Анатолий Софронов

 

«Когда-нибудь, когда и нас не будет,

когда я никого не позову,

— Потомки нас со временем рассудят,

и всё увидят словно наяву...»

Когда-нибудь в двухтысячном году, —

А до него уже подать рукою, —

Потомки, те, что вместо нас придут,

Воспоминаньем нашу память успокоят...

 

19 января исполняется 115 лет со дня рождения Анатолия Владимировича Софронова — донского казака, русского советского, поэта, писателя, переводчика и драматурга, сценариста, общественного деятеля, журналиста. Более 30 лет Анатолий Софронов провел на посту главного редактора журнала «Огонёк». Софронов — участник Великой Отечественной войны, был ранен, служил военным корреспондентом газеты «Известия», его перу принадлежит много стихов о подвигах советских бойцов. Главные мотивы лирики Софронова —война, любовь к родному краю, казачество, борьба за мир. Его авторству принадлежит множество известных песен и стихов, немало пьес и киносценариев. И по сей день пересматривают фильмы, поставленные по его сценариям, в числе которых знаменитая «Стряпуха», поют песни «Склонилась ивушка», «Запели песни, заиграли» из этого фильма на его стихи.

Наряду с песенными строчками Михаила Исаковского, Василия Лебедева-Кумача, Алексея Фатьянова и других талантливых поэтов, его стихи входили в каждый дом, сопровождали людей и в радости, и в печали. Они и сейчас звучат в эфире радиостанций, передаются по телевидению, живут в наших городах и деревнях, поются в семьях во время застолий, стали по-настоящему народными. Вспомним такие, как «Ах, эта красная рябина», «Расцвела сирень-черемуха в саду», «Как у дуба старого», «Цветут сады зеленые», «Под кленами зелеными», «Краснотал», «Любовь моя, моя Россия», «Шумел сурово брянский лес», «От Волги до Дона», «Твой солдат», «Еду, еду я по свету…» и другие. Многие песни написаны на стихи Софронова о любви. Популярная «народная казачья» песня «Шёл казак на побывку домой…» написана после Великой Отечественной, в 1946 году, на стихи Софронова. «…В песнях на стихи Софронова, — отмечает певец Геннадий Каменный, — присутствует патриотизм, лиричность, человечность и какая-то нежность». Как сказал писатель Анатолий Калинин: «Нельзя нам забывать про таких песенников Великой Отечественной, как Анатолий Владимирович Софронов... У Софронова есть ведь очень хорошие песни и в особенности те, что написаны были им в военную пору. Они тогда всюду звучали. Некоторые из них до сей поры поются, стали поистине народными… Софронова нельзя забывать. Ни в коем случае нельзя забывать. Песни его — это, вообще, драгоценный пласт. И казачество, в том числе, и в первую очередь донское, должно быть благодарно ему за то, что он первым, как говорится, за плугом шел, распахивая эту тему, за чепиги этого плуга держался». Песни Софронова мы вспомним в отдельном посте, а здесь предлагаем почитать его стихотворения и поэмы.

 

Кто опален огнем войны

Кто опален огнем войны,

Кто разлучен войной с друзьями,

Кто мечен метой седины,

Тот становись в шеренгу с нами.

 

Хлебнули вдосталь мы свинца,

Не захлебнулись, не упали;

Но поклялись мы — до конца

Стоять на том, на чем стояли.

 

Мы шли звериною тропой,

В упор нас били дождь и вьюга,

И ты со мной, и я с тобой

Сдружились, поняли друг друга.

 

А нам уже по тридцать лет,

Давно нас юность миновала,

Но мы хватили столько бед,

Что впору жить опять сначала.

 

В сырой землянке, под огнем,

Одной шинелью укрываясь,

Мы забывались кратким сном

Дурной бессоннице на зависть,

 

И если надо — шли вдвоем,

А если надо — расставались;

И вновь сходились вьюжным днем,

И что сошлись — не удивлялись.

 

И нам казалось, что давно,

Наверно, с детства мы сдружились,

Что жили в городе одном

И что в одной квартире жили.

 

Одной любили мы душой,

Одну носили месть и злобу.

И дружбой, вечною, большой,

Мы называли это оба.

 

Все это было на войне,

Где узнают друг друга люди,

В какой угодно стороне

И под огнем любых орудий.

 

* * *

Последние соловьи в июне

Особенно громко поют,

Как будто бы голос и сердце

Навеки тебе отдают.

 

Затих, притаился орешник,

Берёза листвой не дрожит,

А песня, как лунная капля,

По лесу, сверкая, бежит:

 

Заслушалось облако в небе —

Последняя песнь соловья...

И я — не дыша — притаился;

Как будто бы это — моя.

 

Исчезнет соловушка серый,

Захочешь найти — не сыскать;

Исчезнет соловушка серый,

А песне звучать и звучать.

 

* * *

В глубь памяти, в глубь памяти,

Как в заповедный детства сад,

Где яблони в ряду стоят

И навсегда под солнцем замерли.

 

Поэма эта для себя,

Она лишь только начинается,

На части прошлое дробя,

Она моей судьбы касается.

 

Пласт за пластом, пласт за пластом

В глубь памяти, в глубь памяти, —

Как будто снова в снежной замети,

Где всё о том, о том, о том,

 

О том, что в яви зримо помнится:

Всё, что пришло, всё, что ушло...

И от чего в глазах бессонница,

И от которой всё бело...

 

Что сохранилось и не умерло

И что ещё звучит в душе

Каким-то кодом, сложным зуммером.

На том последнем рубеже,

 

Где всё отбито и открыто

Пересеченью многих рек;

Где всё, что было, — не забыто

И не забудется вовек.

 

На перевале

Горн пропел за окном —

Я вскочил, как бывало,

И потертым ремнем

Затянулся, как встарь.

Песня грянула в дом,

Налетела обвалом,

Заиграла под солнцем,

Как старый янтарь.

 

Пионерская песня…

То отряд собирался —

Загорались косынки

Лучами в окне…

А недавно

По трубному звуку я мчался

Пригибаясь над холкой,

На рыжем коне.

 

А недавно

Горели, как алые маки,

Наши шашки под солнцем,

Как наша судьба,

И, бросая нас в пекло

Свистящей атаки,

Пела в небе багряном

Казачья труба.

 

А теперь —

Я поднялся по пению горна

И стою, одинокий,

У желтых ворот…

Это сын мой,

Мальчишка

Веселый, упорный,

Однолетков своих

Под знамена зовет.

 

Вот построились дружно

И тронулись с места.

Мне мигнул незаметно

По пути мальчуган.

Барабан пионерский

Заменяет оркестр,

Он гремит неумолчно,

Гремит барабан!

 

Я стою у ворот,

Взглядом их провожая,

Пыль клубком поднялась,

На ходу взметена…

Начинается жизнь

У мальчишек — большая,

Как когда-то у нас

Начиналась она.

 

Мы играли в лесах

Пионерские зори;

Алый флаг поднимали

Весной в лагерях;

Мы бродили в горах,

Мы стояли в дозоре,

Мы купались, ныряли

В прозрачных морях.

 

Юность, юность, куда же

Умчалась ты, скрылась?

И какой же по счету

Нам год миновал,

Сколько весен прошло,

Как же это случилось,

Что взошли мы уже

На крутой перевал?

 

Но я слышу звучание

Медного горна.

Он сверкает под солнцем,

Как осени лист, —

Это в бурке лохматой,

Простреленной, черной,

Приподнявшись на стремени,

Песню играет горнист.

 

Так звучи же, труба,

Над землей, золотая,

Словно горн пионерский,

Утрами буди!

Пусть, как прежде,

От песни взлетая,

Сердце воина дрогнет

В солдатской груди.

 

* * *

Все начинается с тебя:

и каждый день, и мысль любая,

и утро, что, лучом слепя,

ко мне в окно с весной влетает, —

все начинается с тебя!

 

Где б ни был я, в каких бы странах,

среди людей порою странных,

ведущих сложный разговор, —

а ты со мной...И взор твой, взор

так бесконечно мил и нежен,

как был со мною до сих пор, —

он измененьям не подвержен.

 

Все начинается с тебя:

возьми ты голову седую,

тобой набитую до дна, —

там только ты одна, одна!

Всем горестям моим бедуешь,

всем радостям моим ликуешь, —

все начинается с тебя!

 

Мои порывы и паденья, —

когда не вижу света я! —

помечены твоею метою,

кончины все и воскресенья.

 

О, власть, что лишь тебе дана, —

какое счастье, что одна!

И день, и небо голубое, —

все начинается с тебя

и все кончается тобою!

 

* * *

Еще и суток не прошло, но вновь к тебе

Стремлюсь, молюсь нежданной встрече,

Нерукотворнице-судьбе,

Принесшей этот вечер.

 

Молюсь рукам твоим, глазам,

Туманами повитым,

Молюсь мгновеньям и часам,

Как полюсам открытым;

 

Где ветер — это ураган,

Где ночь как вспышка света.

Где рядом — только океан

И вся внизу планета.

 

…Туман ползет по ребрам крыш,

Москва лежит под нами,

И ты в глаза мои глядишь

Закрытыми глазами.

 

Я знаю

Я знаю белых, жёлтых, чёрных

и смешанных тоже,

Но любовь выбирается

не по цвету и не коже,

Не по глазам, не по форме причёски,

Не по характерам,

мягким и жёстким.

 

Любовь избирается

не голосованием.

Любовь избирается сердцем,

по Дарвину,

Любовь только богом

бывает подарена.

 

А где этот бог —

мне неизвестно.

Живёт этот бог

без определённого

места.

Богиня иль бог —

тоже проблематично,

Но если есть —

Всё-таки симпатично.

 

Широты,

тропики,

меридианы,

Границы,

таможни

и дание страны —

Я видел всё это,

всё это изведал,

На всех континентах

я пил и обедал.

Но где бы я ни был —

ночами,

ночами

Хранил в одиночестве

верность в молчанье.

 

О если б ты знала!

О если б ты знала,

Как хочется жизнь

начать сначала!

Быть юношей в клёшике,

в косоворотке,

Без всяких излишеств

на подбородке.

Но это уже

всё равно невозможно,

Поэтому, может

живу я безбожно.

Без бога,

без чёрта,

без идола —

Ты знаешь всё это,

ты всё это видела.

 

Поэтому...

Что же поэтому мне

На трудных путях остаётся?

Что мне за грехи

воздаётся

В сияющей солнцем

твоей

вышине?

А мне остаётся

любовь без остатка,

Не та, что скрывается

в белых облатках.

Не по рецептам

домашних врачей —

Любовь в одиночестве

долгих ночей!

 

Поэтому —

снова беру чемоданы;

Поэтому —

снова меридианы;

И снова

всех странствий

дорожную пыль

К тебе я несу,

не сдувая,

Как ржавый,

забитый по горло

костыль,

Всю тяжесть

на плечи свои

принимая.

Живи, не краснея!

Не бойся ветров,

Что веют над нами

порою!

А я?

Для тебя я готов

Быть вешней травой

луговою!

Ходи и не бойся.

Подошвы купай

И — не забывай!

 

* * *

Езжай... Тебя измучил я

И сам с тобой измучился!

И все ж я в мире лучшего

Не знал другого случая,

Когда бы так тревожился,

Впотьмах с постели вскакивал;

Когда, тобой стреноженный,

Свободу не оплакивал.

 

Езжай... К тебе, магнитная,

Я притянусь иголою;

Закрытыми орбитами,

Стерней жестокой, колкою.

Не трубкой телефонною,

Не карточкой красивою,

Моею незаконною

Любовью негасимою.

 

Езжай... И пусть она волочится,

Как кандалы горячие.

И пусть тебе захочется

Взглянуть в глаза незрячие;

В колодези бездонные,

Где всё в глуби теряется, —

В мои глаза бессонные,

Где счастье начинается.

 

* * *

Огненно-рыжие лисы

Перебегают дороги...

Может быть, это листья

С бурых бугров отлогих?

 

Мечется ранняя осень,

Места себе не находит...

Всё это так не просто

Даже в степной природе.

 

Пламя стелется степью,

Пламя стерню стирает;

Пламя грохочет цепью,

Пламя зарёй играет.

 

Мне бы сгореть в пожаре,

Чтоб позабыть о быте;

Нет на земных полушариях

Мне от тебя укрытий.

 

Сердце печёт тоскою,

Словно листом калёным,

Алым, как небо, клёном,

Стынущим над рекою.

 

Огненно-рыжие лисы

Перебегают дороги...

Может быть, это листья

С бурых бугров отлогих?

 

* * *

Есть беспокойство осенью в природе, —

Ветра гудят, и листья прочь летят,

И в горной затаившейся породе

Закованные духи говорят.

 

Они молчали целый год, вбирая

Мороз и холод, зной и теплоту, —

Теперь, в горах, под тучами, играя,

Хотят набрать былую высоту.

 

Но дождь их бьет и не пускают корни,

К земле их давит темный небосвод.

И встречный ветер на тропинках горных

Им к перевалам выйти не дает.

 

Но, все преграды отражая грудью,

К вершинам вырываются они, —

И первый звук их всю окрестность будит

И зажигает в маяках огни.

 

О самом главном

Если день открывает рассвет

И трамвайным рассыпался громом,

Если запад от солнца ослеп —

Ровно в шесть выходи из дому.

 

Ночь ушла. Мостовые свежи...

И качаясь автобусным креном,

Снова мускулы в узел свяжи,

Чтоб к тискам подойти под сирену.

 

Молоток мой в руке загудит,

Замелькает в незримом прицеле.

Это значит, что я и ты

На заводе в порывистом деле.

 

Это значит, что так до гудка,

О деталях стальных беспокоясь,

Будет бить и моя рука

Молотком в мастерской Сельмашстроя.

 

Сельмашстрой! Он такой большой,

Что, пожалуй, в строках не уложишь,

Оттого, что большой — хорошо

Будет полю и людям тоже.

 

Мы в бригаде. Бригада — одно.

В блеск зубила заточены славно,

И поют молотки давно

Об ударном и самом главном.

 

А когда прокричат гудки,

Звуки в воздух умчатся резво —

Отдохнут до утра тиски,

Чтобы завтра кусать железо.

 

* * *

Ты тоже был зелен и робок,

Не ведал дорожек и тропок

И шел без маршрута сначала,

Казалось — тебе напрямик,

Лишь после ты мудрость постиг,

Когда тебя жизнь раскачала,

Когда тебе бросила в ноги

Обрывы, паденья, тревоги;

Когда над тобой прозвучала,

Как близкого поезда крик.

 

Зависть

Зачем ты завидуешь, зависть?

Да разве ты можешь понять,

Как солнце врывается в завязь,

Чтоб розовым зернышком стать?

 

Да разве ты что-нибудь любишь?

Тебе ведь и знать не дано,

Как соками полнятся глуби

И как вызревает зерно.

 

От немочи черной пылая,

Топчась у чужого огня,

Ах, старая карлица злая,

Ты часто кусаешь меня.

 

Я всю разгадал тебя, право.

По-всякому делала ты:

То целила в сердце лукаво,

То ядом кропила цветы.

 

Все ходишь ты сбоку. В пристяжках.

И все воспаленно и зло

Считаешь на тусклых костяшках,

Кому на земле повезло.

 

Мне тоже везло понемногу.

Без хитрых прикрас. Без затей.

Везло на любовь. На дорогу.

Везло на хороших людей.

 

И, как ни завидуй ты, зависть,

Тебе ведь постичь не дано,

Как солнце врывается в завязь

И как вызревает зерно.

 

* * *

Да, не просто сходятся мужчины,

Зрелые, со шрамами, в летах.

Здесь нужны особые причины

И особый привкус на губах.

 

Видеть мир, цветы его и травы

Без каких бы ни было прикрас;

Каждый раз, не мудрствуя лукаво,

Дружбу сохранять не напоказ.

 

Где же эти светлые глубины?

Бьют откуда эти родники?

Да, не просто сходятся мужчины,

С беззащитным сердцем мужики.

 

Жесткие порою, не узнаешь,

Не прочтешь, что думают они;

От молчанья больше понимаешь,

Слов не выжмешь, как ты ни тяни!

 

Да, не просто сходятся мужчины,

Зрелые, со шрамами, в летах!

Здесь нужны особые причины

И особый привкус на губах!

 

* * *

Умей любить, умей друзей прощать,

Их промахи и вольности иные...

Ведь все равно с начала не начать,

Все пройдены дороги основные.

 

И как бы ты в душе их не корил,

Какие б им слова ты ни готовил

И как бы ты темно ни говорил, —

Они поймут тебя на полуслове.

 

К чему хитрить? На перекличке дней

И впрямь, уже друзей недосчитаем ...

А мы все счеты верности ...О ней

Мы только, может, про себя мечтаем.

 

Все мелкая монета, медяки,

Что в обращенье долгом постирались...

А мы как были раньше добряки,

Так добряками навсегда остались.

 

Да так ли это? К зрелости большой

Ужели мы к столу пришли чужими,

С умело эластичною душой

И против дружбы крупно погрешили?

 

У каждого свой дом, своя семья,

Свои болячки и свои невзгоды...

Но ведь земля? У нас одна земля!

И даже годы — под гребенку годы!

 

Да нет же нет! Не верю, не могу,

Что продал кто-то душу без отдачи;

И будто здесь — на нашем берегу —

И в то же время на другом судачит.

 

Да нет же, нет! Друзья — всегда друзья!

И слово дружба — самое святое;

В большом не сможем, это нам нельзя,

А в мелочи — и говорить не стоит.

 

Я снова вижу все глаза друзей

В слезах, что память честно сохранила.

Так пусть же так, до самых смертных дней,

Как много лет, один лишь фронт без тыла.

 

* * *

Очень много за долгие годы узлов

Беспорядочно жизнь завязала,

Ну а как развязать — не оставила слов,

Ничего мне о том не сказала.

 

И живу, и хожу, ощущая узлы,

Даже пальцами, грубо, на ощупь, —

Восхищаяся гибкостью тонкой лозы

Что в Дону свои косы полощет.

 

Ну а мы, как бы ни были горести злы,

Как порой нам бы ни было плохо, —

Мы живём, мы поём, носим в сердце узлы

И не гибнем от боли, не сохнем.

 

Из записных книжек

 

* * *

Еще одна открытая страница

В житейском долгом дневнике;

И как посмотришь — все теперь годится,

Что ты хранил года в своей руке.

 

Необязательно их помнить

Десятилетия подряд;

Расположенье старых комнат, —

Как были, неподвижными стоят.

 

И не всегда уже

Запомнишь возраст

Вдруг оторвавшихся друзей;

Тому виной задохшаяся скорость

В эпоху самых быстрых скоростей.

 

И даже если чем-то замордован,

Но ты всё тот же, черт возьми!

Как в стены, в правила закован,

Но посторонних не дразни!

 

С тобою рядом бродит юность,

Волнуется, как волновался ты;

Но ты, как был,

Остался белым камнем лунным

Среди беззвездной темноты.

 

И все ж смешно,

Что ты все тот же, тот же —

И что не можешь быть другим;

И что остался на себя похожий

И что не сможешь быть иным.

 

Сопротивление опасно —

Теченью рек не помешать;

Вокруг все вдруг огнеопасно,

Когда приходится решать.

 

Решать все сложные задачи,

Которые ты ставишь сам;

Когда весенний говор грачий

Летит по рощам и лесам.

 

И не прикидывайся старым,

Не надо старости внимать;

Ведь жизнь смотрел ты не по фарам,

И поздно что-либо менять.

 

Менять все просто невозможно,

Да, невозможно и смешно, —

Опять стучит капель весны тревожной,

Как барабан, в речное дно!

 

* * *

Давай в воспоминания уйдем, —

В них легче жить

И думать нам вольготней;

Все далеко теперь —

И старый отчий дом,

И юности страданья беззаботной.

 

Дорожки в прошлое

Как горная тропа:

То вверх они,

То вниз бегут по кручам;

Ведь юность

Беззастенчиво слепа,

Вторично ты ее

Уже ничем не мучай.

 

Бывает юность только раз,

А зрелость много раз,

Но к полной зрелости

Ты все равно не выйдешь:

Когда огонь у юности погас,

Как ни пытайся ты —

Ее ты не обидишь.

 

И все же — в юность!

В юность, как всегда!

Все в зрелости тебя

Тревожит;

Ты понимаешь,

Что беда — беда,

А заслониться от нее

Ничем не можешь.

 

Вот тут и вспомнишь

Степь, и вешний сад,

И лепестки, летящие по ветру;

Они летят,

Над травами парят,

Но каждый,

Каждый со своей приметой.

 

Пусть это будет

Как минутный сон,

Как отблеск света

Розовато-белый...

Ты был для подвигов,

Для мужества рожден, —

Подумай все же,

Что сумел ты сделать?!

 

* * *

Когда-нибудь в двухтысячном году, —

А до него уже подать рукою, —

Потомки, те, что вместо нас придут,

Воспоминаньем нашу память успокоят.

 

Они увидят нас

на всех экранах телевизоров,

Задымленных,

в бинтах кровавых после боя;

Почувствуют,

что мы не просто выжили —

Проходы в будущее рвали мы собою.

 

За каждый клок своей родной земли

Ложились наземь в битвах тяжких тысячи

И потому, как пламя вздыбленной зари,

Литые монументы к небу высятся.

 

Нет, не из бронзы, не из чугуна,

Не из бетона и не из гранита, —

Воздвигла их из наших душ страна,

Из тех, кто жив, и тех, что нет уже — убиты.

 

А сколько их, едва глаза открывших,

На мир смотревших трепетно еще, —

Навек остались в блиндажах и нишах,

Подав вперед в движении плечо.

 

А мы живем, мы смотрим изумленно

На мир преображенный,

радостный, большой, —

То голубой, то алый, то зеленый,

Которому мы преданы навек уже душой.

 

* * *

Когда-нибудь, когда и нас не будет,

Когда я никого не позову, —

Потомки нас со временем рассудят,

И всё увидят словно наяву.

 

Они поймут, что было нам дороже, —

Любовь к земле иль ложь и клевета?

Пусть горько нам и холодно до дрожи.

Пусть бесконечна эта маета.

 

Всё мы пройдём — насмешки и презренье

И ненависть открытую пройдём.

Так раскололось наше поколенье:

В одном дому мечта не об одном.

 

Им надо жить, служить, кривя душою,

Кричать о стройке, стройку не любя.

Скрывать душонки, съеденные ржою,

И прятать и знакомых и себя.

 

Не так их много в океане нашем,

Но все они стремятся к берегам,

Где нет ни шахт, ни рудников, ни пашен,

Что отданы на откуп мужикам.

 

О, да простят мне люди эти строки,

Я б рад поставить новые взамен…

Но жили мы — и проходили сроки,

И оставалось всё без перемен.

 

Что делать нам? Бросаться в речку с моста?

Рыдать навзрыд, слепя слезой глаза?

И так сидеть и ждать погоды просто,

Когда наполнить ветер паруса?

 

Нет мы не сидни и не инвалиды,

На пенсию нам рано выходить;

И что почём — мы все видали виды,

И нам с народом жить да жить.

