 

В греховном этом мире не бывает,

чтоб, всё пройдя, ни в чём не согрешить.

Но пусть надежда сердце согревает…

С ней легче жить.

 

* * *

Не ждите антихриста, ждите Христа.

Всесилен, кто верит и ждёт.

Лишь слова Его и любви высота

от злобы всемирной спасёт.

 

Все грешные мысли свои и дела

мы копим в темнице сердец.

И съёжились мы в ожидании зла,

в погибельный веря конец.

 

Но слова Его и любви красота

спасает наш мир каждый час.

Не ждите антихриста, ждите Христа.

Антихрист давно среди нас.

 

* * *

И познаете истину,

и истина сделает вас свободными.

Иоанн. 8: 32

 

Сияет Слово, как звезда

на бесприютном небосводе…

Под светом грозного Суда

познавший Истину — свободен.

 

Оставьте мёртвым их гробы.

Лишь тот Всесильному угоден,

кому не страшен меч судьбы.

Познавший Истину — свободен.

 

Поверь, художник, в путь к Нему.

Без этой веры ты — бесплоден.

Но, не подвластный никому,

ты с Ним — воистину! — свободен.

 

Блаженный

 

                «…Меня печалит вид твой грустный,

                Какой бедою ты тесним?»

                И человек сказал: «Я — русский»,

                И Бог заплакал вместе с ним».

                                   Н. Зиновьев (Краснодар)

 

Творец Вселенной, друг убогих

степной дорогой проходил.

А там Зиновьев — у дороги —

по русской доле слёзы лил.

 

«Ты кто? — спросил Он Николая. —

Чего раскис на склоне лет?»

«Я — русский», — слёзы утирая,

ответил Богу наш поэт.

 

«Блаженный! — Бог махнул рукою. —

Я Русь спасал, как только мог.

Не время плакать нам с тобою…»

И дальше путь продолжил Бог.

 

Поэт

Бога об одной просил награде.

Ждал одной любви до седины.

Всё отдал, со всем расстался ради

высоты духовной глубины.

 

Этот свет сберёг в себе до гроба.

Были вопли недругов смешны —

не слышна была чужая злоба

в небесах духовной глубины.

 

Должен был и смог не оступиться,

встав на самом гребне крутизны,

чтобы не упасть и не разбиться

с высоты той самой глубины.

 

Познание

Ушёл поэт, сомкнул уста…

Безмерно он далёк отселе…

Он ведал Путь земной Христа,

того Пути не зная цели.*

 

Нам так близки под свет лампад

пророков смутные прозренья…

И всё ж имеем мы про ад

и рай — земные представленья.

 

К Нему душой хотим прильнуть

дорогой долгой, не случайной…

Его мы знаем крестный Путь.

Но цель Пути осталась тайной.

 

В познанье сладостном своём

найдём ли мы ответ на это:

куда идём? к кому идём?

И нет важней для нас ответа.

 

*Юрий Кузнецов, автор поэмы «Путь Христа»

 

Изгой

Лишь голосу неба послушен,

средь моря людского — изгой,

смешон, одинок и не нужен,

поэт в этой жизни — чужой.

 

Дитя беспризорное света —

на мир этот грустно глядит...

Печальное сердце поэта

гармонию неба хранит.

 

Он время грядущее знает,

но там — утешения нет...

Звезда в небесах угасает,

когда погибает поэт.

 

Пришелец из мира иного,

он в этом бездушье пустом

погибнет от сердца больного,

а пуля — настигнет потом...

 

* * *

Все игрушки-ловушки,

все наши дела — трын-трава.

У России был Пушкин,

и этим Россия жива.

 

Ни ракеты, ни пушки

не значат для нас ни рожна.

У России был Пушкин,

и этим спасется она.

 

Пушкин

Летящий сквозь громады лет,

огнем небес отмечен,

поэт в России, он — п о э т,

не больше и не меньше.

 

Он и творец, он и боец,

певец, гонец победный,

а выше — только лишь Отец

и Сын, и Дух Заветный.

 

Есть слово-символ, как пароль

для всех в России, — Пушкин.

За вечную любовь и боль

нальем по полной кружке.

 

Когда земные времена

погрязнут в общем блуде,

его строка, хотя б одна,

но в русском сердце — будет.

 

И пусть во власти высших сил

течет веков громада, —

останется: «Я вас любил…»,

и большего — не надо.

 

Три дня

Как часто высший промысел сокрыт

на много лет для нашего сознанья…

На Чёрной речке Пушкин не убит.

Бог дал ему три дня для покаянья.

 

Три долгих дня дарованы ему —

спасительных, мучительно-высоких…

И чтоб душа не сорвалась во тьму, —

духовнику открыл он своему

и в боли сжёг отвратные уму

грехи свои за все земные сроки.

 

Чтоб мог исполнить он завет царя:

«Прошу, мой друг, умри как христианин»,

когда еще пытались лекаря

утишить боль его на смертной грани.

 

Счастливый жребий, нет, его не спас.

Не спас и перстень Лизы Воронцовой…

Ему спасеньем стал пустынный глас:

«Моей исполнись волею суровой!»

 

В немой тоске, собрав остаток сил,

он внял, сражённый, неземному гласу.

И, в мыслях месть таившему, Данзасу

сказал: «Не надо мстить. Я всех простил».

 

И вот уже из близких никого

не узнавал он, что-то где-то слыша…

И на словах последних: «Выше, выше…»

душа, чиста, оставила его…

 

Бахчисарай

В разгаре солнечного лета,

объехав морем южный край,

былой дорогою Поэта

я посетил Бахчисарай.

 

Все принижается, старея...

Столица Крыма, груды скал...

Я на могиле Хан-Гирея

без интереса постоял.

 

Я видел тайные чертоги,

его дворец, его шатры...

И здесь я был судьей не строгим

жестоким нравам той поры.

 

Но то, что в душу мне запало,

о чем не мог помыслить хан, —

под сводом древнего портала

я видел мраморный фонтан.

 

Живой фонтан Бахчисарая!

Что наречен фонтаном слез.

Где капли падают, стекая

по лепесткам печальных роз.

 

Что вспомнил Он? Какие грезы

здесь русский гений пережил?

Так и лежат две свежих розы

с тех пор, как Он их положил.

 

И будут вечно слезы падать

из этих мраморных глазниц,

и человеческая память

не обретет себе границ...

 

Вечное обвинение

И Франция, добыча славы...

А.С. Пушкин

 

В Святых Горах — метельная завеса,

под ней — Поэта снежная постель...

Никто из русских не убил Дантеса,

за Пушкина не вызвал на дуэль.

 

И потому кровь русского Поэта

взывает к чести, Франция, твоей.

Была не раз ты Пушкиным воспета,

упившаяся гордостью своей...

 

Не знала ты любви к чужому сыну:

чужая гордость — пустота и тлен.

Нет, не взошел Дантес на гильотину

и сохранил свой титул Геккерен.

 

Убийцу сам король вниманьем нежил,

достиг он всех чинов, что свет сулил...

Как жалко мне, что я в те годы не жил

и низкий лоб его не прострелил.

 

...А воздух тут пропитан общим горем,

и как тогда, январская метель

метет, метет над светлым Святогорьем,

стеля Поэту снежную постель...

 

Печаль

У фонтана,

поднявшись над липами,

скорбный взгляд

опустив на гранит,

сняв цилиндр,

и в раздумье молитвенном

опечаленный Пушкин

стоит.

На бегу

замечают прохожие

в мельтешенье

дневной суеты,

что к ногам его

кем-то положены

бесконечно живые

цветы.

Но в тоске

одиноко-отчаянной,

словно праздному свету

в укор,

до сих пор он стоит

опечаленный...

Что-то мучит его

до сих пор...

 

Судьба

Сраженный, как и он, безжалостной рукой…

М.Ю. Лермонтов

 

Поэт с собой уносит тяжесть

поруганного идеала...

Одна рука, одна и та же,

поэтов русских убивала.

 

Она всегда была проворной

и хладнокровной в высшей мере,

верна себе на речке Черной,

на Машуке и в «Англетере».

 

И не однажды будет точной...

Ведь ей без жертвы нет покою...

Разит она не в схватке очной, —

чужой, предательской рукою.

 

И Пушкин понимал все это,

судьбу предчувствуя заране,

ту, что российского поэта

достанет даже в Тегеране...

 

И что б ни делал, где бы ни был,

он всех вернее знал в России,

что рок ему готовит гибель,

а пред судьбой и Бог бессилен...

 

Судьбой ему повелевалось

оставить подлость без ответа,

чтоб чёрной кровью не смывалась

кровь неотмщенного поэта...

 

Дочь Дантеса

Он к себе у французов не имел интереса.

Но Леони-Шарлотта, третья дочка Дантеса…

Словно пламя и тени от трепещущей свечки,

словно Божий Дантесу бумеранг с Чёрной речки…

 

Все слова о России он в семье запрещает.

А Леони-Шарлотта наш язык изучает.

Чутким сердцем вдыхает голос русской стихии

и читает, читает сына дальней России.

 

Вдаль она бы хотела улететь вольной птицей…

И отца каждым утром называет убийцей.

И во сне к ней приходит этот солнечный Пушкин…

Но Леони-Шарлотту в стены мрачной пcихушки

отправляет папаша до конца ее жизни,

чтоб не знать и не слышать страшных слов укоризны.

