«Письмо Гоголю»

 

Что бы мы сказали классику, если бы время вдруг потеряло власть? Не сухой анализ из учебника, а живой голос современного читателя — дерзкий, благодарный или растерянный. Что написал бы ему участник конкурса? Оправдание, пророчество или вопрос, который не даёт покоя? Узнайте прямо сейчас. Перед вами — письмо Гоголю. Которое принесло автору — 1 место.

«Здравствуйте, Николай Васильевич!

Пишет вам Анна из уездного города Ч. В долгом раздумье и некоторой сердечной тоске сидела я у окна, глядя, как суетятся на базарной площади наши обыватели, и вдруг подумала: кому же излить душу, как не вам, глубокоуважаемый писатель, который, как мне сдается, один только и способен разглядеть в этой жизненной кутерьме и смешное, и печальное, и вовсе уж необъяснимое.

Наш городок, вы, верно, и не припомните такой, стоит себе на перепутье, ничем не знаменит, и жизнь в нем течет тихо, как вода в заболоченной речушке Икшинке. Но, отец родной, какая же под этой тишиной кипит жизнь! Какие происшествия, какие характеры! Прямо как у вас в книжках, ей-богу. Взять, например, нашего городничего, Ивана Петровича Свинобрюхова. Человек, казалось бы, солидный, брюхо имеет отменное, говорит басом и бровью водит грозно. Но душа-то, душа-то у него, Николай Васильевич, трепещет, как осиновый лист, перед всякой бумажкой с печатью. Получил он недавно циркуляр о введении налога… вы не поверите… на тень от построек! Мол, тень на казенную землю падает — изволь платить. Так он с той поры не спит ночами, ходит вокруг своего дома с аршином, тень свою меряет и вздыхает тяжко: «А ну как, Анна Сергевна, — говорит мне, встретив, — тень-то моя в полдень на огород соседа попадает? Это ж двойной штраф! Или, сохрани господи, облако набежит — тени нет! Какой тогда налог платить? На отсутствие тени?» И так замучил всех этими речами, что весь город только о тенях и говорит. Чиновники наши тень от каланчи измерили, да так и не смогли решить, принадлежит ли она казне или Богу, поскольку от солнца происходит. Дело застопорилось, а Иван Петрович сохнет, как щепка, от заботы. Прямо персонаж для новой повести. Назвать можно «Тень городничего», или, пожалуй, «Записки о тенях уездного города Ч.».

А наша помещица, Марфа Саввишна Подушкина! Женщина благородных кровей, как она сама уверяет, и имение имеет — село Пухляковку. Но такая скупость в ней живет, что уму непостижимо. Чай у нее пьют по счету крупинок, а сухарь к чаю подают один на троих — на него только смотреть положено, для аромату. Пригласила она меня как-то на вечер, а в гостиной, несмотря на июльский зной, камин затоплен. Сидим, пот льет с нас градом, а она довольна так улыбается. «Это, голубушка, — шепчет, — чтоб мебель не отсырела. А заодно и свечи жечь не надо — от огня свету достаточно». И правда, в комнате кромешная тьма, только лица наши, как у грешников в преисподней, в багровых отсветах мелькают. И сидели мы так часа два, беседуя о высоком, а по сути — варясь в собственном соку. Вам, я думаю, такой типаж хорошо знаком.

Но есть у нас, Николай Васильевич, и нечто такое, от чего не то чтобы смех, а какая-то тихая дрожь по коже пробирает. Живет на окраине, у старого кладбища, один столяр, Агафон Титыч. Человек молчаливый, мастер на все руки. И взял он себе странную моду: делает гробы на заказ еще при жизни заказчика. И не просто делает, а приглашает человека примерить, прилечь, так сказать, «для уверения в удобстве». И что всего удивительнее — народ идет! Старуха Пелагея, к примеру, уже три года в своем будущем домовине по вечерам отдыхает, уверяя, что спится там ей куда спокойнее, чем на перине. «Привыкаю, — говорит, — чтобы потом, в час оный, не беспокоиться о непривычной обстановке». И сидит она в нем, будто в кресле, вязаньем занимается. Иной раз зайдешь к Агафону по делу — а у него в мастерской несколько таких «жильцов» в своих последних обителях сидят, беседуют меж собой о цене на гробы и о добротности обивки. Картина, сказать по совести, апокалиптическая. Прямо как у вас в «Вие» или в той страшной повести о портрете — живое с мертвым переплетается, и уже не разберешь, где который край.

 

И смешно, и жутко становится порой, Николай Васильевич. Читаю ваши книги — а в них, как в зеркале, весь наш городок видится, со всеми его смешными и грустными гримасами. Только вот зеркало то ваше — волшебное, оно не столько отражает, сколько проясняет, выворачивает наизнанку всю эту куколку человеческих страстишек и глупостей.

 

Пишу вам это, а за окном уже сумерки. Фонарь зажег уличный сторож, и тень от него такая длинная-длинная, прямо как от той чиновничьей тревоги, что растянулась над нашим городом. Кажется, вот-вот из этой темноты выйдет сам Акакий Акакиевич в своей худой шинели и пошлепает куда-то мимо, или пронесется бричка Чичикова, запряженная тройкой птицей, увозя в неведомую даль мертвые души наших нынешних помещиков.

 

Простите, что отняла у вас время своим многословием. Но душа просила высказаться тому, кто поймет. А поймете ли? Или, быть может, усмехнетесь в бороду вашу, да и отложите это письмо в стопку к прочим курьезам русской жизни, коих у вас, я полагаю, собрано немало.

 

Остаюсь с глубочайшим почтением и неизменной надеждой на ваше снисхождение,

 

Анна Сергеевна Мягкова,

из уездного города Ч.

 

А правда ли, что рукописи не горят? У нас тут недавно сгорел архив земской управы, и наш секретарь, Кисляев, уверяет, что видел, как из пламени вылетали буквы и цифры из годовых отчетов и кружились, как черные мухи, под потолком, прежде чем исчезнуть. Уж не ваша ли это шутка, Николай Васильевич?»

 

Анна Мягкова, библиотека № 14 им. Н.В. Гоголя