 

Не по сурочьим норам расползаясь,

Не в разные слоёнки и слои, —

А быть нам там, где трудной жизни завязь,

Где знают нас, где мы всегда свои.

 

И верю я, что этот час наступит,

И кто был прав — рассудит нас народ, —

И этот час страдания окупит,

И если слёзы были — он утрёт.

Наступит час!

 

Поэма жизни и смерти (Фрагменты)

Как долог и как вечен этот спор,

Спор вёсен, жизни

с холодом и смертью, —

Как расстояние вершин

далеких темных гор

До зелени степей,

что глазом не измерить.

 

Что жизнь есть?

И что есть смерть?

Скажи!

Поведай людям,

если только сможешь!

Какие между ними рубежи?

Похожа жизнь на смерть

иль все же не похожа?

 

Но как же можно

спрашивать о том,

Что в ряд, как ни хотел бы,

не поставишь!

Как старый дом,

а рядом новый дом,

Похоже, жить друг с другом

не заставишь.

 

А может, это все риторика одна —

Могла ли жизнь такою быть,

как космос бесконечна.

И не было б зимы,

как у колодца дна,

А лишь весна,

Весна б звенела вечно...

 

Какая ж тут риторика?

Мы думаем о том,

Как хорошо бы смерти

избежать нам?!

И жить да жить,

мечтая об одном —

Чтоб были крепки

наших рук пожатья

И чтоб трава,

росла на всех лугах трава,

И чтоб планета

в мирный цвет

была одета...

Одна весна?

Всего одна весна?

Никчемные слова.

А как же быть нам

с подступившим летом?

 

Ведь и без лета — жизни просто нет;

Нет урожаев, нет плодов и зерен...

Но если это так, уже готов ответ,

Что жизни ход мечтаньям не покорен.

К какому же ты выводу придешь?

Что жизнь и смерть —

пусть разные, но сестры.

Ответа ты другого не найдешь.

От колыбели путь один — к погосту.

 

Продленье жизни. Вот вопрос какой —

Все поколенья кровно беспокоит.

Столетья пройдены. Примеры под рукой.

А все еще не знаем — что же жизнь такое!

А жить так хорошо! Дышать травой и морем!

Любовью! Страстью! Думами! Трудом!

Но вот к тебе подкрадывается горе...

И это тоже жизнь, хотя ты в горе том.

 

И ты с дороги не свернешь!

Ты не исчезнешь...

Минуешь горе. Жизнь хороша!

И как бы ты ни жил,

ты жил не бесполезно,

А горе постепенно вытянет душа.

Так все идет ... А дрожь? Она уймется.

Друзья твои с тобой стоят к плечу плечом,

Когда-то в первый раз

вам вышло повстречаться, —

С тех пор вы рядом.

Остальное нипочем.

 

Теперь ты это все уже не вспоминаешь,

Лишь каждый день читаешь главы ты

Из книги Жизни, наизусть ты знаешь,

Где улыбнуться, где застыть до немоты.

Землею этой много прошагал ...

Живешь, о прошлом даже не жалея;

Что было у тебя ты жизни все отдал,

По разным поводам от жизни той шалея.

 

И все же это жизнь ... А что такое смерть?

Сумеешь ли ты

на такой вопрос ответить?

Решишься ли?

Захочешь ли посметь,

Еще и сам живя

на этом свете?

Но не о том сейчас

ведется разговор.

Да, мы живем,

но смерть отлично знаем;

Но не она сама

выносит приговор:

Никто из нас

к ней сам не прикасаем.

 

Вчера ты жил ...

Да что вчера? Сегодня.

Последний стон...

За сердце не успел схватиться.

Глаза тускнеют,

но ты их к небу поднял.

Напрасно.

Рубеж.

Столб полосатый.

Последняя граница...

Как странно...

Все десятилетья

Земле своей, народу,

людям отдал ...

 

Когда-нибудь

Потом ...

Еще тебя заметят

И скажут:

«Вот человек был ...

Горная порода!»

Как будто бы знакомые слова,

И ты их произносишь и другие;

Слова похожи, как дрова,

И все ж в них что-то есть

от хирургии.

О, двоедушие!

Как все же научить

риторике служить, —

Как колокольный звон

звучат слова иные.

А если жить...

А если просто жить,

Как люди все,

обычные, земные?

 

Да что бы сделать?

Что бы сотворить,

Чтоб честно жизни шли,

а смерть была подальше,

Чтоб как-нибудь,

но мы могли забыть,

Как появляется неправда

рядом с фальшью...

Ведь ясно всем,

что ты не отделен

От тех, кто дал тебе

свободу честно мыслить.

А впрочем, недостаток есть,

вот им ты наделен —

Был цельным ты

и не инакомыслим.

 

Ты жизнью всей —

с друзьями — не один,

Завоевал святое это право.

Пиши спокойно:

«Да, я гражданин,

и жизнь свою

я не делил на главы!»

 

А вдруг тогда

и отдалится смерть...

Нет, нет бессмертье невозможно

Без смерти жизни б не было и нет —

Закон для всех,

как кодекс непреложный.

И все же

оду смерти

я не буду петь, —

Каких людей

изгнала смерть

со света?!

 

Да, есть другие...

Но ушедших нет!

Кто виноват?

За это кто ответит?

Сменились поколения давно.

Но не раскрыты

многие сюжеты!

Стою, смотрю

на белый снег в окно —

Заснежены ушедшего приметы.

Кто умирает тихо —

лет до ста

Десятка два

всего лишь недобравши.

Все позади.

Не жизнь — красота,

С тех пор как перешел на каши.

 

И панихида ...

Все, кто надо, — здесь.

Ораторы со вздохом

Вспоминают

Какой был человек —

добром светился весь.

Теперь все в прошлом ...

Что еще добавить?

Ведь все, что мог, —

оставил людям он;

Все на виду —

ничто тут не отринешь;

Какая жизнь, такая смерть,

таков закон,

Как говорят у нас,

благополучный финиш.

 

Казалось, был обычен.

Сколько в слове том

Заложено и глубины и смысла;

Да мы обычны все

в одном строю литом,

Пока не делимся

на группочки и числа.

Обычны ль люди?

У кого какой разбег?

Не сразу жизнь

ответ на все приносит.

А если вырывается

из ряда человек?

А если кто-то

этого не сносит?

Как быть тогда?

Ломать какую дверь?

Что ожидать?

Кого хватать за горло?

А если тот, который

все же зверь,

Держался сколько мог —

и вот его поперло?

 

Где здесь законы жизни?

Жизнь где сама?

Ведь человек рожден

для счастья и полета?

А если счастья нет?

А жизнь свела с ума?

Сама свела?

Или виновен кто-то?

 

... Печальный ряд могил...

Зеленая трава —

Как символ вечной жизни

у надгробий.

Нужны ли здесь

плакатные слова,

Ведь к смерти их

ничем не приспособить?

 

Тебя ведь тоже здесь

зароют глубоко,

И руки на груди тебе

спокойно сложат;

Ты отлетал свое

и ввысь, и далеко,

И вновь взлететь уже

из-под земли не сможешь.

 

...Что жизнь есть?

И что есть смерть?

Скажи.

Поведай людям,

если только сможешь.

Какие между ними рубежи?

И схожа жизнь со смертью

иль не схожа?

 

Поэма времени (Главы)

 

I

Эпоха — слиток горестей и бед,

В прожилках радостей и ожиданий.

Эпоха — это прошлого портрет,

От смеха до прощаний и рыданий.

Мы все продукты времени... Любой

Несет его, желая ль, не желая,

Сначала за него идет он в бой,

Потом живет, о прошлом вспоминая.

 

Все биографии в эпоху вплетены,

Каким бы цветом нитка ни плелась бы.

Все помнится: и торжества и казни,

В Европе ли, в Америке ли, в Азии.

И даже на поверхности Луны.

 

А ты живешь один, песчинка в сонме бурь...

И все же не один — к Земле притянут,

Живешь — поешь, умрешь — уйдешь один в лазурь.

Полезным был — какой-то срок помянут.

По-христиански — ровно сорок дней,

Когда друзья сойдутся вкруговую,

Чтоб обсудить проблему мировую, —

Наиважнейшую, что в этот час видней.

 

А ты уже плывешь, земной не слыша грохот,

Друзей твоих подпивших голоса.

И только равнодушная эпоха

Попутным ветром дует в паруса.

А ниточка твоя, она осталась,

Ее уже не выплесть никому,

Она ведет к началу твоему,

Она большое самое и малость.

 

Ты жил...

Ты мял траву подошвами босыми,

Ты стекла бил, дрожали в окнах рамы;

И как тревожилась десятилетьями о сыне

Кормившая тебя своею грудью мама.

Теперь уже она стояла за столом,

Глаза сухие, голос дребезжащий;

Вокруг нее друзья твои, товарищи, —

Эпоха, осенившая тебя крылом.

 

Она была горда, глаза сухие,

Отплакала, но слушала слова, —

Какое счастье, что она жива

И слышала слова друзей о сыне.

Как мы страдаем, если мать живет,

А сын в иное плаванье отчалил,

Но есть, наверно, большее земное, —

Чем видеть сына мертвого в отчаянье.

 

И замерли подпившие друзья,

И что-то большее, чем смерть,

вошло в квартиру.

Так пусть идет оно,

идет, летит по миру

Суровой карою беспамятству грозя.

 

Эпоха — наша служба и война.

Нет мира в ней, и мы всю жизнь воюем,

То за свою, а то за мировую,

А в сущности она у нас одна.

Она одна, все так же, как земля,

Трава, которую ты мял

подошвами босыми,

На маленьком клочке земли своей —

России,

То о дожде, то о любви ее моля.

 

В каких бы землях ты не побывал,

Какие бы не видел ты красоты,

Когда кончались все твои полеты,

Свиданья с ней ты, как с любимой, ждал,

Ты прожил жизнь — теперь смотри назад,

Не так, как смотришь,

в стекла ветровые,

Пока твои еще глядят глаза

На все, что помнишь,

битвы мировые.

 

И если ты эпохе чем потрафил —

Она тебе свой номер отобьет.

В числе других бессчетных биографий

Твоя в число других, как равная, войдет.

 

...Как хочется остаться вечно мальчиком,

Еще не знавшим скорби и любви,

Которому грозит все время

мама пальчиком

И молит об одном:

— Живи, мой сын, живи!

 

Броди по косогорам и просторам,

Мой руки вовремя

и в девять спать ложись... —

Да, жизнь... Какая штука жизнь,

И длинная и очень даже скорая.

Я выхожу на берег... Под травой

Вода струится, быстрая, сквозная,

Ныряю вниз, как в детстве, головой.

А вынырну я где — еще не знаю.

 

II

Не вынырну... Не вынырну! Иду

Под воду камнем.

Воли нет подняться.

Какие-то подводные богатства

Плывут вокруг и смотрят на ходу

На человека, что идет все ниже

Ко дну... Ко дну, рукой не шевеля...

Не выстоял он... Нет, не выжил.

Оставил все, что значилось — Земля.

 

За ним вослед кидают акваланги,

Они, раздувши ноздри, вниз идут.

К нему струятся, словно руки, шланги,

Но он лежит, как свежий сруб, раздут.

Куда его течение выносит?

Какой его встречает океан?

Какие рифы напороться просят?

Какие спруты тянутся к рукам?

 

Вот — Атлантический...

Пошли сплошные рифы,

Авианосцы тушами лежат,

И даже глуби океанские дрожат

От авиатурбин, летящих, словно грифы.

А я не вижу этого всего,

Каким-то только дальним слухом ощущаю.

Все кончено... Нет в мире никого,

Весь мир теперь в дыхание вмещаем.

 

На сколько вздохов, выдохов еще

Я задержусь, еще соображая

О том, что было. Все уже ушло...

И вот теперь не стою ни гроша я.

А все ведет, все ниже, в глубину,

Куда подводное теченье рвется;

Где бревна скользкие забытого колодца,

Столбом стоящего во всю его длину.

 

Плыву... Плыву... Индийский океан.

Пещеры... Здесь живут еще кораллы.

Они живут... А я? А где мои орала?

И где мой взгляд, летящий к облакам?

Нет ничего... Течение несет...

Куда несет? Не ведаю, не знаю.

Акула проплывает вырезная

И узким глазом на меня ведет.

 

Ведет, ведет... И далее плывет.

Ее, лежащий, я не привлекаю...

Так, значит, не живой уже. Блукаю. —

И вдруг еще один водоворот.

Вот завертело...

Тянет в океан...

И узнаю — ведь это Тихий;

И водятся какие-то пловчихи,

Но все без рук, с глазами по бокам.

 

Как плавники, колеблются усы,

И на спине — такие же наросты, —

От них акулы,

словно брызги, — в россыпь,

Захлопнув в пасти желтые резцы.

Я вижу — киль проходит надо мной...

Ах, киль?!

Я что-то снова вспоминаю...

Я не один здесь...

Здесь под глубиной

Подводной лодки темь

волну вминает:

Темь... Темь...

Проходит мимо тень,

Я для нее

ничто уже не значу.

Все кончено ...

И даже я не плачу,

Один покой лишь для меня заманчив, —

Все остальное тень и дребедень.

 

И я опять плыву, плыву, плыву

И в новое теченье попадаю —

Не ем, не пью, не сплю, не голодаю,

Я все постиг, поскольку не живу.

Да, это так заманчиво, не шевелясь,

Куда-то плыть и видеть только глуби,

Когда тебя уже никто не любит —

Все провода оборваны на связь.

 

О, как заманчив этот вариант,

Когда ты все земное оставляешь,

Куда плывешь — не ведаешь, не знаешь,

И никакой тебе не нужен провиант.

Улыбкой рот усталый свой ощерив,

Крестом безвольно руки распластав,

Заплыть нечаянно еще в одну пещеру,

От всех уйдя и от всего устав.

 

Страдать не надо, чувствовать не надо,

Любви не надо, нет ее в крови;

Как поплавок, ты сам себе отрада,

Как поплавок, куда несет тебя — плыви,

Но как дышать при этом тяжко,

Уже прерывист каждый вдох и выдох,

И ты далек от всех красот и видов,

И горло судорогой вдруг свело.

 

Совсем конец? О, где же акваланги?

Ох, как бы мне их снова ухватить?!

Я так хочу руками шевелить!

Я жив еще... Еще я не останки!

Но тяжко мне... Я задыхаюсь...

Все уже... Конец!

И рот и уши — беспомощные жабры.

Живут же так, живут и дышат жабы

И даже плавают куда-то под венец!

 

Русалки, где вы? Вы меня спасете!

Пусть жабья кровь в артериях течет.

Счет на минуты. На секунды счет,

Еще какой-то счет... Дошел уже до соток.

я жить хочу. Руками шевелю...

Работают. я чувствую.

Тепло плывет навстречу.

Постой! Не уплывай. Не искалечу...

Я жизнь люблю... Я так ее люблю!

 

На руки! На!

Тяни меня под солнце!

Еще тепла... Тепла и света дай.

Меня не знаешь? Что же, угадай!

Я жив еще! Меня не тронул стронций!

Но, ты... Ты только смотришь и зовешь...

Зовешь меня глазами за собою.

Я рвусь к тебе!

Но ты куда-то прочь плывешь.

 

Но что это такое? Небо голубое?

Так где же я? Я вынырнул? Достиг

Поверхности? И я не задохнулся?

Я к берегу плыву. Еще какой-то миг —

Я на песке. Лежу... Я потянулся

К земле. К тебе, которая меня

Из-подо дна, из тьмы небытия вернула ...

О, как прекрасно это время дня,

Когда весь мир наполнен грозным гулом

Любви, забот, горячего песка,

Еще другим, неведомо хорошим;

Когда ползут у самого виска

Два муравья с громадной тяжкой ношей.

 

Смотри Россию на вокзалах

Смотри Россию на вокзалах,

И что увидел — береги;

Она ещё не всё сказала

Не все раскрыла тайники.

 

Она при всём честном народе,

Как по старинным изразцам, —

Бывает, что и в старом ходит,

Не по последним образцам.

 

И здесь она не только в джинсах, —

В шубейках плюшевых ещё…

И можешь ей ты поклониться,

От сердца низко, горячо.

 

…Идут к казанскому вокзалу

От дальних станций поезда.

И если есть им где начало —

Конца не будет никогда.

 

Идут к Казанскому перрону,

Под перестук и гром колёс, —

Зелёных колеров вагоны,

Как будто вышли на покос.

 

Так вот откуда здесь шубейки,

Шинели с ними без погон, —

Когда текут к перрону змейкой

Составы, где Кубань и Дон;

 

Казань, Рязань и Чебоксары,

Саратов, Куйбышев, Уфа;

Где рядом новое со старым,

Но всё равно шумит трава.

 

Где каждый, на перрон ступая,

Своей измерен высотой, —

Пусть рядовым себя считает,

Но не казанской сиротой.

 

* * *

Как можно жить, не зная точно,

Откуда ты и кто ты сам?

Кому обязан каждой строчкой,

Каким высоким парусам?

 

Кому ты твердостью обязан?

Откуда в люди вышел ты?

Кто в жизни дал тебе наказом

Неразводимые мосты,

 

Соединившие навеки

Тебя с отцовскою землей?

Откуда ты считаешь вехи

Дороги долгой и крутой?!

 

И не ищите, не ищите

Меня в какой стране другой:

Нуждаясь в ласке и защите,

Я возвращаюсь в край родной.

 

И вот дышу, дышу, вдыхая

Дымок рыбачий над костром,

Смотря, как пламя полыхает

Под искрометным ветерком.

 

Нет, не ищите, не ищите, —

Я сам всегда сюда иду,

Донской земли старинный житель,

Без этих зорь я пропаду!

 

Пусть опадает клен багряно,

Теряя листья на ветру...

Осенней ночью ноют раны,

Лишь затихая по утру.

 

Когда кричат разноголосо,

Росой умывшись петухи,

Опять рождаются без спроса,

Без принуждения стихи.

 

Вот снова Дон…

Вот снова Дон, луга и поймы,

Мартын, летящий наугад.

Как гильзы от одной обоймы,

Под солнцем ерики блестят.

 

Вот Дон, разъятый на три русла,

Перегороженный песком,

Пересекаемый искусно

Рыбачьим старым каюком.

 

Вот берега его, низовья

И копья острых камышей

У полукруга Приазовья,

На месте бранных рубежей.

 

Волна в багряно-желтом свете

С плывущим солнцем на закат.

И с переполненною сетью

Рыбачий трудный перекат.

 

И сейнеров победный рокот,

И блеск подъятых якорей,

И у причалов вечный клекот

Летящих чаек-рыбарей.

 

И этот свет, и этот ветер,

И вдруг открывшийся простор

Тебе милей всего на свете,

И навсегда, как до сих пор!

 

И пусть ты адрес переменишь,

В далекой будешь стороне,

Но этим землям не изменишь,

Ни вербам этим, ни волне.

 

С каких бы странствий не явился,

От радости иль от беды, —

Как будто вдосталь ты напился,

Увидев Дон, живой воды!

 

* * *

Опять Ростов... Уже на склоне жизни,

Но всё еще по-прежнему — Ростов;

Уже почти что без друзей и ближних,

Потерянных под грохотом годов.

 

Седые, в орденах и при медалях,

Чем путь отмечен — каждому своё, —

Заслуженное доблести литьё,

В котором кровь и пройденные дали.

 

Уже для многих наши имена —

Как дальний шелест ветра при дороге...

И все-таки здесь вся сошлась страна,

Со всех сторон, но на одном пороге.

 

И где-то в сердце юности ручей

По капле лёд февральский пробивает —

И снова по теченью прибивает

Меня туда, где с каждым днём теплей.

 

Вода живая, стоит прикоснуться,

Лицо умыть — и ты опять живой,

Воскреснувший от раны ножевой,

Вновь пожелавший к жизни обернуться.

 

А жизнь журчит, журчит по проводам

И что-то там весеннее лопочет,

И может быть, сама того не хочет,

Но вновь ведёт обратный счёт годам.

 

Легенда о русском дубе

Стоит дубок... Ему сто лет,

Но он к земле еще не гнется;

Ему еще износа нет,

Бессмертным в людях он зовется.

 

Чтоб были все довольны им,

Сказать нельзя, меж нами;

На зависть он растет другим,

Уходит вглубь корнями.

 

Казалось бы, смотри на дуб,

Любуйся русской статью!..

Да нет же! Кто-то точит зуб

И шлет ему проклятья.

 

За что про что? За красоту?

За мужество? За силу?

За то, что он вбирает ту,

Что мы зовем Россией.

 

И ходят, ходят мудрецы

И про себя толкуют:

Чтоб русский дуб отдал концы —

Всадить бы дрянь какую.

 

Нашли гнильцо, червей нашли,

Не земляных, а с ядом;

Сверлили долго глубь земли,

С корнями вышли рядом.

 

И в самый корень червяков

Без счету засадили,

И вновь землей среди бугров

У дуба корни скрыли.

 

Давайте, черви, корни все

Травите и грызите,

Чтобы в предельной полосе

Погибло все в транзите.

 

Чтоб ветви все и всю кору

И дуба ствол могучий

В одну бездонную дыру

Вогнал бы этот случай.

 

Такие эти мудрецы,

Как куры с петухами...

Да только не сошлись концы

У мудрецов с червями.

 

Сражались корни под землей

Все больше, все упорней;

Земли родной за слоем слой —

И сохранились корни…

 

Но бой не кончен. Мудрецам

Дуб этот снится:

Чтоб он погиб, чтоб рухнул сам,

Как бы в полете птица.

 

Они найдут других червей

И выведут гибриды,

Такие, что иных милей

Казаться будут с виду.

 

Но чем теснее корни те,

Чем плодотворней соки, —

Тем крепче дуб на высоте,

Могучий дуб, высокий.

 

Пусть не надеются они,

Что победить сумеют, —

Сожгут их страшные огни

И ветры их развеют.

 

Весна на юге

В это время тополя

Шелестят ветвями.

Дышит черная земля

Теплыми парами.

 

Посмотри на степь. Над ней —

Тонкое дрожанье.

Пахнут стены куреней

Сладкими дрожжами.

 

На скрещении дорог,

Раздувая ноздри,

Золотистый стригунок

Ржет в весенний воздух.

 

А потом, задравши хвост,

Мчится что есть силы,

Бьет копытками о мост,

Дробно по настилу.

 

Домовитые грачи

Вдоль дороги ходят

И пшеничные харчи

В колее находят.

 

Здесь везли на степь зерно,

Жито золотое,

Жизнью новою оно

Туго налитое.

 

Разгорается восход

В утреннем тумане.

Песня девичья плывет

На бригадном стане…

 

Где бы ни был я вдали

От родной округи,

Я тоскую в эти дни

По весне на юге,

 

По курганам, по степи,

По дорожным вехам,

Что ни пеши не пройти,

Ни верхом проехать,

 

По горячим табунам

На степном раздолье,

Где пришлось когда-то нам

Воевать за волю!

 

Теплая вода

Когда от первого разлива

Не остается ни следа,

С верховьев Дона торопливо

Приходит теплая вода.