 

Он почета достигнет, он сенатором станет.

Боль Леони-Шарлотты впредь в безмолвие канет.

И за восемь десятков жизнь Дантеса продлится.

Но Леони-Шарлотта перед смертью приснится…

 

* * *

Кем-то, наверно, нам было попущено

зло в нераскаянном зле…

Как-то Россия сумела без Пушкина

выжить на этой земле…

 

Кто-то пытался бессудно-расстрелянно

русское всё сокрушить…

Как-то Россия смогла без Есенина

все эти годы прожить…

 

Кто окруженную гибельным холодом

всё ж от отчаянья спас?..

Как в этом мире бездушно-расколотом

ей сохраниться без нас?..

 

Убитые поэты

…и с просьбой о любви.

Марина Цветаева

 

Где правда? Что делать? Как быть?.. —

Не сыщем на свете ответов.

Но будем всем сердцем любить

России убитых поэтов.

 

В печали их сладостных строк

небесные звуки звучали.

И Пушкин, и Лермонтов знали,

что будет коротким их срок.

 

Под плиты безвестных могил

в нерусском злосчастном засилье

ушли Гумилёв и Васильев

в расцвете сияющих сил.

 

Пусть кто-то свое голосит

и множит в ответ истерию,

мы знаем: Есенин убит

в бездонной войне за Россию.

 

Воспевшие отчий наш кров

с такой нерастраченной силой,

Цветаева, Кедрин, Рубцов…

О Боже, прости и помилуй!

 

Сердечным согреем огнем

их душ не погибших порывы —

пусть дышат и светятся в нём,

покуда на свете мы живы.

 

Неполный список

Россия, содрогнись!

Грибоедов — убит.

Пушкин — убит.

Лермонтов — убит.

Гумилев — убит.

Блок — доведен до гибели.

Есенин — убит.

Корнилов — убит.

Клычков — убит.

Приблудный — убит.

Ганин — убит.

Орешин — убит.

Хлебников — доведен до гибели.

Маяковский — убит.

Павел Васильев — убит.

Клюев — убит.

Цветаева — загнана в петлю.

Кедрин — убит.

Рубцов — убит.

Прасолов — загнан в петлю.

Передреев — доведен до гибели.

А кто процветал

последние тридцать лет? —

Известная четверка.

Аксиома самоиска...

Список не окончен.

 

В Елабуге на кладбище

Вот мы и встретились, Марина,

здесь, у раздвоенной сосны,

на русском кладбище старинном

в глуши татарской стороны.

 

Крестов желтеющие лица

скорбят, повернутые вспять...

Здесь так легко остановиться

и так непросто устоять.

 

Всё долгим временем покрыто,

всё тайну горькую хранит:

и глыба красного гранита,

и цепь, сковавшая гранит.

 

Темна могильная завеса,

ее не смею ворошить,

ведь даже книга из железа

не в силах тайну разрешить.

 

Стою один. Смотрю печально.

Ты не меня сюда звала.

Моя дорога не случайно ль

конец твоей пересекла?..

 

И как ни больно расставаться,

еще мы свидимся вдали,

тогда смогу я отозваться

на голос твой из-под земли...

 

Три свечи

Три свечи у меня на стене,

три огня неразрывно-священных.

В них сияют загадочно мне

три горящих души незабвенных.

 

Три поэта родимой земли,

несравненных, порой сумасбродных, —

и спасали меня, и вели,

как три ярких звезды путеводных.

 

С ними шел я по грустной стране,

знал бездомье, нужду и скитанье…

…Три свечи у меня на стене,

три волшебных огня в мирозданье…

 

Орхидеи для Татьяны

Владимир Маяковский в 1928 году, расставаясь в Париже с Татьяной Яковлевой, на гонорар от выступлений заключил договор с цветочной кампанией с условием, что каждую неделю курьер будет доставлять Т. Яковлевой самый красивый букет с орхидеями. Это продолжалось многие годы и после гибели поэта.

 

Годы сердце тоской заносят,

как последний концерт Чайковского…

Раз в неделю курьер приносит

орхидеи от Маяковского.

 

И течет безмятежным ходом

жизнь парижская у Татьяны.

После выстрела. Год за годом.

После давней на сердце раны…

 

Был он этаким сумасбродом,

от ее красоты немея…

Раз в неделю и год за годом:

«От Владимира орхидеи».

 

В годы смутные, роковые —

вспоминала мгновенья прошлые…

Чтобы выжить, в сороковые —

продавала цветы на площади.

 

И в стране, нам давно не близкой*,

русской щедростью память грея,

всё ей снился курьер с запиской:

«От Владимира орхидеи».

 

И не символ любви бессмертной —

этот жест бунтаря московского,

это слёзы тоски безмерной,

орхидеи от Маяковского.

* США.

 

Анатолию Аврутину

Нет Пушкиных… И Лермонтовых нет.

И нового Есенина не видно.

Анатолий Аврутин

 

Для всех времен поэты есть в России.

Некрасов, Тютчев, Маяковский, Блок…

Да, от бездушных лет анестезии

оберегает Русь всесильный Бог.

 

Перед духовной русской высотой

бледны, слабы поэты всей планеты.

Есть на Руси хорошие поэты.

В конце концов, мой друг, есть мы с тобой.

 

Глаза

Людской враждою ослеплённый,

застыл во мраке шар земной.

И вот природы иступлённой

глаза возникли предо мной.

 

Я закрывал лицо руками

от глаз её, как от огня.

Но воспалёнными зрачками

она глядела на меня.

 

О, слишком поздно я услышал

и слишком поздно разглядел

тот свет, в меня проникший свыше,

тот зов, что с уст её слетел.

 

Зрачки в меня глядят с укором,

я вижу: в них дрожит слеза,

когда, как перед вышним взором,

стою пред ней: глаза — в глаза.

 

* * *

Когда никуда не спешишь

и смотришь вокруг безмятежно,

приходит к тебе неизбежно

души просветленная тишь.

Когда никуда не спешишь…

 

Недвижны листва и вода,

спокойны и небо, и воздух,

и трав освежающий роздых

твои исцеляет года.

Недвижны листва и вода…

 

Как время течет сквозь тебя —

ты нервами чуешь и кожей,

с травой и с деревьями схожий,

любую былинку любя.

А время течет сквозь тебя…

 

Природа глазами цветов

глядит на тебя с удивленьем,

и ты неразгаданным зреньем

взираешь на чистый покров

природы с глазами цветов.

 

Ты, словно в гипнозе, стоишь

в своем созерцанье глубоком,

боясь оборвать ненароком

души просветленную тишь.

Ведь ты никуда не спешишь.

 

Корни

Деревья собираются в дорогу.

Они бы в тайном сговоре могли

в ночном тумане скрыться понемногу,

но корни их стремятся в глубь земли.

 

Какую непонятную тревогу

они забыть хотели бы в пути?

О, как деревья тянутся в дорогу!

Скрипя стволами, силятся пойти.

 

Их день и ночь безудержные ветры

зовут в свою раздольную страну,

они туда, склоняясь, тянут ветви,

но корни их уходят в глубину.

 

Им снится край светлее и просторней,

и шум листвы не умолкает в нем...

Но с каждым днем уходят глубже корни,

держась за землю крепче с каждым днем.

 

* * *

Как светлы березы на снегу!

Ветви блещут белой паутиной...

Может, в сердце я перед кончиной

образ только этот сберегу.

 

Как спокойно и легко в лесу!

Здесь уходят все мои печали.

Может, я с собой в иные дали

только это чувство унесу.

 

Пустоте унылой день за днем

придаем значенье мы безбожно

и упорно суете ничтожной

жизнь свою без грусти отдаем.

 

Всё бежим куда-то за толпой

в городском гудящем хороводе...

И когда последний час приходит —

чту навеки можем взять с собой?

 

Без труда со всеми я прощусь.

Но мелькнет в паденьи лист осенний...

За пределом жизни на колени

лишь пред ним я молча опущусь.

 

* * *

Эта весна мне как высшая милость —

к большей уже не взойду…

Мартовским солнцем душа обновилась.

Первая радость в году.

 

Мартовским светом глаза оживились,

воздухом влажным дышу.

В парке стволы у берез осветились…

И об одном лишь прошу:

 

Боже, оставь мне на дальние дали

свет белоствольных берез…

Чтобы в бессмертной душе без печали

я бы с собою унёс

 

в первых лучах ознобительно-синих

ранней весны окоём,

утренний шум голосов воробьиных

в голых кустах под окном…

 

* * *

Март за окном, а мне, как прежде, грустно.

Ну что ж, вот я и зиму пережил...

В вечернем небе пасмурно и пусто,

лишь лай далекий тишь разворошил.

 

Качает ветер сонные березы.

Унылый день метельной мглою смят.

Какие нам назначенные грозы

над головою вскоре прогремят?

 

Они взорвутся, может, слишком громко,

но я услышу всем своим чутьем,

как шелестит летящая поземка

под одиноким тусклым фонарем.

 

И мне для сердца большего не надо.

Пусть под окном трепещет вербы куст.

В моей судьбе мне все же есть награда —

вот эта тишина и эта грусть...

 

* * *

Грусть свою до донышка

я испил давно.

Мартовское солнышко

брызнуло в окно.