 

Дыханьем легким согревая

Донские степи и поля,

Она стремится, горовая,

В зеленых займищах бурля.

 

В полон беря левобережье,

Вздымая темную волну,

Верховкой бурною и свежей

Приносит позднюю весну.

 

По затуманенным низинам

Гуляют цапли на песке,

И черноталою лозиной

Их ноги кажутся в реке.

 

У прибережья желтый чакан

Светлеет снова до корней,

Как бы покрытый нежным лаком

Весенних солнечных лучей.

 

Непросыхающею краской

Сверкают отблески реки...

Под парусами баркасах

Стремятся в гирлы рыбаки.

 

И, развернувшись по теченью,

За борт бросают невода...

Бурливым праздником весенним

Приходит теплая вода.

 

* * *

Каблуками, сапогами,

Иноземными гвоздями

Пригибали полынок,

Что подняться он не мог,

Серебристый полынок.

 

Он горел, не догорая,

Умирал, не умирая,

У курганов, у дорог,

Где остался, там и лег

Серебристый полынок.

 

Под метелью, под снегами,

Под искрошенными льдами,

Обгоревший, он лежал,

Тонкий, острый, как кинжал,

Серебристый полынок.

 

А весна прошла над степью, —

Отряхнул он серый пепел,

Окунулся в ручеёк

И поднялся невысок,

Серебристый полынок.

 

Степь

Родная степь: ковыль, да жито,

Да полынок в степи седой,

Ты перед нами так открыта,

Как мы открыты пред тобой.

 

Твои яры, да перекаты,

Да нитки серые дорог

Степные воины — солдаты

Узнали вдоль и поперёк.

 

И если суслик в поле свистнет,

Лиса метнется за бугром

И над тобой орел повиснет, —

Язык степной для нас знаком.

 

Мы пили летнюю прохладу

Твоих ночей, твоей земли;

На ложе жесткого приклада

Мы час-другой поспать могли.

 

Ты приучила нас к победам,

Родные земли нас зовут,

И за орудиями следом

С рассветом пахари идут.

 

Табунщик

Его будило утром рано

Степное ржанье кобылиц...

Он гнал табун среди курганов

К студеной заводи криниц.

 

И там, где ольхи наклонили

Сережек бурые цветы,

Где кувшины весенних лилий

Молочным соком налиты, —

 

Садился он под вербой старой

На пень с обглоданной корой

И в небе утреннем отары

Следил над степью молодой.

 

Смотря на кобылиц с опаской, —

Зубами прихватить грозят, —

Два смуглолицые подпаска

Поили лысых жеребят.

 

Смотрел старик за рыжей Зорькой;

Она, с огромным животом,

Одна стояла на пригорке,

Склонивши голову... Потом

 

Она к кринице осторожно

Травой высокою пошла

И ветер на прохладной коже

Бегучей зыбью пронесла.

 

Наступит ночь, и загорится

Над степью белая луна,

А Зорька вновь уединится

Чуть в сторону от табуна.

 

И в полночь, может, на росистой,

Примятой тяжестью траве

Появится скакун рысистый

С пятном отца на голове.

 

Ночной ударит запах в ноздри,

И, тонконогий, встанет он,

Увидит степь, над степью — звезды

И в звездах синий небосклон.

 

Ногами топнет неумело

И тонко-тонко он заржет,

Затем, от счастья ошалелый,

К соскам горячим припадет...

 

Но день придет... На грозной пробе,

В степи, под посвистом свинца,

По белой звездочке на взлобье

Мы угадаем жеребца.

 

Обломок пушки

Когда-то наполненный гулом,

Пришедший в донские края

Обломок тяжелого дула

Стал руслом чугунным ручья.

 

Петровский пушкарь при осаде

В степи приазовской был смел...

Теперь ты хранишь виноградник

И к битвам былым охладел.

 

Свистящие черные ядра

Бросал ты в дыму и в огне;

Ревел ты свирепо и яро,

До дрожи в седом чугуне.

 

...Струится вода ключевая,

Уносится вниз по тропе;

Привычка тех дней кочевая,

Как хмель, колобродит в тебе.

 

Лежишь под лозою годами,

Где гроздь оседает на гроздь...

К тебе прикоснуться губами

В полуденный зной довелось.

 

Кто на землю рядом приляжет

Напиться студеной воды,

Тому ты подробно расскажешь,

Чем славен и доблестен ты.

 

И он, напоенный тобою,

Смахнет набегающий пот,

И жаркой, суровой рукою

По жадным губам проведет.

 

Лоза

Когда археологи вещие смело

Вскрывали загадки могилы Саркела*,

Когда отрывали тяжелой лопатой,

Что скрыто полынью, травою примятой

Под черной землею сквозь тысячу лет, —

Хазаров вставал затерявшийся след.

 

Под коркой земной жернова отыскали

И зерна, которые хлебом не стали,

Железные стрелы и топоры,

Бубенчики звонкие для игры,

И копья — свидетели трудных побед,

И слитки клейменных веками монет.

 

Лопаты копали в степную жарищу

Хазаров жестоких Саркел-городище:

На стенах разрушенных временем башен

Кирпич был тавром лошадиным украшен,

И видно: он печью был в меру нагрет.

Что временем долгим почти не задет.

 

Когда же отрыли исчезнувший город,

Сложили лопаты в железные горы

И долго молчали у старого Дона,

Над берегом, вдаль уходящим, зеленым...

Был полдень над степью, и солнечный свет

Все так же горяч был, как тысячу лет...

 

И в сердце бугра осторожно отрыли

На каменной глине печать изобилья —

Лозы виноградной извилистый слепок,

Смотревший пустыми глазницами слепо.

И было лозе той за тысячу лет,

Н о снова прозрела, взглянула на свет.

 

И вдруг увидала на склонах, на склонах

Лозу за лозою в одеждах зеленых

Над Танаисом** лениво шумящим

Под солнцем полдневным, лучами палящим...

И если из камня сверкнула слеза —

Заплакала, значит, от счастья лоза.

 

*Незадолго перед началом войны на Дону, в районе станицы Цымлянской, советскими археологами были произведены раскопки древнего становища Саркел-городища, существовавшего более тысячи лет назад.

**Танаис — древнее название реки Дон.

 

Подсолнух

Каждый вечер у плетня пахучего,

У реки, где гибкий чернотал,

С самою хорошей, самой лучшею

Казачок с казачкою стоял.

 

Он стоял под веткою под грушевой

И пытал: «Ты любишь ли меня?»

Все слова их бережно подслушивал

Молодой подсолнух у плетня.

 

Как встречались у скамейки вечером.

Расставались, когда день вставал...

А подсолнух — видно, делать нечего

У плетня к ним голову склонял.

 

Вместе с ними он немало выстоял,

Лишь качал под ветром головой...

Но настала? осень золотистая,

И подсолнух сорван золотой...

 

Под дождем казак стоит и жмурится,

Что ж тут долго думать и решать?

И пришлось казачке через улицу

К казаку домой переезжать.

 

И сыграли свадьбу, да немедленно,

Да какую — трудно рассказать!

А гостей цимлянским, как заведено,

Угощал с казачкою казак.

 

Ну, а гости семя вкусно лускали

И хвалили честно молодых...

А жених все говорил без устали,

Что подсолнух сватом был у них.

 

Бахчевник

Тихий Дон… Шелестит осока

Под приливом донской волны.

На бахче искрометным соком

Наливаются кавуны.

 

Не наездник и не кочевник,

Но с цыганской златой серьгой, —

Седобровый старик бахчевник

Над широкой идет рекой.

 

Листья бурые он раздвинет,

Арбуз пестрый перевернет…

Постоит над дубовкой-дыней

И на берег опять пойдет.

 

А когда над рекой раздольной

Наступает заката час,

Приплывает к нему просмоленный,

Рассекающий синь баркас.

 

И в дубовый баркас высокий

Грузят дыни и кавуны.

Тихий Дон… Шелестит осока

Под приливом донской волны.

 

Льется терпкий полынный запах,

С Дона тянется ветерок,

Небо в звездных густых накрапах

Опускается на восток.

 

И огнем золотым тревожно

Полыхает во тьме костер.

Над горючей золой треножник

Ноги черные распростер.

 

…Звезды гаснут, летят и тают,

Исчезают в глуби реки.

У костра, у огня мечтают

Возле берега казаки.

 

Так сидят казаки над Доном

Возле мудрого старика,

И баркас на воде студеной

Чуть качается у песка.

 

В станице Вешенской

Михаилу Шолохову

 

У берега поджарые быки

Лениво ждут неспешной переправы;

Разлился Дон и скрыл степные травы —

Разливы в этом месте широки.

 

Паром. На нем высоко взметены

Оглобли, брички, арбы, полутонка…

«Ковыльный край, родимая сторонка», —

Играет балалайка в три струны.

 

Ты обернись — и пред тобой близки,

Предстанут вновь побеленные хаты,

Среди садов, над яром элеватор —

То через Дон виднеются Базки*.

 

Пойдешь в станицу, — на горе она…

Спешат в сельпо казачки в полушалках.

Все незнакомые, и это жалко…

Узнать бы мне прохожих имена!

 

Хотелось бы немедля угадать:

В бордовой кофте или кофте синей

Мелькнула за левадою Аксинья

И сколько лет ей можно ныне дать?

 

Светлеет небо к полдню, и ясней

Станица вся приподнята на взгорье,

А голубое в зелени подворье

Как бы взлетело голубем над ней.

 

Шумит листва под ветерком степным

И прячет в тень щербатые пороги…

За тридевять земель ведут дороги

Из дома с мезонином голубым.

 

Пути и тропы все к нему сошлись,

По всем дорогам едут из округи,

Чтоб встретиться, товарищи, подруги,

А встретившись — по свету разойтись.

 

Над домом проплывают облака,

Их путь далек, неведом, бесконечен.

Ни на какой он карте не помечен,

И потому дорога нелегка.

 

…Но вдруг, нарушив кажущийся сон,

С подворья голуби стремглав взлетают,

Шумя крылами, пролетает стая,

И ветерок несет их через Дон.

 

Они стремятся к дальним берегам,

И, выровняв движение по ветру,

Навстречу полдню, солнечному свету

Они летят, и кажется — к Базкам.

 

*Базки — хутор, расположенный напротив Вешенской (местожительство М. А. Шолохова), на противоположном берегу Дона.

 

У реки

В расцветающем палисаднике

На кустах переливы лучей,

Молодые лихие всадники

С маху прыгают на коней.

 

Кони рыжие бьют копытами,

Бьют копытами на лугу

И на площадь, травой покрытою

Вылетают на всем скаку.

 

Шашки острые светят радугой,

И в прищуре блестят глаза...

Словно молния, наземь падает

Перерубленная лоза.

 

Кони фыркают, в ряд становятся.

Глазом синим горя, кося...

За станицу да на околицу

Мчатся всадники на рысях.

 

Песня грянула над пшеницею

Над зеленою, молодой...

И взлетела она синицею

Над туманной еще водой.

 

Песня мчалась туда, где стройные

В ряд построились тополя...

Вдоль дороги легли спокойные

Зеленеющие поля.

 

И видны были в отдалении.

За полоской речной воды,

В розова го-седом цветении

Абрикосовые сады.

 

Так и ехали парни смелые

Вдоль по берегу у реки,

Все веселые, загорелые,

Все чубатые казаки.

 

По Дону гуляет казак молодой

Играет низовка свинцовой водой,

По Дону гуляет казак молодой,

По Дону гуляет, волну загребает,'

Над ним пролетает орел степовой.

 

Просмоленный парус, дубовый баркас...

«Куда ж уезжаешь, парнишка, от нас?» —

«Куда уезжаю, еще я не знаю,

Настал расставанья, товарищи, час.

 

Быть может, поеду на Дальний Восток,

А может, на юг, на сыпучий песок,

А может, на запад, где пороха запах, —

Настал расставанья, товарищи, срок.

 

О чем, дева, плачешь, о чем слезы льешь,

Меня позабудешь, другого найдешь;

Меня позабудешь иль век помнить будешь.

Такого, как я, ты нигде не найдешь».

 

«Ах, как мне не плакать, казак молодой,

Хочу я с тобою в дозоры и в бой.

Покину станицу, хочу на границу,

Да нету приказа, чтоб ехать с тобой».

 

Играет низовка свинцовой водой,

А в небо взлетает орел степовой,

Он в небе летает, он вдаль призывает,

По Дону гуляет казак молодой.

 

Пороховые погреба

Где шелестит в покос пшеница

И к МТС ведет тропа,

Стоят на взгорьи над станицей

Пороховые погреба.

 

И, зарастая мохом, оба,

Скрывая в темени углы,

Они в степи стоят бок о бок

Над древним стойбищем Цымлы.

 

Они хранят следы Петровы:

Петром заложен каждый был,

Когда он к городу А зову

Донскою степью проходил.

 

Гуляли Доном непогоды,

В степи осенний ветер выл...

Казак, вернувшись из похода,

Лозу над берегом взрастил.

 

И погреба пороховые

Невольно приняли под кров

Донские вина огневые,

Что привезли купцы в Покров.

 

Но долго порох не сдавался,

Он запах винный побеждал,

В углах неслышно оставался

И вновь войны и боя ждал.

 

Но сдался все ж, измором взятым,

Утихла долгая борьба:

Вино во тьме хранили свято

Пороховые погреба.

 

И от Покрова до Покрова

Все было тихо на горе...

Н о вот купцы к дверям дубовые

Вино не возят в ноябре.

 

А погреба стоят, как прежде,

В степи встречая казаков;

И лишь на каменной одежде

Хранят отметины веков.

 

Когда приказ военкомата

Приходит утром в сентябре.

Казак, с родной прощаясь хатой,

Коня седлает на дворе.

 

И, отправляясь из станицы,

У погребов обнявши мать,

Казак обязан наклониться

И чарку полную принять.

 

Допить до дна, не проливая,

Почуять порох на губах,

Чтоб сила, хватка боевая

Была в мужающих руках.

 

Как у дуба старого

(Казачья-кавалерийская)

 

Как у дуба старого, над лесной криницею,

Кони бьют копытами, гривой шелестя…

Ехали мы, ехали селами, станицами

По-над тихим Доном, по донским степям.

 

Пел в садах малиновых соловей-соловушка,

Да шумели листьями в рощах тополя…

Поднималось солнышко, молодое солнышко,

Нас встречали девушки песней на полях.

 

Эх ты, степь широкая, житница колхозная,

Край родимый, радостный, хорошо в нем жить,

Едем мы, казаченьки, едем, краснозвездные,

В конницу Буденного едем мы служить.

 

Как приедем, скажем мы боевому маршалу:

«Мы пришли, чтоб родину нашу защищать.

Ни земли, ни травушки, ни простора нашего

Иноземным ворогам в жизни не видать».

 

Кони бьют копытами над лесной криницею,

Поседлали конники боевых коней…

Ехали мы, ехали селами, станицами

По-над тихим Доном, в даль родных степей.

 

Кадушка

Стоит у берега донского

Кадушек выстроганных ряд,

Бока дубовые обновой

Под солнцем молодо блестят.

 

Они в реке наполовину, —

Вбирают влагу, чтоб потом

Принять в себя воды лавину,

Солений с перцем, с чесноком.

 

И, каплю каждую вбирая,

Стоит дубовая гурьба...

Она потом пойдет в сараи.

Под землю, в склады, в погреба.

 

Весной услышит: тонкий жолоб

Наполнен талой водой...

На берег в фартуке тяжелом

Выходит бондарь молодой.

 

Кадушку глазом выбирает

И наклоняется над ней.

Он молотком стучит по краю,

Чем дальше — громче и сильней...

 

Дубок, обтесанный добротно,

Им узнан разом, — этот вот;

Веселый бондарь беззаботно

Загнутый ножик достает.

 

Кадушка пригнана на славу...

Зажав ее между колен,

На ней свои инициалы

Он оставляет: «Д» и «Н».

 

И пусть теперь идет по свету

В дубовом запахе, в соку

И незаметную примету

Несет на тесаном боку.

 

И пусть хозяйка молодая,

Не забывая никого,

В часы работы угадает,

Какое имя у него.

 

Бочонок

Был бочонок маленький,

Виноградным налитый;

Бабка пробку подгоняла,

Деда по воду гоняла.

 

А пока он за водой

Уходил, как молодой, —

Бабка, будучи ученой,

Помня все, что было,

М игом спрятала бочонок,

Во дворе зарыла.

 

Притрусила песком,

Притоптала каблуком,

Глину сверху разбросала

И сама себе сказала:

«Ищет пусть хоть десять лет —

Все равно приметы нет».

 

Но чтоб к будущему лету

Быть вину пригубленным,

Бабка сделала примету —

На стене зазубрину.

 

Деда бабка встречает

Вином — не речами.

Выпил дед один стакан,

А за ним еще стакан —

Не свалить казака,

Говорит: «Я не пьян!»

Говорит: «Я не пьян,

Только выпивши,

Ты хоть четверть еще,

Бабка, выпиши.

 

Я цыбарку могу, я бочонок могу,

На похмелье, наутро, как дерну я, —

Только ты никому ни гу-гу, —

Бочку я сорокаведёрную...»

Смирный дед, тихий дед,

Тише деда на хуторе нет, —

Поболтает спьяна и — уснет...,

 

Пусть он спит, отсыпается,

Поработал за лето, за осень...

Виноградные лозы к зиме пригибаются,

Кисти срезать тяжелые просят.

Надо было все лозы очистить,

Чтоб навек поднялись, а не на год,

Чтоб росли «краснотоп» и плечистик»* —.

В сизой дымке обилие ягод.

 

Хорошо, когда зимой

Жжет мороз не маленький...

С виноградников домой

Дед придет. И валенки

Скинет, бросит под скамью,

Скажет: «Лозы укрывал.

Шалый ветер посрывал

Отеплению мою...»

 

А весна придет —

Загрохочет лед.

По обрывам, по ярам

Небывалый шум и гам.

Журчат ручьи —

Вода талая.

Кричат грачи

Леталые.

Дед выходит один

На улицу,

На солнце глядит

И жмурится.

Бабка выйдет к нему,

Бабка скажет ему:

«Скоро Гришеньке быть

На дому».

 

На завалинке рядом

Поместятся

И считают в уме

Дни и месяцы.

Служит сын в Новочеркасске,

В кавалерии.

Говорят, что в энской части

Он в доверии.

 

Сын соседки, тетки Насти,

Как передавали,

Тоже служит в энской части,

Только на Урале.

Подвалило куму счастье:

Сын его — с наградою;

Тоже служит в янской части

Возле Ленинграда.

 

Дед мечтать великий мастер,

И мечты все смелые:

«Если это только части,

Так какое ж целое?!»

Так сидит, соображает

Молча на завалинке.

Солнце вешнее играет

На окошках маленьких.

А под землею на дворе

Бочоночек зарыт.

Вино в нем тешится в игре,

Но тихо до поры.

 

Оно от холода отходит,

В бочонке тесном глухо бродит,

Бунтует, красное, стучит...

Н о бабка, хитрая, молчит...

Так день и ночь — и сутки прочь.

А дед и выпить бы не прочь.

Н о чем помочь? Ведь нет вина.

Большая бабке власть дана.

«Нет, — говорит, — вина и нет.

Что, — говорит, — ты хочешь, дед?»

 

«Дай денег», — просит дед у ней.

А бабка сердится сильней:

«Все выпил за зиму вино, —

Колхозом больше не дано». —

«Дай денег», — просит дед опять,

Ну, что тут будешь делать?

А бабка ляжет на кровать

И стонет — заболела...

 

Но к деду в тяжкий этот час

Спешит на помощь память:

«А где ж бочоночек у нас,

Что этими руками

Строгал и славно мастерил?

С него вина еще не пил...»

Дед лезет в погреб... Тишина.

Капустой пахнет, тмином,

Арбуз моченый есть... Вина —

Как не было в помине...

 

Тут бабка встала: «Что ты, дед?»

«А ничего, — ищу кисет».

В курятник дед идет... И там

Стучит об пол ногою...

А куры квохчут по углам,

Лишенные покоя.

А бабка вслед: «Чего ты, дед?»

«А ничего, кисета нет...»

 

Затем во двор выходит он,

Разглядывает почву...

Но в это время почтальон

Приносит деду почту.

Утром рано-раненько

Бабка тихо вышла,

Чтоб бочонок маленький

Вытащить неслышно.

 

И лопаткою железной

Раскопала яму резво.

Вдруг услышала она:

«Бабка, это что же?

Чтоб достать с земли вина,

Разве я не гожий?»

 

Первый раз за много лет

Бабка обомлела...

А лукавый, хитрый дед

Принялся за дело.

Он бочонок —зацепил

Тонкою веревкой,

И бочонок поднят был

Над землею ловко.

 

Он стоял, облеплен глиной,

Перемешанной с песком.

Он зимой, холодной, длинной,

Стыл на береге донском.

Н о ему бродильной силы,

(коль положено, дано;

Алой каплей просочилось

Виноградное вино.

 

И, увидя каплю эту,

Дед лишь слюньки проглотил...

Он ходил, бродил по свету,

Но пьяней вина не пил.

Только бабка обернется

И руками как всплеснет, —

Мимо старого колодца

Сын навстречу к ним идет.

 

На штанах лампас дугой,

Красная материя,

Сразу видно, кто такой,

Словом — кавалерия!

Обнял сын отца и мать...

Сына мать не слышит.

«Как сказал — вернусь опять,

Так на то и вышло».

 

Был бочонок маленький,

Виноградным налитый;

Под землей зимой бродил,

Выбить пробку он грозил;

Был он полным — опустел,

Был глухим — теперь гудел.

 

Пил дед за сына, за друзей,

Опять объят был жаждою,

За братьев пил и за гостей,

И за сестру, за каждую.

Он пил и бабке говорил:

«Д о чего ж ты хитра,

Д о чего ж ты умна —

Додержала до весны

Бочонок вина.

 

Я цыбарку могу,

Я бочонок могу,

А за сына-героя как дерну я —

Только ты никому ни гу-гу —

Бочку я сорокаведёрную...»

Смирный дед, тихий дед,

Тише деда на хуторе нет.

 

*Красностоп, плечистик — винные сорта цымлянского винограда.

 

О войне:

 

Земля твоя

О ней ты бредил по ночам,

Страданий не тая;

Она — начало всех начал,

Земля, земля твоя.

 

Она была тебе дана

Навек, на тыщи лет;

Такая, как она, — одна,

Другой, похожей, — нет.

 

Когда ты вырос и в очах

Зажегся огонек —

В полдневный зной тебя встречал

Над Доном ковылек.

 

Он был таким же в страшный зной,

Когда в дыму, в огне

Он увидал нас за рекой,

На левой стороне…

 

Земля моя, земля твоя —

Равнины да яры,

Ты кровью, честью, клятвою

Нам стала с той поры.

 

И нет в душе тоски сильней

И горести сильней,

Когда ты думаешь о ней,

Истерзанной, твоей…

 

И вот опять ты на своем,

На правом берегу,

Стоишь, не тронутый огнем,

На розовом снегу.