 

Уж душа не чаяла

взмыть под небеса,

а гляжу — оттаяла,

осветлив глаза.

 

Долго ли угрюмости

надо мной кружить?

Мне опять, как в юности,

захотелось жить.

 

Ранний свет

Позвонил знакомой: «Видишь — март.

Мы о нём мечтали в декабре…

Даже если у весны фальстарт, —

всё теплей, светлее на заре…»

 

«Мы дожили… — говорит в ответ. —

Мне теперь не страшно по ночам…»

И спешит, струится ранний свет

к нам, как ранний пастырь в ждущий храм.

 

Скоро в роще застрекочет дрозд,

одуванчик первый зацветет…

А пока в России строгий пост,

и душа иного света ждет.

 

«Вот и я, — она сказала мне, —

жду, как в стылом доме сирота,

с каждым ранним светом по весне

воскресенья жизни и Христа…»

 

* * *

Под весенним дождем я брожу день за днем,

не грустя, не жалея уже ни о чем.

И плывет над асфальтом апрельских аллей

аромат распустившихся тополей.

 

Первой ласковой зеленью полнится взгляд.

Но глаза любоваться весной не хотят.

Непонятной тревогой взволнована грудь.

Даже ночь не снимает смятенья ничуть.

 

Может, это расшатаны нервы совсем —

я себя не могу успокоить ничем.

И бреду словно тень в беспокойстве своем

под весенним, под нежным, под тихим дождем…

 

Апрельская метель

Апрель закончился метелью.

Какой-то странный был апрель…

В ответ всеобщему смятенью

купалась в зелени метель.

 

В траве, в черемухе, в тюльпанах,

в грачиных гнездах и в ручьях…

Свернулись листья на каштанах…

А я мечтал о соловьях…

 

В окне металась непогода,

но было мне совсем не жаль,

что среднерусская природа

апрель сменила на февраль.

 

Что небо хмарью вновь затмилось,

а лужи — коркой ледяной,

что прежней грустью осветилась

душа, объятая весной…

 

Зима махала мне прощально,

свой белый скорый путь стеля…

И снег летел горизонтально,

летел в апрель из февраля…

 

* * *

Я дожил до весны,

до тепла, до травы, до листвы.

Снова птицы поют

надо мной в пробудившемся парке.

Устремляется взгляд

в глубину золотой синевы,

и ласкается май —

озорной, ослепительно яркий.

 

Жизнь еще не прошла.

Белый свет наполняет глаза.

Сердцу дорого всё,

что цветет, зеленеет и дышит.

Даже города гул

и железных машин голоса,

омертвев, отошли,

их мой слух отрешенный не слышит.

 

Тополей аромат

Над ожившей аллеей висит.

Тянет ветви ко мне

молодое кленовое племя.

Бузина зацвела.

И вот-вот соловей засвистит.

И забудет душа

боль свою на какое-то время…

 

Время чуда

И опять расцветает сирень,

и опять приближается лето…

Что ж в глазах моих прячется тень

от весеннего яркого света?..

 

Этим дням просиять суждено

так сиренево, так белопенно!..

Время чуда… Но что же оно

так до слёз невозможно-мгновенно?!

 

Лишь успеть бы вдохнуть благодать

непостижной любви дуновенья…

Да, конечно же, стоило ждать

целый год этих дней упоенья.

 

И останется лишь — заглушить

все в глазах неминучие тени,

лето, осень и зиму прожить,

чтоб увидеть цветенье сирени…

 

* * *

И опять расцветает сирень…

Май 2024 г.

 

Канул год… Вновь весна, и сирень…

В жизнь мою это чудо вернулось.

И в глазах прошлогодняя тень,

как тогда, на мгновенье проснулась.

 

Тень от зыбкости нашей весны,

тень от слишком короткого чуда.

И при встрече — кому-то видны

глаз усталость и сердца остуда.

 

И стекает слеза невзначай

от красивых мелодий с экранов…

Но — поющий сиреневый май!..

Но — бутоны роскошных тюльпанов!..

 

И всей грудью дышу в майский день

влажным воздухом, в лето влекущим…

Даст ли Бог мне увидеть сирень

через год в этом сквере цветущем?..

 

* * *

Отцветая снежно,

в майский теплый день —

слышишь? — дышит нежно

белая сирень.

 

Помнишь, в буйстве цвета —

наш весенний сад?..

Словно было это

целый век назад…

 

А ведь было! Было…

Всё в душе цвело…

Только вот забыл я,

сколько лет прошло…

 

Ты глядишь устало

из-под тёмных век…

В этом сквере старом

снится прошлый век…

 

Чуть заметно тает

чудный майский день…

Слышишь? — опадает

белая сирень…

 

* * *

Трели птиц в лесу слышны,

дни длинней, короче тени…

Мимолётны и нежны

сны цветения сирени.

 

Этой ласковой весной

не хочу жалеть о прошлом.

Лучше помнить нам с тобой

о недолгом, но хорошем —

 

о таких же звучных днях

наших бережных свиданий,

о полночных соловьях,

о словах смешных признаний…

 

О мгновенной, как весна,

в жизни хмурой, в доле мглистой

в синей вазе у окна

ветке нежной и душистой…

 

* * *

И сирень, и каштан расцвели под окном,

значит, жизнь повернулась на лето.

Я запью эту радость печальным вином

горьковато-усталого цвета.

 

Отчего же не радует больше весна?

Что случилось во мне и в природе?

На каштанах и вишнях цветов белизна —

весть о скорой ненастной погоде.

 

Обесцветит ненастье сиреневый куст,

лепестки разлетятся по свету.

Снова сердце сожмет непонятная грусть —

значит, время приблизится к лету.

 

В тополиной метели осветится взгляд,

устремленный в небесную просинь.

И глядишь — одуванчики вдруг отгорят…

Значит, жизнь повернется на осень…

 

* * *

Осторожный май-обманщик

ярко вспыхнул и потух.

Отгоревший одуванчик

нежно сбрасывает пух.

 

Отцветает медуница.

Зорька ранняя — красна.

Это, словно Феникс-птица,

промелькнула вновь весна.

 

Чуть гудит в потоке света

жизни тонкая спираль…

Куст жасминный дышит в лето…

И весны, как прежде, жаль…

 

* * *

Весна проходит как мгновенье,

как бредни юности беспечной,

нам оставляя в утешенье

жасминный цвет недолговечный.

 

Весна приходит чуть приметно,

зато уходит бесшабашно,

оставив в небе предрассветном

вечерний блеск зари вчерашней.

 

Весна уходит не прощаясь,

но оставляя в сердце чувство

необъяснимого, как счастье,

едва не сбывшегося чуда…

 

Уход весны

Вот и вновь отцвели одуванчики,

май дождливый идёт под уклон.

Жаль его… А в нагрудном карманчике

сладко дышит сирени бутон. —

 

Расцвела запоздало, расщедрилась

под ветрами промозглой весны…

А весна на прощанье прищурилась

от своей хладнокровной вины.

 

Пару дней поздним солнцем погреется

и под птичий вернувшийся звон —

на июньском гулянье развеется

и уйдёт, как загадочный сон…

 

Скоро…

Как быстро сирень порыжела!..

И с ней истончилась весна.

И даже рябина успела

цветы обронить у окна.

 

Ну что же так быстро, так рано!..

Мгновенен сиреневый срок…

С подвявшего стебля тюльпана

последний опал лепесток…

 

Сердечную грусть утишая,

и рад я, и тут же не рад

вдыхать с истечением мая

отцветшей весны аромат.

 

Но небо еще — лучезарно!

И листья еще — шелестят!

…И скоро, но всё же не завтра

приблизится новый сентябрь…

 

* * *

Дни — мгновенные, как зарницы…

Может времени не остаться

одуванчиками налюбиться

и сиренью налюбоваться.

 

Этот сладостный миг в природе

не сравнится ни с чем, и всё же

жизнь, любовь и весна проходит…

Мы и сами проходим тоже.

 

Где могло бы чуть-чуть взгрустнуться,

мне придется застыть тоскливо…

Да, весна и сирень вернутся,

к нам вернутся, пока мы живы.

 

Мы сгорим навсегда, и всё же

кто-то новый наш свет восполнит.

По весне мы вернемся тоже

в тех, кто любит, кто ждет и помнит…

 

* * *

Вот и стало явью лето красное!

День иль два — и зацветет жасмин.

Небо нынче — золото-атласное.

Я под ним сегодня — не один.

 

Словно два блестящих синих зайчика,

взрослой дочки ясные глаза.

На ее красивых тонких пальчиках

голубых колечек бирюза.

 

Закружит, завьётся, заметелится

тополиный воздух — только дунь.

По газонам белым пухом стелется,

словно снегом, ласковый июнь.

 

В бирюзовых, в хрупких, тонких пальчиках

весь восторг, вся нежность бытия…

…Белые головки одуванчиков,

словно жизнь отцветшая моя…

 

Вопреки

Может, еще возвратится ко мне

лето земное…

31 августа 2023

 

Ну вот оно и возвратилось…

Ну вот оно и возродилось,

моим сомненьям вопреки —

души пленительное лето,

живая связь тепла и света,

игра сияющего цвета

поляны, озера, реки…

 

Зимою, помню, тосковалось —

еще так много оставалось

морозных и метельных дней…

И цвет полей угрюмо-серый,

и небеса тяжелой сферой

гасили свет в душе моей.

 

Казалось, вечно будут длиться

зима и снег. Не возвратится

ко мне полей душистый цвет…

Казалось, круг друзей порвался…

Казалось, мир земной распался

и как-то слишком исчерпался

огонь в глазах последних лет…

 

Но дни иссякли, как ни странно…

Весна промчалась интриганно,

как миг, как сон, как крыльев взмах…

Лесные трели пробудились,

и, возродившись, возвратились

и круг друзей, и свет в глазах…

 

Души пленительное лето,

живая связь тепла и света,

игра сияющего цвета

поляны, озера, реки…

Рассвет, врывающийся звонко,

родная песня жаворонка

и в небо взгляд из-под руки…

 

Тоске сердечной вопреки…

 

* * *

Теплом повеял первый летний день.

В тенистом парке отцвела сирень.

Застыл уныло белый одуванчик —

вчера горящий, солнечный обманщик.

 

Ольха роняет шишки над прудом,

вода сияет золотым огнем.

И небо, словно всё заране знает,

наш мир земной безмолвно созерцает.

 

И сам я сердцем знаю наперед,

что скоро в парке липа зацветет,

жасмин тропу наполнит сладким духом

и тополя осыплют землю пухом.

 

Вот так и небо знает, сколько бед

нам пережить дано и сколько лет.

И звезды знают сроки неземные —

когда душа прозреет сны иные…

 

* * *

Первый летний месяц.

Сосен дух густой.

Не угрюм, не весел,

главное — живой.

 

Деловиты птицы

в парке у реки.

Белки и синицы

кормятся с руки.

 

А давно ль до срока

мог крыла сложить

и просил у Бога —

до весны дожить?..

 

В зимней хмари — выжил

под своей звездой…

Бог меня услышал.

Я дышу листвой.

 

Проливного света

полон неба свод.

Первый месяц лета.

Переломный год…

 

* * *

Запахи лета, запахи лета!

Солнцем высоким земля разогрета.

К стеблям цветов прикасаюсь едва.

Дышит трава.

 

Воздух душистый всей грудью вдыхаю.

Взглядом полет мотылька провожаю.

После дождя на лужайке лесной —

пар голубой.

 

Что мы без хрупких и чистых растений?

Что мы без их ароматных цветений?

Словно последней отрады лишусь —

не надышусь.

 

* * *

Елене Сапрыкиной

 

Июньский лес и трели соловья…

По вечерам гуляю вдоль опушки,

чтоб хоть на миг сдалась печаль моя

под ливнем песен золотой пичужки.

 

Вот так из года в год, из века в век

журчит, свистит соловушка над миром.

А позабывший Бога человек

оброс железом, подлостью и жиром.

 

Но с дрожью откликается душа

на голос неземной певца лесного…

Стою и молча внемлю, чуть дыша,

и ничего не надо мне другого.

 

Цветов и трав дурманный аромат

манит от горьких мыслей отрешиться.

Среди сплошных трагедий и утрат

есть летний лес и сладостная птица…

 

* * *

Пой, соловушка! Лето пришло.

Жизнь земная еще не угасла.

Разлилось голубое тепло.

Песнь твоя бесконечно прекрасна.

 

Пой, соловушка! Ветер утих.

Вечер дышит густым ароматом.

Тайну мира никто не постиг.

Я в нее проникаю на миг

с этой песней твоей и закатом.

 

Славный лирник, влюбленный поэт!..

Словно ангельский голос мне слышен…

На Земле Богоизбранной нет

ничего вдохновенней и выше.

 

* * *

Летний вечер, и свист соловья,

и ко всенощной звон колокольный.

Осторожная радость моя

встрепенулась улыбкой невольной.

 

В темном парке — прохлада и тишь,

птичий щебет и зов соловьиный.

Тут всегда отрешено молчишь

на скамье под ветвистой рябиной.

 

Звон вечерний и трель соловья

слух лелеют, как райское пенье.

Только тут одинокость моя

обретает и смысл и значенье.

 

И сидишь, и молчишь, не дыша,

и в глазах замирает улыбка.

Только тут отторгает душа

то, что в жизни ущербно и зыбко.

 

* * *

Мне лето дарит солнечные дни,

травы, цветов и леса ароматы

и над рекой безумные закаты,

картинам фантастическим сродни.

 

Я ухожу в природу от людей,

от мерзких звуков, грохота и брани,

здесь после всех эстрадных завываний

душе спокойней, легче и светлей.

 

Плывут развалы белых облаков,

и теплый ветер нежно гладит щеки,

и на опушке леса дуб высокий

мне шепчет тайны прожитых веков.

 

Я разлюбил осенних листьев грусть,

и я хочу с зимой навек проститься.

К живым деревьям и к поющим птицам

однажды я уйду и не вернусь.

 

* * *

Облаков тёмно-синий сатин

и заката остылая алость…

Осыпается белый жасмин,

как недавно сирень осыпалась…

 

На ветру — лепестков снегопад,

словно сквер летней замятью вьюжит…

Всё бледней, всё туманней закат…

И дурманный густой аромат

на прощанье мне голову кружит.

 

В окруженье небесных светил

наша жизнь — миг скользящего света…

Не вчера ль я весну проводил?..

Далеко ли до проводов лета?..

 

В окруженье летящих машин,

пробуждая уснувшую жалость,

осыпается снежный жасмин,

как недавно сирень осыпалась…

 

* * *

В летнем небе — два белых крыла,

в сердце — замять от лёгких кручин:

лишь недавно сирень отцвела,

а уже опадает жасмин.

 

Порыжела трава на лугах…

Дай мне, Боже, прожить этот год

и с улыбкой в усталых глазах

встретить новый весенний восход.

 

И рябина уже отцвела.

Птиц не слышно в чащобе лесной.

В синем небе два белых крыла

всё кружат и кружат надо мной…

 

* * *

Зацвёл чубушник — молодой жасмин.

И сожалеть о прошлом нет причин.

Оно шумело, пело и цвело,

оно иную жизнь себе нашло.

В той жизни мы красивы, веселы,

мечты и мысли всё еще светлы…

 

Цветёт чубушник… Сладкий аромат

заполнил сад и растревожил взгляд,

и я увидел ближе и ясней

ту белизну черёмуховых дней,

тот неумелый, первый, озорной

наш поцелуй под ласковой листвой…

 

Совсем немного летних дней пройдёт,

жасмин душистым снегом опадёт,

и, недвижимы, сонны и легки,

уйдут в иные сферы лепестки.

Там ничему былому не истлеть.

Не надо нам о прошлом сожалеть.

 

Цветёт жасмин, и облетает цвет…

Изменчив мир в движении планет.

Текут столетья, и бежит река.

Жизнь коротка и вечна у цветка.

Всё повторится в волнах новизны,

моим вискам добавив белизны…

 

* * *

И снова жасминная ласка

нисходит на жаркие дни.

Влечёт эта белая сказка

забыться в душистой тени.

 

Забыться, исчезнуть, остаться

в сердечном цветенье былом…

Как скоро придётся расстаться

с недолгим жасминным теплом!..

 

Соцветий манящие очи…

Вот-вот источатся они —

июньские светлые ночи,

горячие яркие дни…

 

И снова под вьюжные ласки,

сквозь хмурые снежные сны

взгрустнём о сиреневой сказке,

живя в ожиданье весны…

 

* * *

Первый месяц прохладного лета…

На полдня затяжные дожди…

Но для сердца важнее не это,

а лишь то, что нас ждёт впереди.

 

Отцветает жасминная радость…

И шиповника цвет облетел…

Но больней и обидней гораздо

то, о чём ты сказать не успел.

 

Что томилось в душе и скрывалось

от себя, от чужих и родных,

что дрожанием век отзывалось

на холодность очей дорогих.

 

Дай-то Бог, чтоб оно не напрасно

бередилось в тебе средь людей,

чтоб с течением дней не угасло

это главное в жизни твоей.

 

Дай-то Бог, чтоб до срока осталось

этих дней и желанья в груди,

чтоб созрело оно и сказалось

потеплевшим очам впереди…

 

…Вот и влажный июнь отлетает,

как его ты продлить ни хотел…

В тёмном сквере жасмин опадает,

и шиповника цвет облетел…

 

* * *

Белая акация в сквере городском

тихо осыпается медленным дождем.

 

На траве в сиянии золотых лучей

мирно чистит перышки стая голубей.

 

От акаций стелется бесподобный дух,

и порхает в воздухе голубиный пух.

 

Вспоминать не хочется ни о чем другом

благодатным вечером в сквере городском.

 

* * *

Месяц второй. Облетает жасмин

в жарких июльских лучах Подмосковья.

Странной и светлой наполнен любовью

взгляд мой сегодня без всяких причин.

 

Ах, отчего, не пойму я и сам

взгляд мой любви преисполнен и света,

ласки вечерней срединного лета,

нежности к белым померкшим цветам?

 

Нет никаких объяснимых причин…

Огненный диск опускается в реку…

Сад источает зелёную негу…

Снегом траву осыпает жасмин…

 

Давнее что-то очнулось в крови…

Дивная песня пришла издалече…

Кто объяснит, отчего в этот вечер

света исполнен мой взгляд и любви?..

 

Июль. 2021

Опал жасмин — душистая краса,

И, пожелтев, трава пересыхает.

Гремит пустая душная гроза.