 

Ты снег руками разгребешь,

Один из сыновей,

Губами верными прильнешь

К земле, к земле твоей.

 

Казачий берег, тихий Дон,

Родимые края,

Степной ковыль, сожженный дом.

Земля, земля твоя!

 

Присяга

Присягаю тебе, моя Родина,

Сердцем, жизнью своей и трудом;

Всё, что сделано, добыто, пройдено, —

Всё мы землям родным отдаём.

 

Нами тяготы вместе испытаны

И проложено много дорог,

Но сердцами, как прежде открытыми,

Исполняем мы вечный зарок.

 

Нет, не все еще тучи рассеяны

Над просторами нашей земли,

И не все еще зерна посеяны,

И не все еще всходы взошли.

 

В небе всё еще вороны кружатся —

Хочешь, ты их иначе зови!

Но мы вместе с тобою — и мужество

В каждом сердце, в составе крови.

 

Братство вечных друзей не порушено,

Верность наша не знает границ;

И любовь, как цветы, не засушена

В старых книгах меж желтых страниц.

 

Мы стоим, как всегда, под знаменами

Неоглядные шири кругом;

Перекличку ведем поименную

И присягу Отчизне даем:

 

Присягаю тебе, моя Родина,

Нашей правдой и нашей борьбой!

Путь далек... И не всё еще пройдено!

Мы готовы! Мы вместе! С тобой!

 

Мы с тобою из Ростова

Папиросный коробок

С маркой города родного,

Синий ласковый дымок…

Мы с тобою из Ростова.

 

Из Ростова-на-Дону

Шли мы вместе эшелоном

На священную войну

По полям родным, зеленым.

 

Прикрывая огонек,

Ночью, темной, фронтовою,

Сколько раз мы у дорог

В соснах прятались с тобою.

 

Часовые на посту,

Да шумели глухо сосны,

И стремился в темноту

Дым ростовский папиросный.

 

Сколько было в дыме том

В тишине воспоминаний:

И родимый старый дом,

И по улицам скитанья.

 

Но когда алел восток,

Уходила тень ночная,

Исчезал в траве дымок,

Черным дымом закрываясь,

 

Дымом смерти и войны

И священной нашей мести,

За которую сыны

Стали в ряд с отцами вместе.

 

Новый день и новый бой,

Над гречихой мины свищут…

Так мы шли всегда с тобой,

Мой земляк и мой дружище.

 

Папиросный коробок

С маркой города родного,

Синий ласковый дымок…

Мы с тобою из Ростова.

 

* * *

У каждого из нас в стране родной

Был точный адрес, город, номер дома…

Откуда б ни приехал в час ночной —

Идешь спокойно улицей знакомой.

 

Ты постучишься в переплет окна,

Тебя родные встретят на пороге

И выпьют чарку доброго вина

За окончание пути-дороги.

 

Вот так мы жили, дружно и тепло,

Детей растили, на вечерках пели…

И возле дома милого светло

Над нами листья тополей шумели.

 

У каждого из нас в стране родной

Есть край любимый… Разве позабудешь

Среди курганов ковылек степной

Под солнцем в бледно-розовой полуде,

 

И дончаков степные косяки,

И ржанье маток у реки студеной,

Левобережья желтые пески,

И чернотал, склонившийся над Доном…

 

И ты запомнил раннею весной

Гортанный крик, протяжный, журавлиный,

Когда низовкой, темной и седой,

Вода заполоняла луговины.

 

У каждого из нас в стране родной

Был отчий дом… У скольких он потерян!

И в этом доме в полумгле ночной

Чужие люди открывают двери.

 

И как ты скажешь, где теперь живешь,

Коль обменяться надо адресами?

Нет, руки на стволе не разожмешь

И в бой пойдешь степями и лесами.

 

И вновь услышат наши голоса

Дома родные в грохоте орудий!

Мы сохранили наши адреса,

Где б ни были, — мы дома снова будем!

 

История полка

Она началась под Смоленском,

Там первая вышла глава —

Когда на лугах деревенских

Шуршала в пожаре трава.

 

Мы челюсти молча сжимали,

Когда в полосе фронтовой

Суровые главы писали

Полком в ноябре под Москвой.

 

Страница ложится к странице,

Предела истории нет, —

История снова стремится

На запад дорогой побед.

 

И все, кто остались, услышат

Про славный наш воинский труд —

Тогда нас подробно опишут

И номер полка назовут.

 

* * *

День был и страшным и трудным,

В зное, в пыли деревенской;

За день сгоревшая Рудня —

Семьдесят верст от Смоленска.

 

Пламень метался багровый

С крыш на сухие деревья…

Перед закатом корова

С поля вернулась в деревню.

 

Пахло травою дурманной

Тяжко набухшее вымя…

Было ей дико и странно

Видеть проулки пустыми.

 

Мы подоили корову —

Трое — гремя котелками,

Трое — в огнище багровом,

Трое — мужскими руками.

 

Вперед, пехота!

По проселочным дорогам —

Все вперед и все вперед —

По ярам и по отрогам

Наша славная идет.

 

Поперек лежат болота —

Кто в походе их сочтет?

Наша славная пехота

Все пройдет и все возьмет.

 

Кто рязанский, кто смоленский

Боевая молодежь;

Городской кто, деревенский —

Ты в бою не разберешь.

 

Взглядом ласковым одаришь,

Будто с детства вместе жил:

— Дорогой ты мой товарищ,

Бой навеки нас сдружил.

 

Перелески, тропки, стежки —

Нет им счета и числа.

Полем снежная дорожка

В бой с врагами привела.

 

Застрочили пулеметы,

С флангов двинулись в обход…

Наша славная пехота

Все сомнет и все возьмет.

 

От суворовской сноровки

Сохранили мы в строю

Штык могучий на винтовке,

Пулю меткую в бою.

 

И с похода, прямо с марша

В бой решительный идем;

Пусть фашисты знают наших,

Как мы колем, как мы бьем!

 

Как рязанский, как смоленский,

Как советский наш народ

Лежа, стоя и с коленки

По фашистам метко бьет.

 

Где повзводно, где поротно,

Где атакой, где в обход —

Наша славная пехота

Все пройдет и все возьмет.

 

В грозовом тяжелом дыме —

Все вперед и все вперед —

Под знаменами родными

Все пройдет и все возьмет!

 

Гвардейское знамя

Это было в декабрьский день под Москвою,

Снег покровом густым на дорогах лежал,

Черный конь комиссара тряс седой головою

И под ветром морозным фыркал и ржал.

 

Комиссар подносил нам гвардейское знамя,

Он сказал нам короткую жаркую речь:

— Бейте гадов, рубите стальными клинками,

Славу знамени этого надо беречь.

 

Наши кони стояли подкова к подкове,

Наши кони копытами рыли снега,

Наши шашки горели в ножнах наготове,

Наши руки зудели, чтобы встретить в атаке врага.

 

Комиссар развернул перед строем багровое знамя.

Мы прочли на шелку золотые слова…

Мы рванулись на запад, и в страхе пред нами

Побежали враги. Нас в бой посылала Москва!

 

Знаменосцем стал конник Еремин Василий,

Развевалось у стремени знамя огнем.

Под лучами его мы в атаки, как вихорь, носились,

Расправляясь с напавшим на нас вороньем.

 

Нас оно окрыляло и в бой поднимало…

И когда был в атаке Еремин сражен,

Знамя вмиг подхватил Горобец — боевой запевала

И, как песню, поднял в небосклон.

 

И мы били врага, рубили стальными клинками,

На снегу настигали, бросали с разлету на лед…

Так веди ж нас, веди, огневое гвардейское знамя,

За тобою одна лишь дорога — вперед!

 

* * *

Упал он к исходу четвертого дня,

Мы в щель его спрятать успели,

Но он простонал: «Поднимите меня

На волю, на землю из щели».

 

Свистели снаряды и мины кругом,

Дрожали блиндажные сваи…

Лежал он на поле с открытым лицом,

Глаза на закат обращая.

 

Потом он затих, и разжалась рука,

И тени на щеки упали…

Но небо родное, леса, облака

В глазах его мертвых остались.

 

Костёр

Гудит мороз в стволах сосновых,

Горит костер, дымит в пургу,

И отблеск пламени багровый

Лежит, как скатерть, на снегу.

 

На ней нет яств и угощений,

Неровно срезаны края;

На ней — как кровь, как жажда мщенья

Глухая ненависть твоя.

 

Нет никого в лесу гудящем;

Костер, да ты перед костром,

Да стая искр, во тьму летящих,

Да отдаленный зимний гром.

 

Тебе понятен этот дальний

Непрекращающийся гул —

Среди лесов и звезд печальных

Его до неба ты взметнул.

 

…Горит костер в лесу гудящем;

Ты на снегу полулежишь

И видишь, как гуляет в чаще

Огонь костра, багрян и рыж.

 

Ты все сумеешь, что захочешь, —

И, силой юности могуч,

Взметнешь во тьме и страхе ночи

Огонь и ярость выше туч.

 

Сухарь

Кольцом нас тесным окружали

Враги, разрывы, дым и гарь.

И вот тогда-то мы достали

Ржаной оставшийся сухарь.

 

Его с тобой переломили,

Как все делили, — пополам,

Водой болотною запили,

И пальцы вновь легли к куркам.

 

И, может, он придал нам силы

Среди густых, как ночь, кустов.

И мы с тобою от могилы

Ушли, оставив в ней врагов.

 

Морозной ночью

«Командир, командир, впереди селенье,

До него пустяк остался, полверсты.

К немцам мы идем, как привиденья,

Через малорослые кусты».

 

«Командир, командир, что-то руки стынут,

От мороза пар — как свечка, только не горит…»

«Тише, тише! Слышишь, возле тына

Кто-то по-немецки говорит?»

 

«Командир, командир, это часовые.

Есть — гранаты к бою! Самая пора…

Ходят, черти, возле штаба, да еще живые,

Только не дожить им до утра!»

 

«Командир, командир, я иду за вами.

Как гранату я по ним метну —

Им уже не скрыться за домами,

Не уйти в немецкую страну».

 

«Командир, командир, напиши мамаше,

Напиши в станицу маме письмецо…

В нем скажи, что в час атаки Саша

Никогда не прятал от врага лицо…»

 

«Командир, командир, вот моя винтовка,

Выпусти патроны в немцев, бей их за меня!

Командир, команди…»

 

* * *

От Краснопресненской заставы,

Где вешних зорь горят лучи,

Дорогой доблести,

Дорогой славы

Шли в бой суровый москвичи.

 

Еще не смяты гимнастерки,

Но опален войной закат.

Прощай, любимая,

Прощай, Трехгорка,

Не забывай своих ребят…

 

Мели военные метели,

Прошла в боях войны гроза,

И над Берлином

Уж отгремели

Орудий наших голоса.

 

Вновь подмосковные пригорки,

В тени берез Москва-река,

И снова нас к себе

Огни Трехгорки

Зовут, зовут издалека.

 

Над Краснопресненской заставой

Огни труда всегда горят.

Знамена доблести,

Знамена славы,

Как ветер Родины, шумят.

 

* * *

Мы не спали четыре ночи,

Пыль съедала нас до нутра,

Ночь казалась нам дня короче,

Мы не видели серебра,

 

Что рассыпано в поднебесье…

Только знали мы пыль дорог,

Только знали мы: сколько весит

Сердце каждого, кто залег

 

За стволами в лесу, за пнями.

Потемнело ли, рассвело —

Только знали мы: сколько с нами

Было, выбыло и пришло.

 

Мы не спали четыре ночи,

Не смыкали багровых глаз…

А теперь средь болотных кочек

Мы уснули всего на час.

 

Слышим: в небе летят бомбовозы,

То не наши — мы узнаем.

Слышим: тихо шумят березы —

Это наши, мы здесь уснем…

 

Береза

Под березою был похоронен комбат.

Мы могилу травою укрыли…

В ствол березы ударил снаряд,

И береза упала к могиле.

 

И ветвями своими припала к траве,

Серебристой корою в накрапах,

И вершиной своею — к его голове,

Обращенной и в смерти на запад.

 

Так лежала она, прикрывая собой

Свежий холмик могильной земли,

И ее ни снаряды, ни вихрь огневой

Оторвать от него не могли.

 

Письмо через фронт

Все запомнится, все без остатка:

Самолета полуночный гром,

Среди сосен лесная площадка —

Партизанский аэродром,

 

И костры на снегу — нет им счета,

И ракеты зеленый огонь,

И последняя дрожь самолета,

И железная чья-то ладонь,

 

И объятий мужская суровость,

Затаенный дымок папирос,

И какая-то важная новость,

И какой-то случайный вопрос.

 

Все запомнится, что б ни случилось:

И сожженные столбики верст,

И молчанье над снежной могилой

Среди белых, как свечи, берез.

 

И прощанье товарищей — ночью,

Предвещающей встречу с врагом,

И на соснах — неведомый почерк

Пулевые отметки свинцом!

 

Заметенные снегом тропинки,

И на соснах, как шапки, — снега,

И в землянке на стенах картинки

Довоенного «Огонька».

 

Все запомнится, все без остатка,

Сохранится навеки любовь —

Не на белой от снега площадке,

Мы на площади встретимся вновь.

 

Мы обнимем друг друга, узнаем,

По глазам прочитаем о тех,

Кто когда-то протаптывал с нами

Сапогами нетронутый снег.

 

А быть может, не мы, а другие

Вспомянут нас в торжественный час

Сыновей непреклонной России,

Воспитавшей на мужестве нас.

 

Все запомнится, все без остатка,

Аист березовый вновь зашумит,

И подымет лесная площадка

К небу памятника гранит.

 

Кто идет!

Ночь, Село. Метель метет.

Пост фашистский у колодца.

По-немецки раздается

Хрипло, глухо: «Кто идет?»

 

Кто идет? Кому тут быть?

Кто покой ночной тревожит?

Кто такой шататься может?

Это можно объяснить!

 

Но не криком, но не словом —

Пулей, посвистом свинцовым,

Тяжкой русскою гранатой,

Метко пущенной за хатой.

Это можно объяснить!

 

Но кинжалом и ножом,

Что для ката бережем,

Что для ворога лелеем,

Не скупимся, не жалеем.

Это можно объяснить!

 

Но не долгими словами,

А железными руками,

Что на горле узком вражьем,

Как петля, что не развяжешь.

Ночь. Село. Огни вдали.

Труп фашистский у колодца.

Крик за криком раздается:

«Кто идет?»

«Мы пришли!»

 

Полицай

Ночью, перебив в селе охрану,

Захватив с пшеницею обоз,

Полицейского поймали партизаны

И ввели в землянку на допрос.

 

«Отвечай нам, сукин сын, предатель,

На огонь глазами не мерцай…

У гестапо живший на зарплате,

Бывший русский, чертов полицай…

 

Ты плетьми детишек избивал?»

— «Избивал…»

«Ты девчат в неволю продавал?»

— «Продавал…»

«Партизан в гестапо выдавал?»

— «Выдавал…»

 

…Жарко, страшно ворогу в землянке.

На столе фонарь «летучья мышь» горит,

У стола, в мерлушковой ушанке,

Полицай затравленный стоит.

 

Валенки на нем, тулуп овчинный,

Черная — лопаткой — борода…

Он в соку еще, видать, мужчина,

Да податься некуда… Беда!

 

А вокруг сидят на нарах партизаны,

Сигаретами дымят со всех сторон;

Смотрят, смотрят злобными глазами —

Он не первый, не последний он.

 

Полицай глазами водит, косит,

Будто в землю хочет спрятать взор…

А над ним уже в молчанье произносит

Командир отряда приговор:

 

«Имя мы твое когда-то знали,

Да забыли… К черту имя тут!

Как тебя по паспорту б ни звали —

Все равно мерзавцем назовут.

 

Суд у нас короткий, правый, строгий,

Жалости напрасно ожидать.

Вздернуть бы тебя среди дороги,

Да березку жаль, бандюга… Расстрелять!»

 

…На поляне, меж снегов глубоких,

Как в волнах, купается луна…

Выстрел. Эхо. Шум шагов далеких.

Тишина…

 

Рябина

Здесь все в снегу: стволы берез,

Тропинки, бурелом;

Как будто с неба стаи звезд

Мороз смахнул крылом.

 

И нет пути, дороги нет —

Она заметена.

На соснах снег, на тучах снег,

И все белее льна.

 

И только между двух дубов,

Среди ветвей пустых, —

Не тронут стужею, багров —

Комок крови затих.

 

Здесь похоронен партизан,

Убит он был в пургу…

Но там, где кровь лилась из ран, —

Рябина на снегу.

 

И как ни воет стужа здесь,

Среди берез и звезд, —

Рябине жаркой кровью цвесть,

Не стынущей в мороз.

 

Ёлка

Устала, утихла, упала метель.

Стоит на полянке зеленая ель.

Серебряным блеском холодной луны

Пушистые ели ослеплены.

 

А с елкою рядом, не веря глазам,

Стоит на снегу молодой партизан.

Один он… И нету в лесу никого.

Четыре гранаты висят у него.

 

Он елку обходит — и видит на ней

Кристаллы зеленых и синих огней,

Хлопушки, флажки, золотые шары,

В которых, как в зеркале, видны миры,

 

Паяцы, морковки, цветы, бубенцы,

Лошадки, коровки и леденцы.

Он елку обходит по снегу кругом,

И чудится парню: под крышею дом,

 

Зажженная печка, и в тенях углы,

И к стенам придвинутые столы.

Он елку обходит — и видит на ней

Зеленые вспышки ракетных огней.

 

Прощается с елкой, по снегу идет

Туда, где никто его в полночь не ждет.

Стоит на полянке зеленая ель,

Накинув на темные плечи шинель.

 

Подснежник

Над корневищами дубов

Темнеет снег неуловимо;

Густые поросли кустов

Охвачены недвижным дымом.

 

На соснах с южной стороны

Кора, оттаивая, дышит,

И лишь предчувствием весны

В лесу ковер узорный вышит.

 

И там, где тоненьким ручьем

Омыт в пути сухой валежник,

На бледном стебле, под лучом,

Уже качается подснежник.

 

И весь он, весь он голубой,

Необъяснимо чист и светел.

Его касается губой

Бредущий с юга пьяный ветер.

 

А от него невдалеке,

У входа в душную землянку,

На покосившимся пеньке

Сидит с ребенком партизанка.

 

Лицом уткнувшийся в платок,

Еще беспомощный, несмелый,

Он темно-розовый сосок

Губами ищет неумело…

 

И от нее невдалеке,

Чуть видный, невысокий, нежный,

На тонком бледном стебельке

Легко качается подснежник.

 

А рядом с ним бежит ручей

И на снегу не леденеет;

И мох под тяжестью лучей

На соснах мшистых зеленеет.

 

Салазки

Как в старорусской сказке

Неведомой поры, —

Зеленые салазки

Летели вниз с горы.

 

Шумит декабрьский ветер,

Лежит морозный след...

А х, ничего на свете

Прекрасней, лучше нет.

 

Весенней сочной краской

Окрашены они —

Зеленые салазки,

Мальчишеские дни.

 

Но будто все в полете

Умчалось вдруг назад...

В лесу на повороте —

Карательный отряд.

 

Сверкает снег морозный,

Снежинки вниз летят;

Идет порядком грозным

Карательный отряд.

 

На каждой черной каске

Сто звездок голубых...

Зеленые салазки

И — пулемет на них.

 

На тех салазках самых,

Что батька мастерил,

На тех салазках — с мамой

Сынок сестер возил.

 

И вот уже не сказка,

А быль в лесу идет...

Стоит на тех салазках

Немецкий пулемет.

 

Салазки прошумели,

Каратели прошли, —

И тени между елей

На синий снег легли.

 

И плачет и рыдает

Мальчонка за кустом

И слезы вытирает

Замерзшим кулачком.

 

И нет ему покоя,

Он места не найдет,

Пока своей рукою

Салазки не вернет.

 

Пока своей рукою

Немецкий пулемет

Над снежною рекою

В лесу не повернет.

 

Он слезы вытирает,

Что льдинками блестят;

Тропинку выбирая,

Идет к себе в отряд.

 

И засыпают ветки

Следы его снежком, —

Идет он из разведки

Размашистым шажком.

 

На соснах мох и стрелки

В одно переплелись;

Серебряные белки

Бросают шишки вниз.

 

Меж соснами пылает

Огонь большой зари;

Н ад соснами взлетают

Слепые снегири.

 

И все это, как сказки

Далекие огни, —

Зеленые салазки,

Мальчишеские дни.

 

Зеленые салазки,

Мальчишеские дни.

Весенней сочной краской

Окрашены они.

 

Они опять вернутся

В деревни и дворы,

Со свистом пронесутся

С раскатанной горы.

 

Без горя, без опаски

Сверкнут огнем глаза...

Зеленые салазки,

Стальные подреза!

 

Стрелы на соснах

Давние стрелы на соснах,

В темных морщинах кора...

Были веселые вёсны, —

Вёсны! Иная пора...

 

Солнце над лесом сверкало,

В поле ромашка цвела...

Руслом глубоким стекала,

Каплей янтарной смола.

 

Пахла она духовито

Медом и чем-то иным;

Стрелы вели деловито

К ведрам ее жестяным.

 

В год, когда мы уходили,

Сосны гудели в тоске;

Слезы янтарными были,

Не растворялись в песке.

 

Вымерзли слезы под звездным

Небом войны в декабре...

Стрелы остались на соснах,

Стрелы на желтой коре.

 

В землю они, в корневища

Смотрят, ведут острием, —

Будто для ворога ищут

Место под каждым стволом.

 

Следы

На снеговом однообразьи,

Подобьем свежей борозды,

Лежат нехитрой тонкой вязью

Витые заячьи следы.

 

Они уходят недалеко

В сквозной березовый лесок...

А рядом с ними след глубокий

Мадьярских кованых сапог.

 

За следом след, как тень косая

Среди литой голубизны;

Одни — едва снегов касаясь,

Другие — втоптаны, грузны.

 

Стоят невестами березки,

В фате, в венчальном серебре;

Сверкает синий иней блесткий

На бриллиантовой коре.

 

Из леса снова, завиваясь,

Уходит нить витых следов, —

Прошел сквозь лес, спасаясь, заяц

И скрылся в поле средь снегов.

 

Но след сапог чужих, тяжелых

За следом зайчьим не бежит...

Мадьяр остался, не ушел он,

Среди берез в крови лежит.

 

Лежит в снегу, раскинув ноги,

Блестя подковками сапог;

Над ним стоит в молчаньи строгом

Сквозной березовый лесок.

 

А меж березок тонких, ближних,

Кустам и пням наперерез,

Летит стрелой свистящей лыжня,

В соседний пущенная лес.

 

На ней, в овчинном полушубке,

Взметая ходом чистый снег,

Отметив свежую зарубку,

Уходит русский человек.

 

Голубое донышко

Как березовым лесочком,

Где стоял, как дым, туман,

По багряным по листочкам

Ехал лесом партизан.