И нет дождя. И будет ли — бог знает.

 

И нет нигде спасенья от жары,

и надоел, как мухи, пух летучий.

И ждём уже той благостной поры,

когда сольются облака и тучи…

 

В квартирах тенью штор скрываем свет,

со знойным днём мечтая разлучиться.

Всё ждем того, чего сегодня нет

и что назавтра, может быть, случится…

 

* * *

В полях июльским летом

брожу, нетороплив.

Любуюсь белым светом

и радуюсь, что жив.

 

С тоскливым придыханьем

смотрю на облака,

с любовью — на порханье

шмеля и мотылька.

 

Милы глазам, как дети,

и шмель, и мотылёк…

Всему на этом свете

свой Богом данный срок.

 

Живой лазурью летней

в вечерний этот час

любуюсь, как в последний,

неповторимый раз...

 

* * *

Лето мое долгожданное,

птицы лесные поют,

время безмерно желанное,

сердца любимый приют.

 

Смотришь на небо — и хочется

жить, никуда не спеша,

в травах июльских ворочаться,

воздухом сладким дыша.

 

Господи, что ж мы наделали

с жизнью, с природой, с собой?

Красными были и белыми

под золотой высотой...

 

Мало казалось нам радости

озера, леса, реки...

Хватит на всех этой малости

черным делам вопреки.

 

Солнце в пруду отражается,

сокол над полем кружит,

тихо деревья качаются,

тихо листва шелестит...

 

Утро отраднопрохладное

свежестью дышит в окно.

Лето мое ненаглядное

взгляд веселит, как вино...

 

Июльский вечер

Солнце красное зашло.

Гаснет день за сеткой тюля.

Дарят зыбкое тепло

вечера в конце июля.

 

Жизнь еще не истекла…

Золотое лето длится…

Отложить бы все дела

и на склоне лет влюбиться…

 

Дышит тёмная вода.

Зазывает тёплый вечер…

И скамейка у пруда

ожидает чьей-то встречи…

 

* * *

Макушка лета. Время золотое.

Им, словно детством, дорожит душа.

Идёшь в поля, в пристанище покоя,

и до заката бродишь не спеша.

 

Благоухают ароматом травы,

жужжат шмели, мелькают мотыльки…

От суеты и от недоброй славы

в полях спасаюсь, в парках, у реки…

 

Себе внушаю: помнить зла не надо.

Смотрю, как блещет алый небосклон.

Июльский вечер. Нежная прохлада.

И отдалённый колокольный звон…

 

* * *

Июльский полдень, половина лета.

Сияет солнце в синей высоте.

Цветы в полях под океаном света —

любовь Творца к тончайшей красоте.

 

Предназначенье нашей жизни бренной —

не объяснить, не разгадать вовек.

Есть два созданья высших во Вселенной,

Божественных — цветок и человек.

 

Волнует высь упругими лучами

природы летней трепетную кровь.

В сиянье поля нежными цветами

Бог выражает нам свою любовь.

 

И если в ком-то мы души не чаем, —

волненье дышит и у нас в крови.

Даря цветы, друг другу мы вручаем

частицу той Божественной любви.

 

* * *

Отцветает последний жасмин

и шиповника цвет облетает…

Мне из летних природных картин

эта — в сердце всегда западает.

 

Значит, лето пошло на закат,

и смятение — всё вероятней,

и последний кустов аромат

всё нежнее и всё невозвратней…

 

Как прощальная чья-то ладонь

прикоснётся к запястью незримо,

словно жизни закатный огонь

истончается необратимо…

 

Аромат над жасминным кустом

так пьянящ этим вечером летним…

И не хочется думать о том,

что и вправду он будет последним…

 

* * *

Как жалко летнего тепла!

Оно и коротко, и зыбко.

Июля яркая улыбка,

неторопливый плеск весла…

 

Цветы, цветы… Вечерний свет…

Высоких лип густые тени…

Влюбленных поцелуйный бред

и женщин смуглые колени…

 

Истает этот нежный день,

иссякнет трав благоуханье,

плаксивых туч немая тень

загасит озера сиянье.

 

И долгий холод, серый цвет

откроют нам свои объятья.

И клину белому вослед

с былой тоской взгляну опять я…

 

Анютины глазки

Уходит июль, приближается август,

но дни всё ещё и длинны, и теплы.

И что ж в этот раз я на память оставлю

о ласковых днях, что глазам так милы.

 

Горячую сласть этой бережной ласки?

Рябинные кисти, влекущие взгляд?..

А в сквере на клумбе анютины глазки —

глаза голубые — на солнце горят.

 

Анютины глазки не рвут для букета,

лишь радуясь тихо их нежной красе.

Дарить их, судачат, — плохая примета.

Но, глядя на них, улыбаются все.

 

В кого до безумства влюбилась Анюта?

Иль это Виола влюбилась — не суть…

Забылась той давней легенды причуда

и сердце уже не пугает ничуть…

 

Уходит срединное милое лето,

лучи золотые текут с высоты…

Когда дни мои затеряются где-то,

взгляните с любовью на эти цветы…

 

* * *

В конце июля птицы не поют —

у них птенцы растут, им не до пенья.

Прошла пора душистого цветенья —

леса плоды природы раздают.

 

В природе крепок нравственный закон —

теченье жизни продолжать и холить.

Но человек сумел себе позволить

в пустой игре поставить жизнь на кон.

 

И день за днем безумная игра

идет за право беспредельной власти.

В сердцах кипят убийственные страсти.

А во дворах играет детвора.

 

Весь мир игра способна разметать,

и только шаг до полного крушенья…

В конце июля птицам не до пенья —

птенцы у них готовятся летать.

 

* * *

Сгоревший июль — как иссякшая зрелость.

Остывшее сердце спокойно стучит.

Но яблок на ветках обманчива спелость:

сорвёшь и немного надкусишь — горчит.

 

И всё же на клумбах подвяли соцветья,

и в тихом пруду зарябила вода…

Так в мире подлунном сгорают столетья.

Так в жизни по сердцу проходят года.

 

Как ливень негаданный, август нахлынул,

как жалость нежданная в близких глазах…

Но клеверный дух нас еще не покинул,

и воздух аллей цветом липы пропах.

 

Еще целый месяц небесного света!

Как бережной жизни, как новой любви…

В объятьях зеленого, теплого лета —

то ль в бархатной нови, то ль в нежной нови…

 

* * *

…И этого лета сточился июль.

И в небе всё меньше прозрачного света.

«Не хмурься глазами и плеч не сутуль, —

шепчу я себе. — Не окончилось лето…»

 

Да, август без спроса вступает в права,

и птичье в лесу уж не слышится пенье…

Но долго еще не уйдет ощущенье

с природой и с дышащей жизнью сродства.

 

Оно от тоски и тебя защитить

поможет, осенним огнём опалимо…

Его ты запомни на целую зиму,

чтоб остро душою весной ощутить.

 

Прекрасно оно, ощущенье сродства.

Не выжить тебе без него, как без хлеба.

В нём этого лета трава и листва,

и чудного вечера синее небо…

 

* * *

Ушел июль, и лето — на закате,

короче дни, прохладней вечера.

Я не жалею больше об утрате

бессонных гроз, гремевших до утра.

 

Прошедших лет не повернуть обратно.

Зеленым листьям суждено истлеть.

И обо всём, ушедшем безвозвратно,

довольно мне грустить и сожалеть.

 

Всё на земле уходит и проходит.

И скоро листья с ветром улетят.

Лишь облака и звезды в небосводе

на нас глазами вечности глядят.

 

Но верю, вновь зерном нальется колос,

цветок опавший снова расцветет,

и этот Божий дар — мой грустный голос

средь облаков и звезд не пропадет.

 

* * *

Лето, лето… Как быстро… Как странно…

Вот уж август стучится в окно…

Излилось, отшумело нежданно

дней моих золотое вино.

 

Лето, лето — короткое счастье,

ненаглядность внезапной любви,

глаз горенье и сердца ненастье,

и хмельная весёлость в крови.

 

Как бы ни было пыльно и жарко,

не боюсь я горячих лучей.

Лето, лето… Как скоро… Как жалко…

Август — месяц холодных ночей.

 

Ну останься еще хоть немножко,

на щеках мне морщины расправь…

Лето, лето, присядь на дорожку

и надежду на встречу оставь…

 

* * *

Август, август, зачем же так скоро?..

Ведь еще не настала пора…

Сонной тенью немого укора

загустели твои вечера.

 

Август, август, озёрная свежесть,

дрожь листвы на опавших цветах…

Мы, мой друг, замечаем всё реже

прежний блеск в приземлённых глазах.

 

То ль с тобой мы своё отлетали,

хоть в душевных порывах — легки,

то ль полей поседевшие дали

слишком стали для нас далеки…

 

И не манит спокойного взора

золотая заката игра...

Август, август, зачем же так скоро?..

Ведь еще не подходит пора…

 

* * *

Август, август, зачем же так скоро?

ведь еще не настала пора…

2017 г.

 

Август, август, осталось немного

жизни, лета, тепла, тишины…

На границе последнего срока

мне нездешние звуки слышны.

 

Тёплый ветер, вечернее солнце,

предзакатная бледная синь…

Пахнут мёдом смолистые сосны,

спелой горечью дышит полынь.

 

Август, август, припомни, давно ли

нам казалось: еще не пора…

Вдаль звало поседевшее поле,

так пьянили твои вечера…

 

Всё пройдёт, как цветастое лето.

Но останется свет этих строк,

да от красной листвы бересклета

на душе чуть остывший ожог…

 

* * *

Дождь шуршит в полусне предрассветном,

в полумгле предосенних ночей…

Дни, как листья, срываются ветром.

Август — месяц сезонных дождей.

 

Всё казалось: так много, так много

ясных дней у меня впереди!..

Глядь — туманит сентябрь у порога,

шевеля сожаленье в груди.

 

Ах, сентябрь, то ли сердца усталость,

то ль остывшая чувственность глаз

навевают щемящую жалость

ко всему, что мне мило сейчас:

 

к дождевому шуршанью рассвета,

к шелестенью зелёных ветвей,

к нежной хрупкости музыки лета

в этот месяц сезонных дождей…

 

* * *

Мы останемся в августе этого лета,

не уйдём никуда мы с тобой из него.

В нём одни ото всех затеряемся где-то

и не встретим уже из других никого.

 

Пусть другие уходят осенней дорогой,

безвозвратной дорогой в сентябрьскую муть.

Мы останемся здесь, у реки неглубокой,

где наш старенький дом покосился чуть-чуть.

 

В нашем августе липы цветут голубые,

еле слышно шуршит красно-синий кипрей…

…Что-то громко крича, мы с тобой, молодые,

нам на встречу бежим из росистых полей…

 

Взявшись за руки, в ярких огнях иван-чая

мы бежим и кричим… Но для нынешних нас

август, в сонной реке предзакатно играя,

наши чувства собой до конца заполняя,

стал реальным, единственным светом сейчас.

 

Будут сны нам нашёптывать травы густые,

утишая на сердце тревогу и страх…

Будут листья над нами лететь золотые,

и дожди, и снега — мимо нас в небесах…

 

* * *

Непривычно холодное лето,

то ли снег, то ли пух с тополей…

И от ярких цветов бересклета

хоть немного, а как-то теплей.

 

Хоть немного, а как-то светлее

под ненастьем блуждающих туч…

В тёмном парке беззвучны аллеи,

а ведь был он несметно певуч…

 

И почудилось мне, будто лето

стороной мимо нас протекло,

незаметно развеялось где-то,

растеряв безвозвратно тепло.

 

На аллеях безлюдно-безгласных

ранней осени столько примет…

И как отсвет предчувствий неясных

краснолистный цветёт бересклет…

 

* * *

Предосенняя нежная тишь…

Нет, не может окончиться лето…

Ах, душа, скоро ты воспаришь

к океану несметного света.

 

Золотая тоска вечеров…

Нет, не верю, что лето уходит…

С долгой песней холодных ветров

где-то близко зима хороводит.

 

Август ласковый, солнечный весь,

ярко-жаркий, как цвет бересклета…

Ах, душа, ты запомни, что здесь

было это короткое лето…

 

* * *

Скоро листья начнут опадать —

неизбежной досады примета.

И в последнем дыхании лето

нам подарит тепла благодать.

Скоро листья начнут опадать.

 

Не спеши, летний день, не спеши.

До заката немного осталось.

Посидим предосеннюю малость

в истончённой зелёной тиши.

Не спеши, летний день, не спеши.

 

Вспомним, как угасала сирень,

как жасмин опьянял ароматом,

как над полем, цветеньем объятом,

жаворонок звенел целый день.

Вспомним, как угасала сирень…

 

Так с тобою угаснем и мы —

чтоб вернуться живительным светом

долгожданным улыбчивым летом

после хмурой мертвящей зимы…

Так вернёмся, угаснув, и мы.

 

* * *

Вечер дождливый, холодный, немой,

вечер последний минувшего лета.

Сколько уже их прошло надо мной!

Сколько осталось в неведомом где-то?..

 

Чья-то душа отлетит без следа,

кто-то вздохнёт, не дождавшись ответа,

и незаметно уйдёт в никуда

вечер последний угасшего лета…

 

Лето земное

День передумал свой круг завершать,

скованный красным огнём бересклета…

Что-то мне стало труднее дышать.

Кончилось лето.

 

Время стоит, зацепившись за край

дня колыханья, тепла угасанья…

Снова я лету сказал не «прощай»,

но — «до свиданья».

 

Сколько б ни властвовал этот закат,

осень с рассветом очнётся, как прежде.

Время усталости, время утрат.

Время надежды.

 

Вечер сгорает в холодном огне,

яблоко хочет упасть наливное…

Может, еще возвратится ко мне

лето земное…

 

* * *

Вот и всё: отсияло, отпело,

отгуляло оно, отцвело,

наше лето… Нежданно, несмело

время сумрачных дней подошло.

 

Что ж так жалко тепла и цветенья?..

Всякий раз эта грусть… Каждый год…

Друг ты мой, словно в это мгновенье

жизнь являет нам скорый уход.

 

Но как ни было б жалко и грустно,

вся природа — живая душа,

в ней и жизнь, и любовь безыскусна,

льются токи ее не спеша.

 

Мы проводим иссякшее лето,

скажем «здравствуй» осенним дождям,

вступим в рощу багряного цвета,

как в украшенный золотом храм.

 

Вот уж ночи темны и дождливы,

вот уж речка успела остыть…

Но за то, что на свете мы живы,

будем мир этот Божий ЛЮБИТЬ.

 

* * *

…Надо бы всё же хоть малость

сердцу надеждой помочь…

Лета последняя жалость…

Осени первая ночь…

 

Что это было? Давно ли?

Жизнь или месяц назад?

Снова сердечные боли

будет лечить листопад.

 

Неба высокая ясность

долгим сменилась дождём…

Этих стихий сопричастность

я ощущаю с трудом.

 

Вспомню на миг чью-то нежность,

чьей-то печали слезу…

Только ночей безутешность

прошлой слезой не спасу…

 

Как это было? Давно ли?

Век или месяц назад?

Выход из нервной неволи

снова найду наугад…

 

* * *

Время лету прощаться с землёй.

Отцвело, отсияло, отпело…

Неотступное время приспело

певчим птицам смешаться с зарёй,

улетая от нас на юга —

за турецкое жаркое море.

С нами вьюги, морозы, снега,

как с родными, обнимутся вскоре.

Мы, как прежде, полюбим метель,

мы певцов позабудем крылатых.

И зачем у реки на закатах

так тоскливо кричит коростель?..

 

* * *

Уходящее лето — прекрасно.

Неизбежная осень — светла.

И, наверно, жалел я напрасно,

что сирень под окном отцвела.

 

Столько цвета кругом, столько света

в сентябре — и в полях, и в лесах!

А улыбки минувшего лета

у прохожих застыли в глазах.

 

И о чём сожалеть, в самом деле?

В этом свете — своя благодать.

И не хочет сентябрьская зелень

с вековечных дерев опадать…

 

* * *

Ушла жара, и закатилось лето,

как чья-то жизнь, похожая на сон.

Прохладный вечер — стойкая примета

того, что шум осенний предрешён.

 

Он где-то рядом, хоть еще не слышен,

еще легки, прозрачны облака,

безмолвный лес, как прежде, неподвижен,

вода в пруду бесплотна и гладка.

 

Но сроки вышли. Огненное лето

нам навсегда запомнить суждено.

Оно, быть может, яркая примета

иных времен, стучащихся в окно…

 

Проводы

Только день прошёл, но помню смутно,

чем вчера я сердце утешал…

Было зябко мне и неуютно,

я в дорогу лето провожал.

 

И оно ушло бесповоротно

в непроглядный сумрачный туман.

И шумели сосны беззаботно,

и молчал небесный океан.

 

А сегодня вечер грустно-светел,

в парке пруд сияет, как стекло.

И никто, как будто, не заметил,

то что лето вновь от нас ушло…

 

* * *

Ну вот, я пережил и это лето.

Теперь и осень как бы пережить...

Пусть за окном померкшим до рассвета

унылый дождик будет моросить.

 

Пусть ничего кругом не происходит,

дожди и ветры пусть одни шумят.

Для сердца есть покой в плохой погоде,

когда ничем не растревожен взгляд.

 

Пусть за окном дрожит и гнется ива

под хмурым небом, от дождя темна.

Над ней ворона пусть летит лениво,

и лишь не шелохнется — тишина.

 

Когда осточертеет все на свете

и станет все таким ненужным тут,

лишь ива за окном, лишь дождь и ветер

покинуть эту землю не дадут.

 

* * *

Поле щедрым светилом согрето.

Ветер веет нежданным теплом.

И сентябрь — продолжение лета.

Но желтеет каштан под окном…

 

Видеть солнце — сердечная радость.

День и этот уйдет не спеша.

Ласка глаз, губ некрашеных сладость…

Но исполнена грусти душа…

 

Звездный мир и прекрасен, и вечен.

И к себе манит он неспроста…

Путь к высокой мечте бесконечен.

Но дорога судьбы прожита.

 

А с небес — столько теплого света!

Мы идем по траве босиком.

Но сентябрь — окончание лета.

И каштан порыжел под окном…

 

* * *

Подруга дней моих суровых…

А.С. Пушкин

 

Сентябрь уж наступил, а парк еще зелёный,

и жёлтые цветы по-летнему горят.