 

Молодая партизанка

Ожидала паренька...

А на нем была кубанка,

Кучерявые бока.

 

Ах, кубанка-партизанка,

Голубое донышко...

А х, знакомая полянка,

Золотое солнышко!

 

Ехал лесом, ехал полем;

Вдруг он видит вдалеке:

По осенней желтой воле

Ходит немец налегке.

 

Он винтовочку снимает —

Партизанский карабин

И с коня, с коня стреляет:'

— Не гуляйте, сукин сын!..

 

Ах, кубанка-партизанка,

Голубое донышко...

А х, знакомая полянка,

Золотое солнышко!

 

На полянке, у землянки

Ждет его давно отряд...

Дарит, дарит партизанке

Он трофейный автомат.

 

А она его целует;

Пусть дружки стоят кругом,

Пусть осенний ветер дует —

Им не холодно вдвоем.

 

А х, кубанка-партизанка,

Голубое донышко...

Ах, знакомая полянка,

Золотое солнышко!

 

Меж сосновыми лесами

Меж сосновыми лесами

В Белоруссии родной

Ходят, ходят партизаны,

Все из местности одной.

 

Как смотрели партизаны

За дорогой столбовой…

Эх, да зоркими глазами

Увидали полк чужой.

 

Едут-едут на машинах —

Что им надобно у нас?

Ах ты, ягода-рябина,

Что ж ты кровью налилась?

 

Ах ты, ягода-рябина!

Нам они свинец везут…

Не доедут на машинах

И обратно не уйдут.

 

Партизаны вышли быстро,

Чтоб врагов с пути смести,

И гранатами фашистов

Забросали на пути.

 

Ах ты, ягода-рябина,

Листья тихо шелестят…

На раскрошенных машинах

Больше немцы не сидят.

 

Кто лежит с осколком в сердце,

Кто с разбитой головой…

Не ходить им по советской,

По дороге столбовой.

 

Меж сосновыми лесами

В Белоруссии родной

Ходят, ходят партизаны,

Все из местности одной.

 

Всадник

Через сожженную деревню

Проехать всадник не спешит;

Под снегом черные деревья

Усталый ветер шевелит.

 

Ступает конь в снегу глубоком…

Нет ни заборов, ни ворот…

Но и без крыш, без стен, без окон

Он переулок узнает.

 

И пусть, как в поле, топот гулко

Летит в морозный небосвод —

Он серединой переулка

Деревню вкось пересечет…

 

А что же всадник? Путь короче

Лежит налево, через лес…

Но всякий раз он ехать хочет

Своей тоске наперерез.

 

И всякий раз — и пусть под снегом

Он хочет видеть те места,

Где он, мальчишкой, в школу бегал

От переулка до моста.

 

Ступает конь в снегу глубоком…

Нет ни заборов, ни ворот…

Но и без крыш, без стен и окон

Он переулок узнает.

 

Выходит конь на мост дощатый.

Где вкось повалены столбы…

И вот коню уж нет пощады —

От плети рвется на дыбы.

 

Идет в намет, прижавши уши,

Струной протянутой, красив…

А всадник скачет, чуть пригнувшись,

От горя губы прикусив.

 

Солдатские сны

Солдатам часто снятся сны:

В них целый мир и жизнь вторая,

В них синим шелком вплетены

Теченья рек степного края.

 

В них желтой ниткою расшит

Жарой не тронутый подсолнух,

Что чуть листами шевелит

На берегу речушки сонной.

 

В них все, что видано давно

И навсегда запечатлелось,

Что сохранить нам суждено,

Как песню юности, что пелась

 

На берегу реки степной

У камышей неторопливых,

Где тонкой светлою стеной

Качались согнутые ивы.

 

Когда-нибудь настанет ночь,

И мы увидим сны другие:

Хрипенье черных мертвых рощ,

Столбы над степью огневые,

 

В полях сожженную траву,

Дома, растерзанные в клочья, —

Все то, что видим наяву

Мы третий год и днем и ночью.

 

Но пусть приснятся эти сны,

Пусть будят ночью бред и стоны

Нас успокоит плеск волны

На берегах речушек сонных.

 

Твой дом

Что такое тоска по дому,

Почему я ее храню,

По обжитому, по родному

Цвету, запаху и огню?

 

Все дороги, дороги, дороги;

Осень, лето, весна, зима;

Полосатые скаты, отроги,

Хаты, пепел, сады, дома…

 

Снова крыша тебя встречает —

Не твоя ли она, точь-в-точь?

И хозяйка брусничным чаем

Бранных путников поит в ночь.

 

Лишь закроешь глаза и видишь:

Светит дом твой окном во тьму;

Это то, что вовек не обидишь,

Не предашь, не отдашь никому.

 

Помнишь? Стершиеся ступени

И поющую желтую дверь,

Занавесок веселые тени…

Как все это живет теперь?

 

Час придет — ты вернешься к дому,

Как с пожара, еще в дыму,

Ни к какому-нибудь другому —

Обязательно к своему.

 

Домочадцев своих заторопишь

И навстречу морозному дню

Дров наколешь, и печь растопишь,

И протянешь руки к огню!

 

Мать

Немало раз, — припомним-ка, ребята, —

Когда, казалось, нас никто не ждет,

Мы темной ночью постучимся в хату,

И нам хозяйка двери отопрет.

 

И с плеч винтовки мы опустим наземь,

На лавке длинной снимем сапоги,

За молоком хозяйка в погреб слазит

И скажет нам: «Покушайте, сынки…»

 

И, может, где-то в городе далеком,

Где мать моя хорошая живет,

В глухую полночь, постучавшись в окна,

Такой, как я, в мой дом легко войдет.

 

И мать моя его, как сына, встретит,

Поможет снять намокшую шинель,

Свечу рукой дрожащею засветит,

Застелет чистой простынью постель.

 

Когда врага навеки победим мы,

В боях победу трудную возьмем —

Вернется каждый в городок родимый,

В свою семью, в свой светлый милый дом.

 

И сколько дней ни будет он в дороге,

Но мать свою увидит вновь боец —

Она обнимет сына на пороге

И скажет лишь: «Вернулся наконец!..»

 

Каравай

Из первой муки, по примеру старинному,

Хозяйка в печи каравай испекла.

Был вечер, и пламя свечи стеариновой

Металось над желтой клеенкой стола.

 

Пока в полутьме грохотала ухватами,

Метелкой сметала с испода золу,

Семья собиралась — шумели за хатою,

Скрипели дверьми и садились к столу.

 

Хозяйка разрезала пилкой зубчатою

Буханку на равные восемь частей:

Себе, старику да невестке с внучатами,

Две главные доли — для двух сыновей.

 

Хрустела под лезвием корка пшеничная,

Румяна от жара, вкусна и нова;

Мука удалась, золотая, отличная,

Смололи на совесть ее жернова.

 

Две доли сыновних остались нетронуты:

Одна — навсегда, а другая — пока

Война не замолкнет далекими фронтами,

Где Висла, где Одер, где Шпрее-река,

 

Где старший сынок их, четырежды раненный,

Со шрамом на белой казачьей груди,

Идет в наступленье в далекой Германии,

По старой привычке всегда впереди.

 

И, может быть, в сумке буханка солдатская

Из той же муки да армейских дрожжей

За ужином делится, равная, братская,

Товарищам сына на восемь частей.

 

И каждый в ней чувствует дали далекие

И шелест пшеницы в просторах степных,

Подруги тоскующей вздохи глубокие

И русые кудри мальчишек своих…

 

Ребята ведь ждут — несмышленые парубки,

Им все поскорее, немедля давай! —

Вот батька вернется, подымет их на руки

И сядет к столу доедать каравай.

 

Степные солдаты

Когда к нам ворвалось жестокое горе, —

Дружка своего мы в бою потеряли, —

Сыграли над ним мы последнюю зорю,

Винтовку его мы с земли подобрали.

 

В шинель боевую его завернули

И в землю сырую его опустили;

Друг другу в глаза сиротливо взглянули,

Над тесной, над темной могилой застыли.

 

Земля его долго степями носила

И все отдавала ему — не скупилась;

Она ему волю давала и силу —

Теперь неохотно пред ним расступилась.

 

Стояли над теплой могилой солдаты,

Глаза их под ветром блестели сухие.

Молчали солдаты и верили свято

В великую силу великой России.

 

Мы верили свято, что рокот тяжелый

К могиле степной издали донесется,

Землей черноземной, по рощам и селам,

Как ветер, как эхо, над ним пронесется.

 

И друг наш услышит в остывшей могиле

Неумершим слухом степного солдата,

Что клятву ему мы в бою сохранили:

Вернулись туда, где стояли когда-то.

 

Вперед!

И лечь бы на землю и в землю уйти,

Ногтями ее разгрести и уснуть бы,

Чтоб только на сутки, на сутки в пути

Во сне успокоить солдатские судьбы.

 

Как будто бы все безразличья полны,

Лежим мы в степи одичалой —

И снятся нам сны, беспокойные сны,

И все — без конца, без начала.

 

Над нами гусиный идет перелет;

Трубит над оврагами осень;

И слышим во сне мы, как слово

«Вперед!»

Во сне офицер произносит.

 

И нет уже сна, и мы видим вокруг

Всю степь, озаренную светом;

Над черной землею, над цепью яруг —

Зеленое знамя ракеты.

 

— Вперед! — это слово гудит и зовет.

— Вперед! — и мы снова бессонны.

Под ветер, свинец — все вперед и вперед

Идет наше братство в колоннах.

 

Ночной марш

Осенний ветер и осенний дождь,

Нет от дождя спасенья никому…

И на ходу ты сразу не поймешь,

Кто режет фарами ночную тьму.

 

Колесный скрип, и чавканье копыт,

И мокрый хлест вожжей, и свист кнута,

Махорки дым — солдатский быт.

И темнота. И темнота.

 

И я иду. И я не сплю.

Я слышу гул шагов моих.

Я гул чужих шагов ловлю —

Друзей моих, друзей моих.

 

Из темноты летит холодный лист,

Он мокрый и пристал к моей щеке —

Воспоминанья мигом пронеслись:

Как некогда, как где-то вдалеке

 

Упал с березы тонкой на меня,

Прощаясь, желтый лист на грудь;

Как в золоте осеннего огня

Меня ты провожала в дальний путь,

 

Далекий путь… Под сапогами грязь —

И ноги вязнут в глине и скользят.

Идут, под мокрым ветром наклонясь,

Бойцы, мои друзья, твои друзья.

 

Но кто-то вдруг вполголоса запел,

И все в рядах за ним по одному

Забыли о дожде, что все шумел

И сыпал капли звонкие во тьму.

 

И песня закачалась под дождем,

Ее студеный дождь не погасил,

Она казалась синим огоньком,

Что над колонной, над дорогой плыл…

 

* * *

Виктории

 

Мы ласкаем чужих детей

В полотняных белых рубахах...

Из походной сумки своей

Достаем пожелтевший сахар.

 

На коленях сидят у нас

И глядят, глядят на медали.

— Где мой папа воюет сейчас?

Вы на фронте его не видали?

 

В этом возрасте все они

Друг на друга слегка похожи;

И глазенки у них одни,

И родимые пятна на коже.

 

Сходством редким и я поражен:

Будто здесь отыскав пропажу,

Кудри белые, словно лен,

Я рукой огрубелою глажу.

 

Может, где-то в моем краю

Бородатый, небритый дядя

Дочку ласковую мою

Так же нежно и бережно гладит.

 

И она ему в этот час

Говорит и глядит на медали:

— Где мой папа воюет сейчас?

Вы на фронте его не видали?

 

* * *

Нам предстоит еще немало

Ходить дорогами войны,

В лесах, заснеженных, усталых,

Не слышать в полдень тишины.

 

Детей не видеть в колыбели,

Шинелей серых не снимать,

Не разуваться две недели

И через сутки стоя спать.

 

Но этот путь уже не страшен —

Мы не умрем, мы будем жить!..

Мы написали кровью нашей

Веленье сердца: победить!

 

Открытка

Только что атаку мы отбили,

Дым еще цеплялся за кусты,

Моему товарищу вручили

Из дому открытку, из Читы.

 

Все затихли… Стало слышно даже,

Как шумели ивы над рекой…

И тогда раздался по блиндажу

Писк утиный, тонкий и смешной.

 

И товарищ говорил, читая,

Голосом, глухим от хрипоты:

— Дочка-то, забавница какая!

Утку мне прислала из Читы!

 

Ну, и все в блиндаже захотели

На открытку с уткой посмотреть,

Даже те, кто дочек не имели,

Но мечтали про себя иметь.

 

И тогда на миг нам показалось,

Что весна поет над головой —

И ушла суровая усталость,

И растаял дым пороховой.

 

Письма на фронт

Получая желанные вести

Из далеких родных городов, —

Ощущаем мы, будто вместе

С нами ходит в атаки любовь.

 

По полям, по лесам сожженным

Письма следом за нами спешат, —

Это пишут нам наши жены —

Жены воинов и солдат.

 

Из степей, городов зеленых,

От великой любви горя, —

Это пишут нам наши жены —

Трактористки и слесаря.

 

От печей и от домен зажженных.

Не сгибаясь в труде никогда, —

Это пишут нам наши жены —

Мастера, рядовые труда.

 

И под рокот и грохот металла,

Через снег, через тающий лед, —

Чтобы встреча скорее настала —

Мы скорее стремимся вперед.

 

Наступления зимнего сводки

Наши жены и матери ждут, —

И идут тягачи, самоходки,

Грозной лавой к Берлину идут.

 

Час настанет — победы сиянье

Наши пушки до неба взметнут;

Над родимой землею, над нами

Заключительный грянет салют.

 

Враг не встанет, навеки сраженный!

И, когда мы вернемся назад, —

На околицах встретят нас жены,

Сестры, матери, дети солдат.

 

И при встрече ли где, на пирушке ль,

Скажем верным подругам тогда —

Вам спасибо за танки, за пушки

И за письма, что ждали всегда.

 

* * *

Нам было легче знать, что трус

Был не товарищ, а знакомый,

Что не подвел нас в дружбе вкус,

Что не бывал у нас он дома,

 

Что с ним не пили мы вина,

Детей при нем не нарекали,

В теплушке жаркой у окна

О прошлых днях не вспоминали.

 

Он был средь нас, как старый пень

Среди высоких шумных сосен,

Когда в прохладу деревень

Ворвалась памятная осень.

 

От страха становился кос,

К земле придавленный, горбатый;

Меж сосен липких и берез

Сидел с трофейным автоматом.

 

Трофейный этот автомат

Он выпросил у лейтенанта,

Когда поймали шесть солдат

Из парашютного десанта.

 

Он будет, верно, дольше жить,

Чем рук его сухих творенья,

И будет с ним, как тень, ходить

Погибших и живых презренье!

 

Бессмертие

Когда над русскою широкою рекой

Затих полёт последнего снаряда, —

Из-под руин не горечь, не покой, —

Бессмертье встало Сталинграда.

 

Оно поднялось выше тёмных туч,

Оно прошло вдоль Волги величавой,

Над берегом реки у дымных круч

С сестрой солдата — боевою славой.

 

Среди домов, сметённых в грозный прах,

Среди кварталов, скошенных под корень;

От Волги почерневшей в трёх шагах,

И в двух шагах от смерти и от горя.

 

Навстречу дети шли; из нор, из-под-земли,

Оглохшие, худые, как из ада;

Они бы только день ещё прожить смогли, —

Теперь им век прожить — потомкам Сталинграда!

 

Бойцы ушли... Ушли в далёкий путь;

Был новый подвиг каждому загадан;

Медаль, как солнце, осенила грудь —

За оборону Сталинграда!

 

С тех пор везде, где затихает бой,

Где минный вой и посвисты снарядов,

Сверкает путеводною звездой

Медаль — «За оборону Сталинграда».

 

Она зовёт, бессмертна и горда,

В огне орудий золотом играя,

И нашу землю — сёла, города —

Сияньем славы вечной озаряет.

 

И через год далёкий, верный брат,

С кем дружба неразрывная, большая,

Как Сталинград — так Ленинград

Суровый суд над немцами свершает!

 

Прошёл лишь год... И тысяча пройдёт,

Но лучшая останется награда, —

Из рода в род возьмёт с собой народ

Бессмертие и славу Сталинграда.

 

Курская дуга

Замолкли в рощах соловьи,

Затихла русская земля,

И передвинулись бои

В орловско-курские края.

 

Не колокольчик под дугой —

Осколков свист над головой.

Поля широкие, луга, —

Вот это Курская дуга.

 

Я помню, друг —товарищ мой,

Твою горячую ладонь,

Когда в атаку шли с тобой

Плечом к плечу через огонь.

 

Раскинув руки, ты лежал.

Гремел вдали суровый бой.

А ветер во поле качал

Березку тихо над тобой.

 

Не колокольчик под дугой —

Осколков свист над головой.

Поля широкие, луга, —

Вот это Курская дуга.

 

Февраль

Метельный месяц. Русские снега.

Огнями опоясанная даль...

И над становьем злобного врага

С мечом стоящий богатырь-февраль.

 

В ряду других, победами богат,

Его венчал салютом на земле

Непобедимый дымный Сталинград,

Поднявший флаг победы в феврале.

 

На чёрном, окровавленном снегу,

Заправив опалённую шинель,

Стоял боец на волжском берегу

И в даль смотрел в февральскую метель.

 

Всё шли бои — и месяцы, и дни,

Гремел святой артиллерийский гром, —

И вот уже раскаты и огни

У Корсуни взметнулись за Днепром.

 

Металась немцев тёмная орда,

Как год назад в таком же феврале, —

И замолчала, стихла навсегда,

И задохнулась в стянутой петле.

 

На берегу заснеженной реки,

Окрашенной в багрово-ржавый цвет,

Сходили в бурках с сёдел казаки,

Стирая с шашек вражьей крови след.

 

И вновь гремит над белой степью сталь,

Над Криворожьем молнией блеснув...

Так, лишь вперёд, без устали февраль

Идёт в боях, знамёна развернув.

 

Идёт в боях, как много лет назад,

В расцвете грозных богатырских сил, —

Когда красногвардеец и солдат

Красноармейца имя получил.

 

Он не один, февраль, такой в году,

Другие братья-месяцы под стать,

Но среди равных видно на-ходу

Его походки воинскую стать.

 

В какой бы день победа ни пришла,

В какой бы месяц светлый на земле, —

Мы знаем все, — когда метель мела, —

Её рожденье было в феврале.

 

На отвоёванной земле

Заметена станица снегом белым,

Но чёрный дым струится вкривь и вкось.

Лежит в снегу немецкий парабеллум

И каска с ним, пробитая насквозь.

 

Ещё гремит вдали чугунный топот,

Орудья бьют, рыдает миномёт;

Ещё дрожит от сотрясенья тополь,

Роняя иней на кровавый лёд.

 

Но всё уже... Станица снова наша

До самого последнего плетня...

Вечерняя заря платком нам машет,

Горя костром холодного огня.

 

Так мы пришли в последний день суровый.

Пред новогодьем до сиянья звёзд...

И встретил нас в степи серебробровой

Донской сухой, хватающий мороз,

 

Пробита хата пулями, снарядом...

Но лучшей не встречали мы другой!

Садись, хозяйка, сядь с бойцами рядом

И вытри слёзы старческой рукой.

 

Взгляни в глаза сыночкам незнакомым, —

Один в один, и каждый чист и прост, —

За них, за каждого в далёком доме

Сегодня первый подымают тост.

 

Чтоб победили, чтоб живыми были,

Чтоб не упали в поле на ветру;

Чтоб к тем, кого жалели и любили

Вернулись вновь однажды поутру.

 

И мы ответим тостом для начала

В кругу друзей, товарищей, бойцов:

— Пусть так, как нас сегодня ты встречала,

Встречают всюду матери сынов.

 

Пусть новый год ведёт нас, как сегодня,

Как час назад, на грозные дела;

Как в этот вечер звёздный, новогодний

Звезда победы в бой нас повела.

 

Ты нам, как мать, как наша мать, родная;

С зарёй опять простимся мы с тобой...

И встретят нас сторонушка степная,

И новый год, и новый славный бой.

 

Письмо на юг

В суровый день, в тяжелую годину

Мы пишем вам, товарищи, сейчас, —

Тому, кто был у Дона, у Кубани сыном,

Кому дал кровь и взгляд орла Кавказ.

 

В Дону вода от слез посолонела,

От слез горючих жен и матерей.

В Дону вода до дна порозовела

От крови наших сирот и детей.

 

Где ты вчера, отец еще не строгий,

Носил впервые сына на руках, —

Сегодня сын лежит твой на пороге

С недетской мукой в голубых глазах.

 

Где ты вчера с отцом своим простился,

Седобородым, мудрым казаком, —

Сегодня пепел черной тенью взвился.

Как траур над расстрелянным отцом.

 

Враги прошли кубанскими полями,

Где урожай поднялся в полный рост, —

К Кавказу рвутся жадными полками,

Туда, где горы высятся до звезд.

 

Туда, где каждый шорох нам известен,

Где каждый камень дорог и любим,

Где мы с кавказцем пели дружбы песни,

Где мы за чаркой побратались с ним.

 

Решив делить и счастье, и обиды, —

Одна у нас ведь — побратимов — Мать!

Где поклялись мы и в беде не выдать

И перед смертью камнем устоять.

 

Мы тоже горечь отступленья знали,

В густых лесах, в пыли родных дорог;

Но мы не раз, не два, не три уже видали.

Как убегали немцы наутек.

 

Мы сохранили всей отчизны сердце,

Москвы не отдали в сраженьях боевых!

Донцы, кубанцы, ставропольцы, терцы, —

Вы слышите ль товарищей своих,

 

Станичников, братьёв своих родимых?

Наш голос всюду должен вас найти.

Врага разите вы неутомимо, —

Стеною встаньте! Некуда итти!

 

Один лишь путь — вперед! Вперед на немцев!

Казнить врагов — казачий наш удел.

Чтоб негде было на Дону им деться,

Чтоб Дон от вражьей крови помутнел.

 

Чтобы в ярáх не скрылись Прикубанья,

Чтоб в каждой балочке могли мы их нагнать;

Чтоб полной мерою за все страданья

Врагам проклятым мы могли воздать.

 

Назад ни шагу! Казаки, ни шагу!

Пусть каждый верность Родине хранит.

Пусть бой нам даст победы грозной брагу,

Пусть вражьей кровью сердце опьянит.

 

А смерть кому в боях принять придется,

Пусть не зажмурясь, примет он ее, —

Казачий подвиг громом отзовется,

Войдет потом, как песня в бытиё.

 

Донцы, кубанцы, ставропольцы, терцы,

Станичники родные, земляки!

Назад ни шагу! Пусть казачье сердце

Зовет вперед лишь! К бою, казаки!

 

Казачья слава

Она поднималась — казачья слава —

На лезвиях синих свистящих клинков,

На старых курганах, на дымчатых травах,

На древних былинах ушедших веков.

 

Она с Ермаком за Урал уходила,

Шатры поднимала в дремучей тайге,

В Сибири дружины к победе водила

И меч закаляла в казачьей руке.