Но бледной краснотой уже покрылись клёны,

и с проседью уже березовый наряд.

 

Ну что тебе сказать, подруга дней суровых?

В истекший этот год запомним мы едва ль

всё ту же благодать весенних дней медовых,

осенних смутных дней обычную печаль.

 

Угасший этот год заполнит нашу память

не летней новизной, не благостью весны,

но криком черных птиц, пронёсшихся над нами,

обрушивших на нас дыхание войны…

 

Ну а еще тебе запомнится, наверно, —

на целый год вперёд — надтреснутый, живой,

с мелодией простой, записанной прескверно,

отправленный тебе эфирный голос мой…

 

* * *

Еще один сентябрь, еще одно прощанье

с мерцанием листвы, с теплом ушедших дней.

Все ближе, все слышней унылое звучанье

гудящих проводов и ветреных дождей.

 

Я медленно иду по опустевшей роще,

и сладкая печаль переполняет грудь.

Я знаю, надо жить безропотней и проще,

не плакать ни о чем и не жалеть ничуть.

 

Прошедшее мертво, но в памяти тревожной

оно, как смутный сон, глаза туманит мне,

трепещет на ветру былинкой придорожной,

шумит ночным дождем, блестит в чужом окне...

 

Привычное уму коротких дней теченье

стремится изменить природы ясный лик.

О, как бы я хотел унять земли вращенье

хотя б на полчаса, на пять минут, на миг...

 

Далекий добрый друг, коль сможешь прикоснуться

к моим словам душой, бредущей наугад, —

тоску не береди, к тебе еще вернутся

и запах трав лесных, и буйный листопад.

 

Не стоит сожалеть о промелькнувшем лете,

оно еще не раз ворвется в жизнь твою.

Но каждый первый луч, блеснувший на рассвете,

прими как Божий дар на гибельном краю...

 

* * *

Сентябрь — всегда прощанье,

сентябрь — всегда звучанье

минорных, тихих струн…

Роняет мне на плечи

листву и что-то шепчет

поникший вяз-молчун…

 

И был бы мир скучнее,

бесчувственней, беднее,

как без любви рассказ,

когда б с листвой прощанье

и грустных струн звучанье

не пробуждались в нас.

 

Пусть в мир приходит осень!

Она нужна мне очень,

как этот вяз-молчун…

И пусть она — прощанье

и тихое звучанье

души минорных струн…

 

* * *

Продержалось тепло до конца сентября.

Засиделось усталое лето.

Я подумал, что жизнь пронеслась не зазря.

И невольно поверилось в это.

 

Не зазря проскакали шальные года,

не зазря были странные встречи,

и хмельная вражда, и лихая беда,

и печали, пригнувшие плечи…

 

И большие потери, и сердца надлом,

и к любимым губам прикасанье…

…А небесный сентябрь синеоким теплом,

уходя, одарил на прощанье.

 

Краснолистные клёны под солнцем горят —

дар и сердцу, и взгляду отрадный.

Но — мгновенье —

и влажный, сплошной листопад

заметёт этот сон ненаглядный...

 

* * *

Туман прозрачный над прудом,

сентябрьский нежный вечер,

березка в платье золотом

и свет, который вечен.

 

Свое последнее тепло

роняет шар прохладный.

Хоть на мгновенье, но светло

в душе, в судьбе нескладной.

 

Воды и неба бирюза,

и, Божеством отмечен,

слезит померкшие глаза

тот свет, который вечен.

 

* * *

Снова сердце радо зареву заката

и лесной рябины перезревшим кистям.

И опять бесцельно я бреду куда-то

по опавшим листьям, по опавшим листьям.

 

Дни уходят в вечность. Где-то ждет расплата.

Кто-то вслед с ухмылкой смотрит взглядом лисьим.

Но всю жизнь с надеждой я бреду куда-то

по опавшим листьям, по опавшим листьям...

 

* * *

Листья этого года лежат на земле...

А давно ли — о вечном шептали?..

Как звенели и пели о синем тепле,

как они на ветру трепетали!

 

Я по красным и желтым — ступаю по ним,

прохожу, как по углям горячим.

Вот и мы, точно листья, уйдем, облетим,

станем дымом и пеплом бродячим.

 

Что запомнят про нас через тысячу лет?

Чем мы будем? — золой из-под снега.

Отлетает наш век, мы уходим под снег,

люди этого века.

 

Но играют еще лепестками огня

в серой хмари небесного свода

и тоску бередят, и волнуют меня

листья этого года...

 

* * *

Вечернее синее небо —

в последние дни сентября.

И гаснет, как свечка, заря…

Скажу по старинке — зоря,

певучей душе на потребу.

 

Вечерней густой синевой

осеннее небо объято…

И желтой полоской заката,

но только уже без возврата,

сжимается жизнь за спиной.

 

А небо вечернее сине,

и вечностью дышит оно.

И в нем, словно в старом кино

(из детства, забытом давно),

вся жизнь мне привиделась ныне…

 

* * *

В Голицынском парке скамейки пусты,

в Голицынском парке — прохлада.

На клумбах широких сгорели цветы

в багряном огне листопада.

 

Аллеи безлюдны, качели — тихи,

устало-безмолвны деревья,

стада облаков, как немые стихи,

спешат в ледяные кочевья.

 

И вновь я простился с травой и листвой,

и лету сказал «до свиданья».

В Голицынском парке над хмурой водой —

небес и тепла угасанье.

 

Стою над водой и не холодно мне,

и прежнего нет сокрушенья.

Угрюмому сердцу спокойно вполне.

Бесслезны души сожаленья.

 

Дорога осенняя жизни моей,

недолгие годы земные

и сумрак остывших, увядших аллей

сошлись и слились, как родные.

 

* * *

Что-то в мире случилось такое,

отчего защемило в груди.

Липа кроной шумит надо мною

золотых облаков посреди.

 

Листопад, предвечерье, прохлада…

В сонном парке тропинки темны…

Ах, душа, не кручинься, не надо,

мы ещё доживём до весны.

 

Но замри и прочувствуй мгновенье,

как в распахнутых детских глазах.

Клёнов красных в пруду отраженье,

ветра лиственный, шелестный взмах…

 

Кучевых облаков позолота,

светло-рыжая проседь берёз…

Мы не можем с тобой отчего-то

не любить эту землю до слёз.

 

* * *

Бабье лето в октябре,

золотое искушенье,

мельтешенье и смешенье

снов, застывших в янтаре.

 

Бабье лето в октябре.

Чудный осени подарок.

До озноба чист и ярок

синий купол на заре.

 

Бабье лето в октябре.

Все березы — огнелики.

На пруду сияют блики,

как на черном серебре.

 

В этой солнечной игре

листьев, неба, водной глади

отгорает осень ради

свадьбы сердца в октябре.

 

* * *

Ясная осень в конце октября,

золото позднего бабьего лета…

В тихом мерцанье вечернего света

рдеют рябины, приветно горя.

 

Но всё равно, как ни сладок глазам

купол небес тёмно-синего цвета,

лето прошло, ненаглядное лето,

сердцу дарящее жизни бальзам.

 

И, по опавшей листве проходя,

нежась в безветренных дней благодати,

взгляд от рябинной красы отведя,

голос я чувствую о невозврате…

 

Как об утрате всего, что прошло,

что, словно лето, угасло, промчалось —

юность, улыбчивость, сердца тепло,

то, что любовью твоей величалось…

 

Ясная осень нежна и светла.

Сквером притихшим бреду и отцветшим…

Вот и опять вслед за летом прошедшим

кажется: жизнь безвозвратно прошла…

 

* * *

Осенний парк, осенний свет,

октябрь, круженье листопада…

И мне сейчас, на грусти лет,

другого времени не надо.

 

Остывший парк уходит в сон.

Прохлада. Тишь. Листвы шуршанье…

Янтарным сном заворожен,

огнем кленовым окружен,

лелею на сердце прощанье.

 

Игра цветастого костра…

Берез оранжевые свечи…

Прощанья светлая пора.

А значит, будет сладость встречи…

 

И мне сейчас на грусти лет

другого времени не надо.

Осенний парк, осенний свет…

Октябрь. Шуршанье листопада…

 

* * *

Пасмурный вечер, тяжелые тучи,

трепет листвы на кустах…

Нет, мне уже никогда не наскучит

серая муть в небесах.

 

Ветер и дождь в среднерусской природе

грустному сердцу нужней,

в этой холодной ненастной погоде

легче ему и вольней.

 

Взгляд мой оживший спокоен и светел.

Сладостно дышится мне.

Скоро и сам я как дождь и как ветер

буду в родной стороне…

 

* * *

Ночь небесным тёмно-серым сводом

взгляд мой хмурит, что-то говоря…

Даже этим безнадёжным годом

удалось дожить до ноября.

 

Удалось… Но этот темно-серый

свод небес возможно ль пережить?

Слишком жгучей, слишком жесткой мерой

спор с судьбой придется разрешить.

 

Первый снег запорошит усталый

дней моих бессильный, долгий бег…

И его накроет запоздалый,

равнодушный, сонный третий снег…

 

Предзимье

(Триптих)

 

I

Кузьминский парк, осенние аллеи,

октябрь янтарный, воздух золотой…

И с каждым днем всё крепче, всё пьянее

любимый, терпкий лиственный настой.

 

Но скоро схлынет этот дух морёный,

лишь первый снег закружит над землей.

До снега землю застилают клёны

цветной душистой мягкой простынёй…

 

II

Угрюмый сумрак накануне снега.

Лес в ожиданье холода и сна…

Вот-вот покров сойдет на землю с неба,

и в мой ноябрь вернётся тишина.

 

И месяц мой, и этот сумрак серый

опять, как прежде, дороги очам.

А шум листвы, уйдя в иные сферы,

меня тревожить будет по ночам…

 

III

Ноябрьский иней на траве,

морозной осени бесснежность,

в безбрежной неба синеве —

и высота, и безмятежность.

 

Как чудо — солнце в ноябре!

Весёлый щебет воробьиный…

В опавших листьях на заре,

как на чернёном серебре,

блестит предзимний нежный иней…

 

* * *

И в ноябре бывает солнце!

Как исцеленье хмурым дням…

Из туч сквозь узкое оконце

его лучи пробились к нам,

затрепетали, заискрились

на не сорвавшемся листе,

на льдистых лужах отразились,

на белой гладкой бересте,

в глазах прохожей незнакомки,

на улыбнувшихся губах…

И в набегающей позёмке

я не спешу ускорить шаг…

 

* * *

Застыв, молчит бесснежный

ноябрьский голый лес.

Смотрю душой мятежной

в сырую мглу небес.

 

Бесцветная погода,

неясный, серый день,

в разводах небосвода

змеится светотень…

 

И я душой мятежной

смотрю за горизонт,

где вьётся неизбежной,

свистящей вьюги фронт.

 

Она нагрянет скоро,

развеяв серость дней.

Опавших листьев свора

взметнётся вслед за ней,

рассеется и сгинет

в метельной белизне…

Я знаю, не остынет

мятежный дух во мне.

 

А лес хранит молчанье,

он впал в покорный плен

в тревожном ожиданье

грядущих перемен.

 

* * *

Во власти скорого мороза

истает неприметный час:

в последний раз вздохнёт берёза,

и осень скроется от нас.

 

Лишь на мгновенье взгляд остудит

скупого утра полумгла.

И каждый с лёгкостью забудет,

какой она для нас была.

 

Забудем в сумрачной квартире

улыбку поздних хризантем…

Мы будем жить, как будто в мире

ее и не было совсем…

 

* * *

Последний день промозглой осени

прошелестел, как жизнь моя…

И на стекле дождинок россыпи

дрожат, в иную даль маня…

 

Иная даль в тумане грезится

в последний вечер ноября…

Вплывает ночь, без звёзд, без месяца,

надежду зыбкую даря…

 

А дождь бубнит знобящей осыпью,

надежду силясь заглушить.

Но ритуал прощанья с осенью

успел я всё же совершить…

 

* * *

Тихое утро, белый покой,

шелковый снег шелестит под ногой.

Небо белесо, дорога бледна,

лес не очнулся от снежного сна.

Свежие рядом с дорогой следы

тянутся к речке — до льдистой слюды.

Сонный слегка нарушают покой

льдинки в ведре с ледяною водой...

 

Вьюга

Что там ночь колдует?

Что готовит нам?

Зябко ветер дует

меж оконных рам.

 

Словно кто-то хочет

окна распахнуть.

Я в такие ночи

не могу заснуть.

 

Как люблю я слушать

вьюги свист ночной!

Он мне рвется в душу,

будто крик родной.

 

Он глаза туманит

мне ли одному?

И так жутко манит

за собой во тьму...

 

* * *

Заметает Москву, заметает…

Снег не радует здесь никого.

Он кружит и пуржит, и не знает,

что устала Москва от него.

 

Снег летящий, бодрящий, скользящий,

фантастический, сказочный снег —

из свистящей метели, манящей

в ностальгический пушкинский век.

 

…Тройка белая полем безбрежным,

мчит, объята свиридовским сном…

…Спит наш город под саваном снежным —

ни дорог, ни машин под окном.

 

Ни моторного нервного шума,

ни бомжей, потерявших ночлег…

Только с неба сходящий угрюмо,

всё собой укрывающий снег…

 

* * *

Гололёд в Москве, гололёд…

То назад скользишь, то вперёд.

И сковал ледяной январь

гололёдную неба хмарь.

 

И морозный след, как ожог,

на щеках, и не дай вам бог

поскользнуться тут и упасть…

Гололёд сплошной, как напасть.

 

И последний на сердце страх —

гололёд в душе и в глазах.

Не настигнет пусть, не найдёт

близких губ и рук гололёд…

 

* * *

Фонари, фонари на снегу,

золотая вечерняя стынь…

Я в душе навсегда сберегу

этот свет и закатную синь.

 

Этот свет и январский закат

навсегда западут мне в глаза,

как сибирских ночей звездопад,

как заветных церквей образа.

 

Никуда, ни к кому не спеша,

я по хрусткому снегу бреду...

Скоро станет свободной душа,

я, быть может, покой обрету.

 

Но из вечных вселенских огней —

разгляжу в густоте синевы

снежный блеск золотых фонарей

новогодней морозной Москвы…

 

Зима небывалая

Бесснежье, дождливая хмарь…

Зима двадцать пятого года…

Какой-то осенний январь…

До всхлипа смешная погода…

 

Ну где ж и мороз, и метель? —

Чьему подчинились капризу?..

Крещенско-хмельная капель

беспечно стучит по карнизу.

 

В гаданьях теряемся мы.

Но что-то же значит всё это…

Зимою нет русской зимы.

И будет ли русское лето?..

 

И хочется снега полям…

И год — небывалый в начале…

И что-то готовит он нам,

чего мы еще не видали…

 

Чёрная зима

Январь унылый, чёрная земля.

Блуждают где-то шумные метели…

Мы словно невзначай осиротели.

Пусты, грустны бесснежные поля.

 

За что нам эта чёрная зима

и этот морок марта на Крещенье?..

Тут впору нам вымаливать прощенье

у всех небес, чтоб не сойти с ума.

 

Она была всегда белым-бела.

Чем холоднее — тем ясней и краше.

Иль навсегда за все измены наши,

любимая, она от нас ушла…

 

Белый февраль

Снежный февраль, заморожено белый…

Сонно застывших ветвей белизна…

Что-то предчувствую, оцепенелый.

Взгляд затуманила глаз пелена.

 

Белая россыпь узоров и кружев.

Тонкая белых кустов бахрома.

Сыплет и сыплет, всё кружит и кружит —

мягкий, бесшумный, сводящий с ума.

 

Свесились хрупкие серые стебли,

еле заметные, словно вуаль.

…Снежное ложе нам стелет и стелет

непредсказуемый белый февраль…

 

Февральское солнце

В окно заглянуло февральское солнце,

закатное солнце очнулось в окне…

Каштан у подъезда застыл полусонно —

наверное, грезит о скорой весне.

 

Зима не вернулась, она отвернулась

от нас и ушла неизвестно к кому.

Февральское солнце на миг улыбнулось

глядящему в сумрак окну моему.

 

Какое-то странное, сонное время —

ни свет и ни тьма, ни зима, ни весна.

Какое-то смутное, нервное бремя

от грусти не может избавить сполна.

 

Неясное бремя — в душе и в природе.

Себе говоришь: «Ничего… Не грусти…»

Едва лишь тревога уляжется вроде —

и снова ненастье, и спазмы в груди…

 

Кусты и деревья молчат полусонно.

А день полустёртый угрюм и безлик.

Сквозь чёрные тучи февральское солнце

в окне на закате мелькнуло на миг…

 

* * *

Падает, кружится медленный снег…

2022 г.

 

Падает, падает снег в феврале.

Время зависло на стылой земле.

Мир утонул в беломраморной мгле.

Кружится, кружится снег в феврале…

 

Нет ничего, никого… Ни о чём

снег не расскажет в паденье своём.

Белая мгла — это сказка о том,

что позабылось в круженье земном.

 

И не напомнит никто и ничто,

сколько метелистых зим прожито…

Кто-то безумный в осеннем пальто

молча пропал в белой мгле ни за что.

 

Падает снег, не кончается он,

белым безмолвием заворожен,

словно никем не разгаданный сон,

стылой земле как последний поклон…

 

* * *

Вьюга, вьюга, февральская вьюга,

двадцать первого года вьюга…

Ночь и ветер. Ни брата, ни друга.

За окном — только снег и пурга.

 

Только ветер. Ни брата, ни друга.

Только снега летящая муть.

Заунывная серая вьюга.

Ни уйти никуда, ни уснуть.

 

Ни увидеть в окно человека…

Все пути завалили снега…

Двадцать первого года и века

ледяная вьюга и пурга…

 

* * *

…Как вдруг побелела земля,

смущеньем охвачены мы…

Вернулась в конце февраля

метель запоздалой зимы.

 

И всё ж, уходя на покой,

зима в этой снежной нови

угасшей своей красотой

влечёт к запоздалой любви…

 

* * *

Загуляла зима, заигралась,

затянулись метельные сны.

Захмелилась морозная шалость

на себя не похожей весны.

 

Вьётся, стонет весенняя вьюга,

снег засыпал Москву с головой.

Долгожданные певчие с юга

не спешат возвращаться домой.

 

Вожделенно, без нашего спроса

по России гуляет пурга,

и с весенним задором заносят

эту землю большие снега…

 

Читайте о В.В Хатюшине