 

Она победила в Азовском сиденьи,

Под флагом петровским не сдалась она.

Ей силу давала к суровым сраженьям

Родимого Дона крутая волна.

 

За Разиным шла, к Пугачеву спешила,

Везде побывала в далеких краях...

И вновь поднималась у стен Измаила

И шла за Суворовым на стременах.

 

Казачья слава! Вот кликнул Давыдов

Тебя в партизаны — французов громить...

Ты русскую землю хранила, не выдав,

Ей голову долу не дала склонить.

 

И вновь зашумели в степях эскадроны,

У тихого Дона — родимой реки;

И с Первою Конной, с Семеном Буденным,

Пошли да поехали в бой казаки.

 

В боях добывали бессмертную славу

Бойцы-первоконники грозной весной;

Запомнят навек приднепровские травы

Атаки казачьи за Киев родной.

 

Казачья слава, ты вновь зашумела!

И встали по первому зову страны

За честь, за свободу, за правое дело

Ковыльного Дона лихие сыны.

 

И вот потянулись степями от Дона,

И вотзасверкали под солнцем клинки:

К гвардейским дивизиям шли под знамена

Рубаки донские, орлы-казаки.

 

Встречал их в дивизиях батько Доватор,

Встречал их в дивизиях грозный Белов,

И было их много, и было богато,

И было их тысячи тысяч клинков!

 

Казачья слава! Не дрогнувши бровью,

Рубила в атаках ты вновь немчуру

В снегах под Каширой, в полях Подмосковья

Под славным Ростовом, летя на ветру.

 

Но нет тебе, нет ни минуты покоя,

И места для отдыха ты не найдешь,

Пока ты последней атакой лихою

Последнего гада клинком не сметешь.

 

Пока ты в степях и полях полуденных,

Где в рост человечий пшенице стоять,

От тихого Дона, родимого Дома,

Врагов не отбросишь ты, гордая, вспять.

 

Казачья слава, от края до края

Лети, как орел зоркоглазый степной;

На карте — движенье боев отмечает

Твой вождь, полководец, отец твой родной.

 

Казачья слава, побед небывалых

Побед несказанных все больше стяжай!

В походах, в сраженьях, атаках удалых

До синего неба расти и мужай!

 

Миус

 

I

Я взойду на курган,

Оглянусь

Сквозь рассветный туман

На Миус.

В сорок первый я год

Оглянусь —

Снова поле встает

И Миус.

Побываю я в сорок

Втором —

Слышу пороха запах

И гром.

В сорок третий я сердцем

Вернусь —

Снова ветер и снова

Миус.

 

На колени я встану тогда,

К травам теплым щекою прижмусь,

На года, на года, на года

Верным памяти быть поклянусь:

Этим травам степным и ярам,

Этим желтым крутым берегам,

Этим серым дорогам в пыли,

По которым мы много прошли,

Этим милым могилам родным,

Отобравшим навеки у нас

Тех, кто хлебом делился ржаным

В час отбоя, в молчания час…

 

На высоком скрипучем

Возу

Память словом певучим

Везу.

Сколько лет мне везти,

Сколько дней

По широкой степи

По моей?

Вот от этой могилы степной

Мир был начат великий, земной.

Я взойду на курган,

Оглянусь

Сквозь рассветный туман

На Миус…

 

* * *

Здесь было поле боя. Поле славы

Спускалось к обагренным берегам,

Отсюда шел налево и направо

Рубеж, деливший землю пополам.

 

Здесь выросли над полынком печальным,

Как будто бы терновника кусты,

Ряды звенящей, спутанной, спиральной

Железной проволоки. Желтые цветы

 

Не отшатнулись от нее, а стали

Подругой ей у смертных берегов,

Хотя она была из той же стали,

Что их рвала на тысячи кусков.

 

Здесь было поле боя, поле смерти,

За пядь земли безмерная борьба.

Отсюда шла, укрытая в конверте,

Сиротская горючая судьба.

 

На этой глине, обагренной кровью,

Не в силах все земное позабыть,

Мы замолкали вдруг на полуслове,

Чтоб никогда не видеть, не любить.

 

Здесь было поле боя, поле жизни

Моих детей на сотни лет вперед.

Здесь было все, чем мы своей Отчизне

Могли служить в тот тяжкий, грозный год.

 

Здесь были моряки. Они на суше

Пехоте были лучшие дружки;

Из гимнастерок их «морские души»

Мелькали, словно в море гребешки.

 

Веселые, во всей красе и силе,

С морскою солью в сердце и в крови,

Они с собой, как талисман, носили

Морские бескозырочки свои.

 

Окопы называли «полубаком»

И несмолкавший над Миусом бой,

Идя отрядом в сотую атаку,

«Авралом» называли меж собой.

 

Здесь были степняки и были горцы.

С Дуная люди, с Волги, с Иртыша,

Днепровцы и азовцы, черноморцы,

Морская слава, русская душа!

 

И с ними был, служил в морской пехоте,

Моряк из Ейска, парень молодой,

И в плаванье, в сраженье ли, в походе —

Носил гитару вечно он с собой.

 

Он звал ее «подружкой семиструнной»

И пел, вплетая в наши голоса:

— Мы в жизни ходим, словно по бурунам,

Крепи, матрос, под ветром паруса!

 

Не жди, матрос, ты в плаванье покоя,

Не жди от моря сна и тишины;

Сжимай штурвал обветренной рукою,

Взлетай на гребень бешеной волны!

 

Он был любим, как баловень, друзьями,

И отвечал всем дружбой золотой,

Русоволосый, с синими глазами,

С душой еще мальчишеской, простой.

 

Миус, Миус, кто знал тебя когда-то?

Ты стал для нас исходом и судьбой,

Полынный, ржавый, скошенный, горбатый,

Поднялся левый берег над тобой.

 

Над черною кипящею водою,

Прошитою осколками до дна,

Над острою грядой береговою

Вставала ночь весенняя, темна,

 

Наполненная запахами мяты,

Степных фиалок, молодой травы —

Всем тем, что душит в тишине солдата

И шелестит у самой головы.

 

Миус, Миус, ты видел, как однажды,

Когда прошел артиллерийский гром,

Моряк с губами серыми от жажды

Склонился возле хаты над ведром.

 

А рядом с ним стояла и смотрела,

Чему-то улыбаясь своему,

Дивчина с кожей темнозагорелой,

С глазами будто в тающем дыму.

 

Он разогнулся и сказал: — Спасибо, —

И вытер губы, и отпил опять,

Ему пора уже, но он не в силах

Уйти и даже слова не сказать.

 

Так он стоял, смотрел, не отрываясь,

Вокруг не замечая ничего:

Он словно в жизни не видал красавиц,

И это первая была его.

 

Так было суждено и так случилось,

Исполнен был их юности зарок;

Ковыль-трава им в поле поклонилась,

И лег под ноги тихий полынок.

 

Миус, Миус, всему ты наш свидетель,

Войдешь в свой том тисненый, золотой.

Ты помнишь, как свистел над степью ветер

Над той крутой Сто первой высотой,

 

Как выл свинец, как резали осколки

Траву и камень, глину и песок,

Как падали средь трав, осенних, колких,

Зажав рукой простреленный висок.

 

Миус, Миус, ты помнишь, как стоял он,

Моряк русоволосый, молодой,

Уже не с автоматом, а с кинжалом

Над острой, каменистою грядой.

 

Как за спиною на его гитаре

Подрагивали струны на ходу,

И как упал он, будто кто ударил

Его лицом о желтую гряду.

 

Но он пополз, на камнях оставляя

Кровавый след, на гребень высоты,

И кровь его, горячая, живая,

Кропила неумершие цветы.

 

И он дополз, рука его разжалась,

И замер он навеки, молодой,

И бескозырка на камнях осталась

Над той крутой Сто первой высотой.

 

II

Я взойду на курган,

Оглянусь

Сквозь рассветный туман

На Миус…

Мы едем по степи. Дорога вьется,

Шныряет меж курганов и холмов,

Меж красноватых каменных колодцев,

Среди укрытых вишнями домов.

 

Скрипят возы с пшеницей золотою,

Быки идут лениво по пыли;

Степным дурманом, травяным настоем

Нас манит поле желтое вдали.

 

Здесь шла война. Прошла путем великим,

Вновь тишина. Лишь видны кое-где

Обломки пушек вражьих в повилике,

В ромашках белых, в серой лебеде.

 

Минуем стаю ветряков крылатых,

Они нам машут вслед издалека;

И вот с холма степного переката

Миус мы видим лезвием клинка.

 

Сюда пришли когда-то запорожцы,

Один из них, что был высок и рус,

Сказал: — Так бачьте, бачьте тико, хлопцы

Здесь ричка вьется, будто бы мий ус.

 

С тех пор Миусом, говорят, назвали

Степную речку с темною волной,

Лежащую на долгом перевале

Меж Доном и Украиной степной.

 

На минном поле — вновь бахча и дыни,

Дубовки созревают в духоте,

В чуть горьковатом запахе полыни,

На темном лежа шерстяном листе.

 

Арбузы зреют. Полосатой кожей

Они напоминают камуфляж…

А вот — остаток дота, он был сложен

На месте том, где ныне встал шалаш.

 

Командный пункт — КП седого деда,

Живущего на свете сотый год,

Который видел, как пришла победа

Сюда, к Миусу, и пошла вперед.

 

Здесь мир теперь. Средь этих светлых хаток

Он вновь себе пристанище нашел,

Здесь запах вишен и жерделов сладок,

Как запах улья под жужжаньем пчел.

 

Стоит жара. К одной из хаток белых

Я подхожу и вижу у ворот

Дивчину с кожей темнозагорелой

И головы знакомый поворот.

 

Я знал ее… Я здесь бывал когда-то,

Черты я помню милого лица…

Как будто тень матросского бушлата

Лежит ковром широким у крыльца.

 

Сидит малыш у хаты, как льняная,

Пушистая, в кудряшках, голова;

В глазах его знакомая, стальная,

Но чистая, как море, синева.

 

Глаза такие я встречал однажды,

Их к этой хате посреди села

Дорожная, настойчивая жажда

Когда-то без ошибки привела.

 

Мы узнаем друг друга постепенно,

Мы входим в дом, и вдруг передо мной

Как будто бы восставшая из тлена,

Висит гитара с порванной струной.

 

А над гитарой, лентой обвивая

Помятый гриф, былой певучий строй,

Поникла бескозырка боевая,

Сверкая тускло алою звездой.

 

Пройдут года… И дни другие сменят,

И, может, как отец, в родном краю

Сын бескозырку старую наденет

На стриженую голову свою.

 

Отцу он будет по годам ровесник,

Пойдет ему всего двадцатый год.

И матерью переданную песню

Он, как отец, бывало, запоет:

 

«Не жди, матрос, ты в плаванье покоя,

Не жди от моря сна и тишины;

Сжимай штурвал обветренной рукою,

Взлетай на гребень бешеной волны!»

 

Он будет петь, высокий, русый, юный.

И будут слушать степи и леса:

«Мы в жизни ходим, словно по бурунам,

Крепи, матрос, под ветром паруса!»

 

Миус, Миус, рубеж великой славы,

Среди огня цветов и мертвых трав

Ты встал навек, простой и величавый,

Для вечной жизни смертью смерть поправ.

 

Пусть пред тобой земной простор играет,

Зеленый, голубой и золотой,

Пусть памятник бессмертию сверкает

Над той крутой Сто первой высотой!

 

Письмо с Мысхако*

В. С.

 

Т ы скажи, что такое Мысхако,

Как там люди у моря живут?

Это там, где в ночную атаку,

Может, в эту минуту идут.

 

Это там, где, — как в песне, — до смерти

Остается четыре шага.

Это там, где норд-ост как завертит, —

Так в дыму и в пыли берега.

 

Хочешь знать, что такое Мысхако»

Где начало ему и конец?

Это там, где нельзя и поплакать.

Потому что слеза — не свинец.

 

Там не так, как в лесу в Подмосковья,

Где сейчас тишина и покой, —

Где ты спишь и в твоем изголовьи

Нет тревоги почти никакой.

 

Может, где-то таится немного,

Сохранясь от прощального дня,

Не печаль, не тоска, не тревога,

А простая нехватка меня.

 

...Где-то рокот стоит орудийный,

В перерывах кузнечиков треск,

А на небе — прожекторов длинных

Голубой исчезающий крест.

 

Все здесь в рокоте темных моторов —

И земля и тельняшка в крови;

Все до самых земных разговоров —

О тебе, о себе, о любви…

*Мысхако — мыс возле Новороссийска

 

Слово о дружбе

П. Г. Кудину

 

Идет война. Гремят войны раскаты.

Последней пули не отлит свинец;

Последней смерти неизвестна дата.

Шинели скатка за плечом солдата, —

Мы все в строю, любой из нас боец!

 

Мы смерть не раз встречали на дороге,

Она за нами ходит по пятам,

Она из нас к себе призвала многих, —

Но здесь она споткнется на пороге,

Здесь любят жизнь, пусть смерть идет к чертям!

 

Друзья безвестные, вы нынче знамениты.

Вчера бескрылые— сегодня в небесах!

Огнем войны вы все по горло сыты,

Все горести от глаз сторонних скрыты,

Лишь седину не скроешь на висках.

 

И если здесь, в таком кругу горячем,

Друзей себе, товарищей найдешь, —

Вчера слепой, ты завтра станешь зрячим,

И день придет — он будет днем удачи, —

Ты небо дружбы с ними обретешь.

 

Война пройдет, и друг, не постучавши,

Войдет в твой дом под вечер на ночлег, —

В минувший день, суровый день вчерашний

Твой спутник, твой товарищ, однокашник —

Ну, словом, очень близкий человек.

 

И ты ему, и он тебе напомнит

Геленджика осенние черты:

Полночные невидимые волны,

Громоподобного гуденья полный

Аэродром, и рядом с ним — цветы,

 

Суровые, военные, простые,

У капониров на сырой земле...

Закаты над Дообом* золотые,

На траверзе Анапы — огневые

Без счета трассы в полуночной мгле.

 

И среди них мелодии Листова,

Бегущие ручьями под уклон...

Заздравное — Да будем живы! — слово,

И песни взлет, и взлет стаканов снова,

И над столом их громогласный звон.

 

Друзья, друзья! На новых перепутьях,

Пройдут года, — мы встретимся опять,

Обнимемся, друзья мои, пошутим,

И по старинке по цыгарке скрутим.

Затем начнем о прошлом вспоминать.

 

И где бы ни были — останется навечно

Высокой дружбы негасимый свет,

Наш честный мир, как водится, беспечный,

Всегда открытый и всегда сердечный,

Незабываемых военных лет.

*Дооб — между Геленджиком и Новороссийском

 

Хутор Русский

Есть хутор Русский на Кубани,

Там нет сейчас живых домов,

Там горе плавает в тумане

На гребне вздыбленных холмов.

 

Враги его огнем пытали,

Взрывали толом каждый дом,

Четвертовали и сметали,

Чтоб память выветрить о нем.

 

Но он стоял, стеною каждой

За землю русскую держась;

Огнем палим и мучим жаждой,

Он не желал пред немцем пасть.

 

Они его пытали, будто

Вобрал он русские края,

Не сто домов, не Русский хутор,

А вся в нем русская земля.

 

Он засыпал им пеплом лица,

Горел огнями, но не гас;

Он звал соседние станицы

К себе на помощь в трудный час…

 

Остался жив… Дома-калеки,

Пустые окна — сквозняком…

Переплывают люди реки,

Бредут из плавней босиком.

 

С горы идут тропинкой узкой,

Спешат дорогой через лес.

«Куда идете?» — «В хутор Русский».

«Откуда вы?» — «Из этих мест».

 

Рассвет в степи встречает тусклый

Людей, идущих чередой…

«Куда идете?» — «В хутор Русский».

«К себе домой?» — «Домой, домой!»

 

Враги его убить хотели,

Но он, как прежде, будет жить.

Убить и хутор не сумели,

А где же землю им убить!

 

Письмо на юг

В тяжелый час, в суровую годину

Мы пишем вам, товарищи, сейчас —

Кто был у Дона, у Кубани сыном,

Кому дал кровь и взгляд орла Кавказ.

 

В Дону вода от слез посолонела,

От слез горючих жен и матерей.

В Дону вода до дна порозовела

От крови наших сирот и детей.

 

Где ты вчера, отец еще не строгий,

Носил впервые сына на руках —

Сегодня сын лежит твой на пороге

С недетской мукой в голубых глазах.

 

Где ты вчера с отцом своим простился,

Седобородым, мудрым казаком, —

Сегодня пепел черной тенью взвился,

Как траур над расстрелянным отцом.

 

Враги прошли кубанскими полями,

Где урожай поднялся в полный рост,

К Кавказу рвутся жадными полками,

Туда, где горы высятся до звезд.

 

Туда, где каждый шорох нам известен,

Где каждый камень дорог и любим,

Где мы с кавказцем пели дружбы песни,

Где мы за чаркой побратались с ним,

 

Решив делить и счастье и обиды —

Одна у нас ведь, побратимов, мать!

Где поклялись мы и в беде не выдать,

И перед смертью камнем устоять.

 

Мы тоже горечь отступленья знали

В густых лесах, в пыли родных дорог;

Но мы не раз, не два, не три видали,

Когда враги бежали наутек.

 

Мы сохранили всей Отчизны сердце,

Москвы не отдали в сраженьях боевых!

Донцы, кубанцы, ставропольцы, терцы,

Вы слышите ль товарищей своих?

 

Один лишь путь — вперед! Вперед на немцев!

Казнить врагов — казачий наш удел.

Чтобы негде было на Дону им деться,

Чтобы Дон от вражьей крови помутнел.

 

Чтобы в ярах не скрылись Прикубанья,

Чтоб в каждой балочке могли мы их нагнать,

Чтоб полной мерою за все страданья

Врагам проклятым мы могли воздать.

 

Назад ни шагу! Казаки, ни шагу!

Пусть каждый верность Родине хранит,

Пусть бой нам даст победы славной брагу,

Пусть вражьей кровью сердце опьянит,

 

А смерть кому в боях принять придется,

Пусть, не зажмурясь, примет он ее —

Казачий подвиг громом отзовется,

Войдет потом, как песня, в бытие.

 

Казачья круговая

Клинок и седло да конек быстроногий —

Казачья судьбина-судьба...

Зовет казака из станицы в дорогу

В поход боевая труба.

 

Гей, гей, казаки, по полкам-эскадронам!

Питомцы студеной волны,

Вы тихого Дона, родимого Дона,

И в жизни, и в смерти, сыны.

 

Качаясь в седле, ты объедешь, товарищ,

В боях половину земли;

Но где бы ты ни был, ты в сердце оставишь

Степные свои ковыли.

 

Гей, гей, казаки, по полкам-эскадронам!

Питомцы студеной волны,

Вы тихого Дона, родимого Дона,

И в жизни, и в смерти, сыны.

 

Война поднимается пламенем вещим,

В полнеба огней языки...

О т моря до моря, как молнии, блещут

Казачьи кривые клинки.

 

Гей, гей, казаки, по полкам-эскадронам!

Питомцы студеной волны,

Вы тихого Дона, родимого Дона,

И в жизни, и в смерти, сыны.

 

Пройдешь через дым, через пепел пожарищ

В казачьем походном седле...

И слава о Доне о синем, товарищ,

Пройдет за тобой по земле.

 

Гей, гей, казаки, по полкам-эскадронам!

Питомцы студеной волны,

Вы тихого Дона, родимого Дона,

И в жизни, и в смерти, сыны.

 

Уехал казак...

Уехал казак молодой на войну,

Осталась казачка одна на Дону.

Взметнулась над степью дорожная пыль,

Седой поклонился, прощаясь, ковыль.

 

Синица взлетела над бурым кустом,

Копыта ударили гром над мостом.

Осталась казачка одна на Дону,

Уехал казак молодой на войну.

 

А где ж он сражался, где был он в боях?

Сражался далеко он, в темных лесах,

Где сосны высокие в небо ушли,

Где много болот и мало земли.

 

Где совы шумят в буреломе крылом,

Где тропы в лесу переплел бурелом...

Осталась казачка одна на Дону,

Уехал казак молодой на войну.

 

Беседа

Поил казак-конногвардеец

Коня студеного водой,

Коня поил и вел беседу

С дивчиной славной, молодой.

 

«Живет на хуторе невеста,

Стройна, как вешняя лоза,

Ты на нее слегка похожа,

Такие ж черные глаза».

 

Ему дивчина отвечала:

«Ушел на фронт любимый мой.

Ты на него похож немного,

Такой же смелый и простой.

 

Коль ты его в бою увидишь,

Ему, казак, ты передай:

Пусть бьет врага и защищает

Свой отчий дом, родимый край.

 

Его любимая подруга

Ему по-прежнему верна

И часто-часто вспоминает

Его ночами у окна».

 

Труба поход, поход играет,

И конь копытом землю бьет...

Казак прощается с дивчиной,

Казак на запад в бой идет.

 

Бессмертник

Спустился на степь предвечерний покой,

Багряное солнце за тучами меркнет…

Растет на кургане над Доном-рекой

Суровый цветок — бессмертник.

 

Как будто из меди его лепестки,

И стебель свинцового цвета…

Стоит на кургане у самой реки

Цветок, не сгибаемый ветром.

 

С ним рядом на гребне кургана лежит

Казак молодой, белозубый,

И кровь его темною струйкой бежит

Со лба на холодные губы.

 

Хотел ухватиться за сизый ковыль

Казак перед самою смертью,

Да все было смято, развеяно в пыль,

Один лишь остался бессмертник.

 

С ним рядом казак на полоске земли

С разбитым лежит пулеметом;

И он не ушел, и они не ушли —

Полроты фашистской пехоты.

 

Чтоб смерть мог казак молодой пережить

И в памяти вечной был светел,

Остался бессмертник его сторожить —

Суровой победы свидетель.

 

Как будто из меди его лепестки,

И стебель свинцового цвета…

Стоит на кургане у самой реки

Цветок, не сгибаемый ветром.

 

Конь Бандуры

Бандура шашку уронил,

Она под солнцем засверкала,

С коня казак упал без сил

И снег окрасил кровью алой.

 

И конь споткнулся на скаку,

Но не упал, остановился…

Он мордой рыжей к казаку,

Тяжелой мордой наклонился.

 

Губой потрогал, языком

Лизнул, горячим и шершавым…

И над сраженным седоком

Протяжно, жалобно заржал он.

 

Еще качались стремена,

Еще узда в зубах горела,

Но обнимала тишина

У ног коня большое тело.

 

И снег иссиня-голубой

Гасил вдали копытный топот…

На запад бурей рвался бой,

К далеким вражеским окопам.

 

И вновь заржал он в тишине,

Обдал Бандуру жарким паром

И увидал, как в стороне

К нему спешили санитары.

 

И конь пошел за ними вслед,

Ушами прядая большими…

А люди шли на желтый свет,

По снегу хрусткому спешили.

 

И в доме том, где красный крест,

Они за дверью темной скрылись…

Шумел, гудел сосновый лес,

Под снегом ветви опустились.

 

А конь стоял все у окна,

Не понимая, что случилось…

Заиндевели стремена,

Седло снежком запорошило.

 

А конь все ждал, что выйдет он

И шею рыжую погладит,

Проверит шашку у ножен,

Взмахнет рукой и с лету сядет…

 

И конь взовьется на дыбки

И прянет по снегу наметом

Туда, где скрылись казаки,

На громкий говор пулеметов.

 

Он будет слышать топот ног,

И мчаться сизыми снегами,

И видеть, как блестит клинок,

И чуять шпоры под боками.

 

Подвиг Бандуры

Кто в Марьинской станице не бывал,

Кто не видал Кубани в наводненье, —

Бандура тех за путных не считал:

Не люди — так, одно недоразуменье.

 

Когда-то он любил в степи гулять,

Свистать в три пальца на зеленой воле,

А вечером подруженьку встречать

На берегу, где три стоят тополи.

 

Широкий, рослый, он из тех кровей,

Что землю щедро в битвах напитали,

И у него был крестным Кочубей,

Е го клинком и шашкой осеняли.

 

Иван — Бандура и отец Иван —

Неугомонный воин одноногий, —

Стоял старик у боевых стремян

И провожал Ивана в путь-дорогу.

 

Он говорил: «Езжай, сынку, езжай

И покажи там, что Кубань умеет!

А если бой — в бою не оплошай, —

Ведь все-таки отец был с Кочубеем».

 

И сын поехал мимо белых хат,

Через Кубань, через родное поле...

Потом, отъехав, глянул наугад, —

Нет, не видать, уж скрылись три тополи.

 

И сколько дней прошло, он не считал.

Летел в атаки бешеным аллюром

И шашкой много немцев порубал,

Но не тупилась шашка у Бандуры.

 

Казалось, будто вылит он с конем,

И з меди красной выкован в кузнечной,

Когда сидел в седле погожим днем,

Блестя под солнцем желтою уздечкой.

 

Наказ отца Бандура не забыл,

Он полюбил походы и сраженья.

Н о больше жизни самой полюбил

Атаки искрометное движенье,

 

Когда летишь и ветер впереди

Взметает снег порошей круговою,

И стынет воздух бешеный в груди,

И сабли свист висит над головою.

 

И этот день не позабыть вовек,

Обычный день, декабрьская поземка,

Когда, коней всё убыстряя бег,

Они пошли в атаку лавой громкой,

 

За танками по снегу да в намет,

Лазоревыми шашками сверкая...

«За Сталина, станичники! Вперед!» —

Кричал майор, из лавы вылетая.

 

А конь Бандуры, рыжий Камчадал,

Скакал весь в пене, злобен и неистов...

И вдруг Бандура близко увидал

Перед собою пять кавалеристов.

 

Они решили с маху взять его,

Н о он пригнулся к помокревшей холке,

Взмахнул клинком и — нету одного:

Упал фашист на снег морозный, колкий.

 

Бандура повернулся... На дыбки

Поднялся конь, копытами играя...

Все четверо оставшихся клинки

Взметнули на Бандуру, налетая.

 

Но он чуть тронул желтую узду,

Метнулся вбок, не выходя из боя,

Взмахнул и, оставляя борозду,

От шеи разрубил врага по пояс».

 

И, шашку бросив в левую ладонь,

Приемом старым, как отец, владея,

На каске третьей высек он огонь

И шашкой рубанул врага по шее.

 

Осталось двое... Повернув коней,

Помчались немцы, в кровь бока стегая...

Н о шаг у Камчадала подлинней,

Бандура их по снегу настигает.

 

Свистит клинок, и, падая с седла,

Летит четвертый, заливаясь кровью...

Уходит пятый... Нет, не подвела

Винтовочка Бандуру в Подмосковьи.

 

...И вот опять приходит тишина.

Атака кончена. Труба отбой играет.

Шумит лесок. Молчит голубизна.

Бандура шашки в поле собирает.

 

К майору подъезжает не спеша,

Кладет у ног все пять, гремя ножнами.

«Одна, майор, уж больно хороша,

Повезть бы мне отцу ее на память...»

 

Майор дает: «Герой ты, молодец,

Кубанцы немцев отличать умеют...»

Бандура отвечает: «Мой отец

Служил когда-то вместе с Кочубеем».

 

Иван Бандура, он из тех кровей,

Что землю щедро в битвах напитали,

И у него был крестным Кочубей,

Его клинком и шашкой осеняли.

 

Казалось, будто вылит он с конем,

Из меди красной выкован в кузнечной,

Когда сидел в седле погожим днем,

Блестя под солнцем желтою уздечкой.

 

Ночь на Кубани

Он в три пальца свистнул что есть сил, —

Конь к нему метнулся из кустов,

За рукав его зубами ухватил:

Дескать: «Вот, оседлан я, готов».

 

Ночь шуршит осокой у реки,

У вербы прибрежной, у ракит;

За рекой пожары далеки,

Там станица старая горит.

 

То земля кубанская горит, —

Каждой травкой слушает вдали

Топот дальний по степи копыт,

Стоны, стоны раненой земли.

 

Эх, Кубань, Кубань, родные зеленя,

Вешний твой крутой водоворот!..

...Он садится с маху на коня,

Он уздечку грубую берет.

 

Пригибаясь, скачет он к реке,

Словно тень, за ним стремится тьма...

Тропка вьется змейкой вдалеке I

И ведет к реке его сама.

 

Д о того знакомо все кругом,

Что, минуя за изгибом брод, —

Опусти уздечку — в отчий дом

Конь тебя без спросу приведет.

 

Он найдет щеколду у ворот

И, у хаты радостно заржав,

Он тебя к крылечку подведет

Желтыми зубами за рукав.

 

Ты бока коню, Кубань-река, омой, —

С пылью кровь налипла на боках...

Крайний дом в станице — это мой,

Голубые ставни — в трех шагах.

 

Как жена, и дети как его?

Все молчат родимые места.

Эта ночь не скажет ничего.

В хате тихо. В окнах темнота.

 

Но у хаты немец на посту,

Смотрит, смотрит, смотрит в темноту.

И стреляет... Поздно... Он бежит...

Поздно... На седле уже лежит.

 

В глотке немца для овса мешок,

Чтоб от страха, подлый, не икал...

...Эх, Кубань, Кубань, родимый бережок.

Сколько раз тебя пересекал!

 

Вьются пули следом в темноте,

Вьются пули где-то в стороне...

Рядом, сбоку падают в воде,

Тонут пули на песчаном дне.

 

Им тебя охота утянуть

Всей свинцовой тяжестью с собой...

Вот вода коню уже по грудь,

Тянет воду жадно он губой.

 

Рвется грудью к берегу конек,

Бьет копытом в землю и храпит...

И опять травою без дорог

Скачет, скачет, скачет по степи.

 

Немец возле холки — поперек,

Тянет носом, хочет, видно, жить...

«Чью ты хату, гадина, стерег?

Взять тебя бы здесь и задушить.

 

Придавить курячий твой кадык,

Далеко зашел ты, на беду...

Чёрт с тобой, живи еще, «язык»,

Душу я в атаке отведу».

 

Чуть светлеет слева небосвод,

Шелестит под ветрами лоза...

Немца в штабе на руки сдает

С сединою на висках казак.

 

Насыпает он в мешок овса

И коню-товарищу дает...

Эх, Кубань, Кубань, казачья ты краса,

Вешний твой крутой водоворот!

 

Всходит солнце в дыме и огне,

И роса на травах — серебром...

Нарастает где-то в стороне

Орудийный перекатный гром.

 

Сказ про Доватора

Стал в деревне на ночь на постой

Полк казачий. В темноте густой

Слышно, как копытом кони бьют,

Как овес невидимо жуют.

 

Потому деревня Власино тесна,

Что наполовину сожжена,

Ходят часовые из конца в конец.

На столе мигает бледный каганец.

 

Тени от огарка бродят по стене,

Говорит на печке кто-то в тишине.

Узнают служаки: это говорит

Из Цимлянской Лыков — вечно он не спит.

 

Говорит неспешно, с хрипотцой, баском:

— Генерал Доватор лично мне знаком;

Из одной станицы, жили базом в баз,

Мы с ним выпивали, может быть, не раз.

 

Он не то что кум мой, а кумы моей

Братец двоюродный, из одних кровей…

Кто-то возражает: — Он же не казак…

— Что ты понимаешь? Замолчи, дурак!

 

Ты на свет явился, а я водку пил,

Ты еще женился — я внучат растил.

Что ты понимаешь? Лучше замолчи.

У него папаха из каракульчи,

 

И усы, как сабли, по бокам висят,

Коль в глаза посмотрит — ты опустишь взгляд.

Видит все, не спрячешь, нечего скрывать,

Если провинился — лучше все сказать.

 

Что ты понимаешь — «он же не казак»!

Если не казак он, кто же может так

Делать, как Доватор? Что ж, что генерал, —

Он одною кашей с нами сыт бывал.

 

…Поступил однажды в полк к нам казачок,

Невысокий ростом, из себя — сморчок;

Невысокий ростом, но широк в плечах,

Показалось, будто с огоньком в очах.

 

Ну и вышло, значит, в тыл нам уходить,

Оккупантов-злыдней до пупков рубить.

Все, как полагается: прорвались, идем…

И Доватор с нами на коне своем.

 

Долго мы ходили по чужим тылам,

Ворогов рубили. Но однажды нам

Тоже, брат, досталось, но слегка, ей-ей…

Вот тогда из боя убежал Андрей.

 

Смотрим — под сосною молодец лежит,

Думали — убитый; нет, живой, дрожит.

Словно лист осины, он тогда дрожал…

Смотрим: промеж нами, значит, генерал.

 

«Что же, — говорит он, — сука, здесь дрожишь?

Ощенился, что ли, что в кустах лежишь?

Кто ты есть — предатель или трус, казак?

Как же так случилось? Ну, скажи нам, как?»

 

Говорит Доватор, на него глядит.

А Андрей — ни слова, как бычок, молчит.

Говорит Доватор, смотрит мне в глаза:

«Что теперь с ним делать, подскажи, казак?»

 

В трудные минуты, между прочим, я

Выручал советом — мы же с ним друзья.

Я сказал, как думал: «Наперед нужны

От березы ветки, опосля штаны

 

Надо снять с Андрея, всыпать под кустом —

Сам он разберется что к чему потом».

«Нет, — сказал Доватор, — не годится так.

Может, не пропащий он еще казак?

 

Вот что, — вдруг сказал он, — будешь ты со мной,

Где б я ни был. Понял? Будешь ты связной».

Здесь Андрей впервые посмотрел в глаза.

«Есть», — сказал, помедлив, трудно так сказал.

 

С той поры он всюду, где Доватор, был,

Ну, а это значит — первый в бой ходил.

Будто подменили, стал совсем другой.

Скольких порубал он сам своей рукой!

 

А однажды ворог из куста стрелял,

Прямо в генерала, значит, замышлял,

Жив Доватор вышел: заслонил связной —

Ранили Андрейку пулей разрывной.

 

Грудью генерала парень заслонил

И за это орден, значит, получил.

Что ты понимаешь — «вовсе не казак»!

Кто же может сделать, как Доватор, так?

 

Из одной станицы, жили базом в баз,

Мы с ним выпивали, может быть, не раз.

Он не то что кум мой, а кумы моей

Братец двоюродный, из одних кровей…

 

Замолкает Лыков, видит — все молчат.

Ходики на стенке не спеша стучат.

…Часовых сменяют в полночь у окна.

Звезды в окна светят, ночь темным-темна.

 

Горобец

Вызывает командир полка

Для беседы к штабу казака.

 

И приходит тот в крестьянский двор.

— Здравствуй, — говорит ему майор,

Руку жмет гвардейцу командир, —

Фронт тебя за доблесть наградил.

 

Орден Боевого Знамени к лицу

Казаку-гвардейцу Горобцу.

— Ты кубанец?

— Не кубанец, я — донской,

Из станицы из придонской, из Чирской, —

Отвечает, как положено, казак

И не знает, что еще сказать.

 

Он стоит, как струнка, затаясь,

И смеется, будто не смеясь.

Просит дать майор ему ответ:

— Что ты можешь делать, а что нет?

— На войне?

— Конечно, на войне,

А в «гражданке» для чего ж ты мне…

 

И садятся оба на крыльце.

Автомат висит на Горобце.

Подбирает Горобец ножны,

Расправляет синие штаны,

Угощает командира табаком,

Опаляет спичку огоньком.

 

— Что могу я делать на войне?

Что прикажут командиры мне.

Я в разведки дальние хожу,

На снегу январском не дрожу,

На снегу морозном, как в бою,

«Языков» я в полночь достаю.

Их от смерти даже берегу!..

Что прикажут делать — я могу.

 

— Ну, а не прикажут? Что тогда?

— Не прикажут? Тоже не беда.

Я привык и к тропкам, и к лесам,

Не прикажут — догадаюсь сам.

 

…Так сидят и курят на крыльце,

Автомат висит на Горобце,

Вьется тихий синенький дымок,

Снег ложится хлопьями у ног.

 

— Хорошо, товарищ, — говорит майор, —

Что не можешь — не сказал ты до сих пор…

 

Видя, что беседе не конец,

Отвечает командиру Горобец:

— Не могу?.. А вот что не могу:

Не могу обиды я прощать врагу…

Не могу — где б ни был я — не петь,

Не могу без пользы умереть.

 

…Поднимается майор с крыльца,

Взор не сводит нежный с Горобца.

 

— Ты сегодня в бой опять пойдешь

И деревню Гуково возьмешь.

В помощь я даю тебе троих,

Самых что ни лучших, боевых.

— Так возьмешь? — Глядит в глаза ему.

 

Отвечает Горобец:

— Возьму!

 

Трое

Мы с тобой лозу рубили,

Ой, рубили — пополам…

Мы с тобой одну любили,

Да досталась, брат, не нам.

 

Не тебе, не мне досталась —

Вышел третий наперед.

Мы опаздывали малость,

А любовь, браток, не ждет.

 

С той поры мы подружились,

Обожглись мы на одном,

С той поры мы обходили

Хату белую вдвоем.

 

Обходили за версту

И встречались на мосту.

 

Мы смотрели: в дождь и в ветер

Там, где тонкий чернотал,

Там Анисью кто-то третий,

Кто-то дерзкий целовал.

 

Кто-то дерзкий — наш товарищ,

Наш Андрейка Низовой.

Не затронешь, не ударишь:

Наш товарищ — мой и твой.

 

Мы тогда фасон держали,

Разобиделись навек,

Будто мы его не знали —

Незнакомый человек.

 

Позабыли об одном:

Ведь нельзя любить втроем.

 

Мы в степи зеленой мчались

С шашкой острой на весу,

Вдоль и поперек рубали

Красноталую лозу.

 

На коне червонной масти

Над ковыльною травой

Пролетал — по рубке мастер —

Наш Андрейка Низовой.

 

Только мы не замечали,

Что он делает, каков…

На привет не отвечали —

Мало ль ездит казаков?

 

Но война пришла — и в строй

Стали мы и Низовой.

 

Помнишь, друг мой, как ходили

На разведку мы втроем,

Как с Андрейкой поделились

Мы впервые сухарем,

 

Как в болоте мы застряли,

Как бродили по лесам,

Как коней мы потеряли,

Как Андрейка нас спасал?!

 

Позабудешь ты едва ли,

Как в болоте он простыл,

Как его отогревали,

Он в бреду, в ознобе был,

 

Как укрыла в снежный вихрь

Бурка черная троих.

 

Вот и все… От злобной пули

Кончил свой Андрейка путь.

В бурку друга завернули,

Будто лег он отдохнуть.

 

Ничего не позабыли

В час, помеченный бедой,

Мы его похоронили

Под березой молодой.

 

Нашей кровью, нашей жизнью,

Честным словом молодым

Над могилой поклялись мы:

Сына мы усыновим.

 

Нашей дружбе — не конец,

Кто останется — отец.

 

Ты не спишь еще, товарищ?

Вспомнить друга довелось.

Видишь, зарево пожарищ

Над лесами поднялось?

 

Слышишь, кони перед боем

Рвутся с привязи опять?..

Хорошо нам, друг, с тобою

Под одною буркой спать.

 

Так поспи, мой друг, немного,

День суровый завтра ждет;

Рано утром на дорогу

Бросим коней мы в намет;

 

Помним клятву мы свою:

За троих рубать в бою.

 

Контратака

Высокий берег глинист и обрывист…

Верба на нем да тополь молодой,

Пришельцу иноземному противясь,

Бросаются в пучину головой…

 

В десятый раз наведены понтоны —

Стальных канатов и креплений нить,

В десятый раз казачьи эскадроны

Готовы в контратаку выходить.

 

Они землисты, злобны, сухощавы,

От пороха бездымного черны…

У ног их тлеют, не сгорая, травы,

Торча в степи, как зубья бороны.

 

Встречает степь пришельцев молчаливо,

Верба немеет в горе и тоске.

Бегут фашисты берегом к обрыву,

Следы подковок бросив на песке.

 

И в тот же час покатою лощиной

Уже несутся с гиком казаки,

Тяжелой, сокрушительной лавиной

Сметая чужеземцев у реки.

 

И вот река клокочет бурой пеной,

В крови, в телах, вздымая грунт со дна,

И вся она, освободясь от плена,

Понтон срывает, в бешенстве грозна.

 

Вновь тишина у берега крутого,

Выходит месяц из реки багров.

Затоптаны следы чужих подковок

Подковами казачьих скакунов.

 

Дубок и Грачев

В отделение ефрейтора Дубка

Прибыл с пополненьем новичок…

И спросил ефрейтор новичка:

— Как твоя фамилия?

— Грачев.

— Ты вблизи фашиста не видал?

— Не видал.

— Ты в него с винтовки не стрелял?

— Не стрелял.

— Так, — сказал Дубок, — ложись и спи:

Слышишь, ветер воет во степи?..

 

Лег Грачев на землю и уснул,

Под себя шинельку подвернул.

Спал Грачев, дремал он или нет,

Только видит: вот уже рассвет,

По-над степью солнца ободок…

Ходит между вербами Дубок.

Говорит Грачеву: — Ну, вставай!.. Подъем.

Нынче в бой за хутор мы пойдем.

Ты свою винтовку осмотри,

Оружейным маслом ты ее протри.

 

…Час атаки скоро настает,

Отделенье в бой меж вербами идет.

Впереди за речкой — хуторок.

И к нему ведет товарищей Дубок.

 

Травы под ногами шелестят,

Пули по-змеиному свистят.

Вдруг ефрейтор видит: новичок,

Будто в лихорадке, занемог,

 

Кланяется пулям на ходу,

Будто жнет на поле лободу.

Свистнет пуля — голову нагнет

И другую пулю вслед за первой ждет.

 

И тогда бежит к нему Дубок.

— Эй, — кричит он, — не робей, дружок!

Ты к земле былинкою не гнись,

Ты свистящей пули не боись!

 

Просвистела — черт ее найдет,

Просвистела — значит, не убьет!

Убивает та, что не слыхать,

А ее чего же среди поля ждать?

 

Може, пролетела где она давно,

Ты ж ее не слышишь все равно.

Ну, давай! — махнул рукой Дубок.

Побежал за ним по травам новичок.

 

Мины засвистели, лег Дубок,

Рядом с ним за кочкой — новичок.

Встал Дубок — поднялся новичок…

— Бей фашиста, так его, браток!

 

…Вот и хаты, вот и хуторок.

Посмотрел Дубок: а где же новичок?

Видит: бьет фашиста на возах.

— Ну, давай!.. Давай!.. Входи, браток, в азарт!

 

Грозный штык, окованный приклад —

Сразу видно: русский бьет солдат!

…Вот и бой закончен в хуторке!

Что там потопили ворогов в реке!

 

Сколько раз считали — всех не перечтешь.

Те, кто под водою, черта их найдешь.

…Ворог пулей новичка ожег,

Перевязывал Грачева сам Дубок.

 

Перевязывая, он его спросил:

— Ты до фронта в обученье был?

— Был.

— Как вести себя в бою, ты изучил?

— Изучил.

— А чего же пулям ты поклоны бил?

— Как услышал пули, все забыл.

 

— А теперь?

— Теперь наоборот…

— Что другому скажешь, коли к нам придет?

— Я скажу:

Ты к земле былинкою не гнись,

Ты свистящей пули не боись!

 

Просвистела — черт ее найдет,

Просвистела — значит, не убьет!

Убивает та, что не слыхать,

А ее чего же среди поля ждать?

 

Може, пролетела где она давно,

Ты ж ее не слышишь все равно.

— Правильно, — сказал ему Дубок, —

Ты боец теперь, не новичок.

 

Казаки за бугром

Из леса в поле бешеным карьером

Казачий полк летит на скакунах;

Еще клинки в крови не побагрели,

Но казаки стоят на стременах.

 

И топот плотный по полю несется,

Как с неба павший перекатный гром,

Из края в край над степью раздается:

«Э-гей! Гей-гей! Казаки за бугром!»

 

Мелькают в поле красные лампасы,

Шнурки от бурок вьются на груди,

И перерезанная с лету насыпь

Уже шуршит песками позади.

 

Горит, как дом, немецкий бронепоезд,

Касаясь неба дымным языком;

Гремит в степи, в высоких травах кроясь:

«Э-гей! Гей-гей! Казаки за бугром!»

 

У переправы на речном изломе —

Железный стон и выкрики солдат;

Дивизион фашистский на пароме,

Звенит струной натянутый канат.

 

Но где ты, левый, где ты, берег правый,

Канат рассечен, вниз идет паром.

И над рекой встает у переправы:

«Э-гей! Гей-гей! Казаки за бугром!»

 

Стоит печальный придорожный тополь,

Ведет с дорогой долгий разговор…

Но вот он слышит за холмами топот,

Копытный стук, стремянный перебор.

 

И он шумит от радости ветвями,

Звенит над степью тихим серебром,

Гудит корой и темными корнями:

«Э-гей! Гей-гей! Казаки за бугром».

 

Э-гей! Гей-гей! Не скошены, не смяты,

Гремят обвалом грозные полки.

Встают восходы, падают закаты —

В седле, в седле донские казаки.

 

Поля, поля, широкие долины —

Мы все пройдем, но с седел не сойдем,

Пока не грянем громом под Берлином:

«Э-гей! Гей-гей! Казаки за бугром!»

 

Каша

В деревянном доме печь горит,

На огне — солдатский котелок.

Каша подымается, бурлит,

Легкий пар струится в потолок.

 

А вокруг печи, у котелка,

Кашу ждут четыре казака.

Трое суток в наступленье шли,

Кони падали в пути на снег;

 

Падали, подняться не могли —

Поднимал их молча человек,

Им сухарь последний отдавал,

Сам соленый снег в ночи глотал.

 

Трое суток… Повстречали дом,

Печь стоит нетронутая в нем.

Вьюшки все открыты. Ветра вой,

Как в степи, над самой головой.

 

В доме наступила тишина,

В котелок засыпали пшена.

Светят в незакрытое окно

Звезды, чуть мерцая вдалеке…

 

Набухает в теплоте пшено.

Все теснее каше в котелке.

Говорит казак, прищурив глаз:

«Ложки к бою, каша в самый раз»,

 

И при тусклом свете угольков

Четверо гвардейцев-казаков

Возле остывающей печи

Ужинают не спеша в ночи.

 

Вдруг удар — и щепок мелких град:

За стеною шлепнулся снаряд.

 

Пошатнулся деревянный дом,

Свист осколков где-то за окном,

Щепки вверх, осколки в стену бьют,

Казаки от печки не встают.

 

Говорит один, кольцом стуча:

«Ох, и каша нынче горяча!»

Говорит другой: «По горло сыт,

Не потерян, значит, аппетит!»

 

Третий говорит: «Снаряд, как лег,

Думал, что попортит котелок».

А четвертый говорит: «Пошли,

Сбор трубач играет нам вдали».

 

Котелок к седлу привязан на ходу,

Кони бьют копытами по льду…

 

Волноваха

Кони в поле — переливом.

Рыжих, карих — не сочтешь;

От гвардейского прорыва,

Черный ворог, не уйдешь.

 

Пыль над степью вьется прахом,

Топот грозный наземь лег;

Волноваха, Волноваха —

На скрещении дорог.

 

В поле чистом меж курганов

Стяг армейский замелькал,

Скачет вихрем Селиванов —

Наш казачий генерал.

 

Генеральская папаха,

Знаки славы на груди…

Волноваха, Волноваха —

Показалась впереди.

 

От казачьей силы кроясь,

Ворог мчится по садам,

С головы его по пояс

Разрубают пополам.

 

Над широким конским пахом

Пена клочьями висит…

Волноваха, Волноваха —

Шашка острая свистит!

 

Бой окончен. Шашки — в ножны.

С седел слезли казаки.

Отдохнуть часочек можно,

Задымились табаки.

 

Зубы белые, как сахар,

Улыбается казак…

Волноваха, Волноваха,

Мы с тобою — добрый знак!

 

Возле хаты Селиванов

Молоко из крынки пьет,

Разговор о новых планах

С командирами ведет.

 

Снова пыль над степью — прахом.

Кони вынеслись — в намет…

Волноваха, Волноваха,

До свиданья — нам вперед!

 

На могиле Кочубея

Аркадию Первенцеву

 

Степная могила повита травой,

Обложена каменной кромкой…

Ты слышишь, Иван Кочубей: над тобой

Стоят боевые потомки.

 

Багряное знамя витой бахромой

Над прахом твоим наклонилось.

Пусть тело истлело под черной землей,

Но сердце твое сохранилось.

 

Лежит под землей ставропольской давно,

Но так же порывисто бьется;

Лишь топот услышит — как прежде, оно

Под солнце кубанское рвется.

 

Чтоб снова увидеть казачьи полки

На бешеном вольном аллюре,

Чтоб снова узнать, как летят казаки,

В атаке подобные буре.

 

Чтоб снова в сиянии дымной зари,

Как некогда в грохоте сечи,

Увидеть, как жарко горят газыри —

Облитые золотом свечи.

 

Лежи, Кочубей! Мы к могиле твоей

Пришли на походе полками;

Наш славный водитель, Иван Кочубей,

Ты снова в боях — с казаками!

 

Ты шашку свою захватить нам позволь,

Чтоб в битвах была она с нами;

По стали булатной исчерчена вдоль

Арабскими письменами.

 

И где-нибудь там, у дунайских степей,

Остриженный хлопец с Кубани,

Клинок поднимая: «Иван Кочубей!» —

Прошепчет сухими губами.

 

Ты с нами, Иван Кочубей! Казаки

Твоею исполнены силой!

…Взметается пыль над травою, полки

Идут над степною могилой.

 

Горят башлыки над полями зарей,

Стучат на дороге копыта;

И сердце, что вечно стучит под землей,

С полками невидимо слито.

 

Здравствуй, Дон!

От далеких карпатских отрогов,

От широких венгерских долин,

По полям, по лесам, по дорогам

Слышен голос знакомый один.

 

В этом голосе слово привета,

Слово верной, сыновней любви

Казаков, обошедших полсвета,

Не склонивших знамена свои.

 

Здравствуй, Дон, наш родной Дон Иваныч,

Ты казачьего войска отец,

Здравствуй, тихий соленый наш Маныч,

Здравствуй, отрок казачий — Донец!

 

Мы рубились в сраженьях опасных,

Не роняли казачьих клинков,

И мелькали, как пламя, лампасы

Среди улиц чужих, городов.

 

Мы твою возвеличили славу,

Дон Иваныч, отец наш родной,

За тебя отомстили по праву,

Край наш светлый, широкий, степной.

 

Мы отмыли водой ключевою

Кровь фашистскую с острых клинков

И готовим в дорогу с собою

Рыжебоких своих дончаков.

 

…Слышит Дон это слово привета,

И студеной волною журчит,

И от радости, солнца и света

В днища старых баркасов стучит.

 

Шелестит поутру камышами

В необъятных владеньях своих

Да играет волной с голышами

На песчаных откосах крутых.

 

А над ним, если выйти на берег

Да на степь золотую взглянуть,

Не узнать, не понять, не поверить —

Колос вышел, поднялся по грудь.

 

Все пройдя, все узнав, все изведав,

Через смерть, через дым, через кровь

Урожаем счастливой победы

Дон наполнен до самых краев.

 

Шум работ не смолкает и на ночь

Над широкой казачьей рекой.

Ой ты, Дон, наш родной Дон Иваныч,

Тихий Дон наш, отец дорогой.

 

Коновод

Ехал конь венгерский в эшелоне,

Топал об пол кованым копытом,

Сытым, гладким был он в эскадроне, —

Да случись мадьяру быть в лесу убитым.

 

Офицер свалился навзничь, наземь,

Выпустил, мертвея, повода;

И лежал в крови, заляпан грязью,

Хлюпала под ним болотная вода.

 

А из чащи вышел паренек бедовый, —

Белая папаха с лентой поперек...

Смотрит: над убитым конь медноголовый,

Черногривый бешеный конек.

 

Был у коновода конь-дружок кофейный,

Карий, сильный, быстрый, как стрела;

Не чужой, не вражий, не трофейный,

Да чужая пуля подсекла...

 

А теперь стоял он над венгерцем,

Рядом конь оседланный, гнедой...

Офицер лежал с пробитым сердцем

Над болотной цвелью, над водой.

 

Коновод вскочил в седло, ударил плетью,

Конь рванулся свечкой на дыбки;

Замелькали в предзакатном свете

Конские высокие чулки.

 

Конь рванулся вправо, влево... Сбросить

Попытался пленный седока...

Русская сверкающая осень

Подходила к ним издалека.

 

Сыпала коню под ноги листья,

Желтые, багряные, с дымком;

И шуршала в зарослях по-лисьи

Каждой травкой, веткою, дубком.

 

И пошел венгерский конь послушно,

Чувствуя под языком узду,

По-кошачьи пригибая уши

И на взлобьи приоткрыв звезду.

 

Коновод, поправив шапку козью

С красной лентой, вздетой поперек,

Плетью сек рябиновые гроздья

Посреди березовых дорог.

 

И зимой в метельные походы,

Засветив недобрый огонек,

Шел в строю под русым коноводом

Конь венгерский, с именем — Гнедок.

 

Дикий виноград

Дикий вьющийся виноград,

Что спускался по стенке к окну,

Стал как будто ты староват —

Неужели и ты был в плену?

 

Ты как будто совсем одичал

Над разбитым моим окном:

По-старинному не встречал,

Не шумел вырезным листом.

 

Прошумят над родной землей

Очистительные дожди…

Я вернусь и увижусь с тобой,

Подожди, виноград, подожди.

 

И опять на заре, по весне,

Когда солнце рассыплет свет,

Ты заглянешь в окно ко мне,

Как заглядывал много лет.

 

Повторим тост

Январь. Покрыта Волга льдом,

Снежок летит на землю плавно…

Давай, товарищ мой, пройдем

От Волги до днепровских плавней.

 

На берегу, у круч Днепра,

Мы постоим с тобой в молчанье;

Здесь бой гремел еще вчера,

И степь лежала под лучами

Прожекторов; в дыму, в огне,

Вздымались к небу глыбы почвы…

Теперь ты слышишь в стороне

Колесный скрип районной почты.

 

Далекий путь лежит письму

От Сталинграда к Радомышлю…

Опять снега. Опять зима —

И стынут под ветрами вишни.

 

И этот путь, что в год прошли,

Письмо проходит в две недели;

Лежат под снегом рубежи

Жестокой огненной купели.

 

Прошел, прошел великий год,

И за Днепром в степи сегодня

Ты вспомни, друг, приволжский дзот

И вьюжный вечер новогодний.

 

Среди ветров и зимней тьмы,

Бойцы одной гвардейской части,

Лишь одного желали мы —

Военного друг другу счастья.

 

И это счастье к нам пришло,

Как свет, как высшая награда;

Свидетелем тому — село,

Что ждет письмо из Сталинграда.

 

Портрет Ильича

На хуторе прусском, средь мрака и гнили,

Проклятое рабство влача,

Два мальчика русских в неволе хранили

Портрет дорогой Ильича.

 

Он был на обложке их школьной тетрадки,

На белой бумаге простой:

— Сережа, не плакать, все будет в порядке,

Терпенья немного, постой…

 

И ночью при лунном сиянии синем

Ребята смотрели не раз

В глаза Ильича, неразлучного с ними,

Зрачками заплаканных глаз.

 

— Ведь Ленин со Сталиным тоже дружили.

Сережа, запомни вперед, —

Чтоб мы, как бывало, играли и жили,

За нами он войско пошлет.

 

Он нас не оставит в неволе, не бросит,

Он выручит нас — и тогда

К себе позовет нас, Сережа, и спросит:

— Ну, что, не сломила беда?

 

И мы ему дружно с тобою ответим:

«Нам не была страшной беда, —

Мы были сильнее всех немцев на свете,

Ведь с нами был Ленин всегда.

 

Мы знали, что скоро мы к дому вернемся,

Дорогу обратно найдем;

И снова мы школе родной улыбнемся,

С тетрадями в школу войдем».

 

Так ночью при лунном сиянии синем

Ребята мечтали не раз,

И взор Ильича, неразлучного с ними,

На хуторе прусском не гас.

 

И как-то однажды сквозь грохот и пламя,

В ночи озарившее дом.

Они увидали гвардейское знамя

И Ленина профиль на нем.

 

И всё это было на счастье похоже,

На луг, что цветами расцвел...

— Сережа, ты слышишь, ты видишь, Сережа, —

То Сталин за нами пришел!

 

Чужая земля

Гудит под ногами

Чужая земля.

Шумят под ветрами

Чужие поля.

Трещит черепица

Под сотнями ног.

Пылают зарницы

У черных дорог.

Лежат на дорогах

Чужие тела.

И ночь на дорогах

От света бела.

 

Нам мало осталось —

Мы много прошли.

Мы старую жалость

В огне погребли.

Днепровские травы,

Руины Ельца

И пепел Полтавы

Стучат нам в сердца.

Гудит под ногами

Чужая земля.

Шумят под ветрами

Чужие поля.

 

Здесь запахи тленья

Над лесом дрожат —

Вражьих селений

Руины лежат.

Товарищ, ты слышишь,

Как ветер поет,

Как пламя от крыши

Летит в небосвод?!

В лесах возле Гжатска

Дубы шелестят.

В могилах солдатских

Товарищи спят.

 

На тихом погосте

Над сонной рекой

Их белые кости

Стучат под землей.

Кто клятву забудет?

Кто мертвых предаст?

Кто память о людях

Забвенью отдаст?

Гудит под ногами

Чужая земля.

Шумят под ветрами

Чужие поля.

 

Святую расплату

И праведный суд

Под небом солдаты

Как знамя несут.

Шумят под ветрами

Чужие поля.

Гудит под ногами

Чужая земля.

 

Жажда

Все меньше оставалось русских рек,

Седее становились брови,

И почернел у Волги белый снег

От нашей и от вражьей крови.

 

Но, выстояв у Волги, мы вперед пошли

Через пески, заснеженные дали

И жажду истомившейся души

У берегов родимых утоляли.

 

Некрепкий лед у Дона проломив,

Черпнув воды в солдатский котелочек,

Священное молчанье сохранив,

Стояли под Ростовом зимней ночью.

 

Но злая жажда нам сушила рты,

Томила души властное желанье…

Донец, Миус! И нет такой черты,

Где б долго длилось грозное стоянье!

 

Кто помнит, как мы вышли в сентябре

К Днепру, лежал он перед нами,

Поблескивая, словно в серебре,

Между двумя крутыми берегами?

 

Кто был тогда, кто плыл через него,

На лодке к камышам спешил в потемках —

Тот имя, славу рода своего

Навеки передал своим потомкам.

 

Вот Днестр и Прут…

Мы движемся вперед.

За нами воды синие Дуная.

За нами Неман. Не окончен счет,

Мы рубежи не все перечисляем.

 

И жажда сушит, гложет нам сердца,

Святая жажда, грозная расплата,

Вся армия — от маршала и до бойца —

Устремлена к Германии проклятой.

 

Кто знает час? Но как-то на заре,

Берлин увидев над рекой однажды,

Мы выйдем, выйдем, грозные, на Шпре

И утолим досыта нашу жажду.

 

Полдень

Войны обычно кончаются в полдень,

Пушки замолкнут, рассеется дым,

Солнце, сквозь тучи пробившись, заполнит

Небо и землю огнем золотым.

 

Нас этот полдень застанет далеко,

Засеребрятся под солнцем виски;

С неба звенящий опустится клекот

И упадет в тишине на пески.

 

Снова услышим мы шорохи листьев,

Дятла увидим в тени на дубу;

Ветер пройдет над травою по-рысьи,

Волосы русые тронет на лбу.

 

Мы подойдем к иноземным озерам

И, над прозрачной водой наклонясь,

Радость увидим в немеркнущих взорах,

Сетки морщинок увидим у глаз.

 

Все это сбудется. Солнце над лесом

Скоро поднимется, станет в зенит.

Воздух наполнен огнем и железом,

Глухо вздыхая, гудит динамит.

 

Други, товарищи, ратники славы,

Город за городом в битвах падет.

Через пески, через рощи, дубравы

К полдню навстречу, к победе — вперед!

 

Перед знаменем

Перед тем как покинуть казармы на Шпрее,

Где мы стали полком в сорок пятом году, —

Я пройду полигоны, обойду батареи

И к гвардейскому знамени вновь подойду.

 

Постою перед ним, опущусь на колени

И в молчанье припомню былые пути,

По которым пришлось четырем поколеньям

От Москвы до Берлина пройти.

 

Вновь припомню декабрьское хмурое утро

И полянку в сосновом лесу под Москвой;

Падал хлопьями снег, все туманом окутав,

Непрозрачной лесной синевой.

 

Клятву Родине все мы тогда приносили —

Неподкупную клятву от сердца всего, —

Дети, матери нашей — великой России,

Все солдаты — один в одного;

 

На снегу трепетало гвардейское знамя,

Как огонь на декабрьской пороше, цвело,

А потом поднялось, колыхнулось над нами

И на запад бойцов повело!

 

…Я стою перед ним. Ветер ленты колышет,

Знаки славы его, что висят у древка;

Стяг гвардейский — и кровью и золотом вышит,

И ему, не померкнув, гореть на века.

 

И нельзя всех побед рассказать, перечислить,

Были все наяву, повторяются в снах,

Только помню, как ты отражалось на Висле

В обагренных варшавским пожаром волнах.

 

Помню, в битве вздымая солдатскую славу,

От квартала к кварталу сквозь пламя стремясь,

Трепетало на пепле, на камнях Бреслау,

Над затихшим сраженьем в полуденный час.

 

Я стою пред тобой, преклонивши колени,

Как когда-то в холодном тумане зимы.

Клятву дали тогда, что тебе не изменим,

От нее никогда не откажемся мы.

 

Перед тем как уйти за родную границу

И пойти по широкой гражданской тропе,

Я пришел, чтоб тебе до земли поклониться,

Прикоснуться, прощаясь, губами к тебе.

 

К победе путь был Сталиным указан...

Творцы победы, воины-солдаты,

Служители науки и труда, —

Мы многие запомним даты.

И этот день запомним навсегда, —

Горит над ним счастливая звезда!

 

Мы радости и гордости не скроем,

От сердца к сердцу пусть они летят,

Наш мудрый Сталин, первый друг героев,

Водитель славы, маршал и солдат

Увенчан нынче высшей из наград!

 

...Стоял декабрь. Порошей снеговою

Метель под Истрой белая мела.

Тогда пришла победа под Москвою,

Огни в глазах счастливые зажгла.

И воинов на Запад повела.

 

Еще тогда он знал, что над рейхстагом

Взовьется наш победный алый стяг,

С которым шли по чащам и оврагам

В дыму сражений, в грохоте атак,

Но лишь — вперед! Вперед, за шагом шаг!

 

Послушные всегда его приказам,

Мы знали все, что будет враг разбит.

К победе путь был Сталиным указан, —

История все это сохранит,

Дела и книги, мрамор и гранит.

 

Родной наш Сталин! Пусть огнем сияет

Звезда Героя славная твоя, —

Тебя твоя отчизна поздравляет,

Родная наша вольная земля,

Народов наших дружная семья!

 

Победителям — слава!

Снова Красная площадь в знаменах победных,

Снова Красная площадь в цветах полевых,

В шумных маршах оркестров, в звучаниях медных,

В песнях русских широких, родных.

День июньский встает над Москвой величаво,

Золотой над столицей занялся рассвет…

Победителям слава! Бессмертная слава

Красной Армии нашей на тысячи лет!

 

Вновь солдаты выходят на Красную площадь,

Каждый взглядом вождя в этот день осенен;

Ветер бережно стяги Победы полощет, —

Шелк и бархат пробитых в сраженьях знамен.

Знаменосцы несли их в бои по дубравам,

По изрытым полям, по широким дорогам побед!

Победителям слава! Бессмертная слава

Красной Армии нашей на тысячи лет!

 

Пыль силезских дорог и берлинских вокзалов,

Пыль венгерских равнин, прибалтийских песков

Подымалась, взлетала над ними, касалась

Обагренных горячею кровью древков,

На которых отметки сраженья в Бреслау,

Битвы в Пруссии дымный, нетающий след…

Победителям слава! Бессмертная слава

Красной Армии нашей на тысячи лет!

 

Победителей жарко столица встречает,

Каждый дорог ей, близок, любим и знаком, —

И великого Сталина нынче венчает

Всенародно Отчизна победным венком.

Солнце Родины светит, горит величаво

Тем, кто счастье принес нам и радость побед!

Победителям слава! Бессмертная слава

Красной Армии нашей на тысячи лет!

 

Слово вождя

Теперь вспоминаются вехи и даты,

Замолкшие пушки, былые раскаты,

Курганы у Дона, в степи перекаты,

Все, что не забыто, что было когда-то,

Что в памяти нашей осталось навек.

Теперь вспоминаются вехи и даты, —

Отметки на зеркале мраморных рек.

 

Теперь вспоминаются дымные зори,

Молчанье в разведке, дыханье в дозоре,

Балтийское море и Черное море,

Тоска по любимой и горькое горе, —

Все то, что носили мы в сердце своем, —

Теперь вспоминаются дымные зори

И вещее слово: «Нет, мы не умрем!»

 

Теперь вспоминается Киев в июле,

Встревоженный Киев, гудящий, как улей,

Где мы не уснули, где мы не вздремнули,

Готовя снаряды, смертельные пули,

Где в Дарнице сутки стоял эшелон, —

Теперь вспоминается Киев в июле,

Навечно останется в памяти он.

 

В июльское утро здесь зноем дышали

Бетон и железо на желтом вокзале;

В теплушке мы голос ЕГО услыхали,

Тревожно спокойный, с раскатами стали, —

Он к нам обращался и — слушал народ

В июльское утро, здесь зноем дышали

И каждое слово, и птицы полет.

 

Он к нам обращался, он верил нам очень,

Крестьянам, солдатам, поэтам, рабочим,

Кто с ним был и в полдни, и в темные ночи, —

Водитель, ученый, мыслитель и зодчий, —

Он видел уже Украину в дыму,

Он к нам обращался, он верил нам очень,

И мы отвечали тем самым ему.

 

Ушел эшелон наш на Брянск и на Нежин,

Мы были все те же и будто не те же,

Как будто бы ветер овеял нас свежий,

Как будто не слышен был посвист и скрежет

Снарядов летящих, сверкающих пуль, —

Ушел эшелон наш на Брянск и на Нежин, —

Таким мы запомнили этот июль!

 

Таким он остался навеки, надолго,

Когда мы по доблести, чести и долгу,

Под градом разящих, бездумных осколков

Лежали на травах, сгоревших над Волгой, —

Мы помнили голос, дыханье его,

Таким он остался навеки, надолго

У каждого в сердце, как символ всего.

 

Таким он остался в смоленских дубравах,

Под дымной, но ждущей нас сердцем Полтавой,

Под Львовом, под Минском, в боях под Варшавой,

Как гордое знамя Победы и Славы,

Зовущих все дальше вперед и вперед, —

Таким он остался в смоленских дубравах,

Таким его вечно лелеет народ!

 

От слова в июле до майского слова

Дорога лежала под свистом свинцовым,

Березовой пущей и лесом сосновым,

К пожарам Берлина, кварталам багровым,

Где танки, где наша пехота прошла, —

От слова в июле до майского слова

Дорогой прямою она пролегла.

 

Присягу и клятву, что дали мы в зное,

Пред нашей землею, пред нашей страною,

Пред тем, что нам было навеки родное,

Священную клятву бойцов пред тобою,

Пред каждою пядью советской земли,

Присягу и клятву, что дали мы в зное,

Мы кровью, мы жизнью своей сберегли.

 

Ликуй же, Победа, от моря до моря!

Играйте над миром, весенние зори,

Разведчики счастья, вы нынче в дозоре

Вы в море сегодня, в небесном просторе,

Где солнца сверкает огонь золотой, —

Ликуй же, Победа, от моря до моря,

Великому Сталину славу воспой!

 

Марш победителей

Мелодии победные

Играют трубы медные,

Блестят под солнцем светлые

Кинжальные штыки,

 

Шумят сады зеленые,

Лучами озаренные,

Идут краснознаменные

Берлинские полки.

 

От Эльбы и от Одера

Они вернулись бодрые,

Они вернулись гордые

От иноземных рек;

 

Земли своей хранители,

Солдаты-победители,

Они такое видели,

Что не забыть вовек!

 

В огне, ночами звездными,

Под ветрами морозными

Они дрались под Познанью

Под свист фашистских пуль.

 

Штурмуя вражью сторону,

Они дрались под Торунью.

Сметая силу черную,

Врывались в Шнейдемюль.

 

Сражались под Оставою,

Под братской Братиславою

И покрывали славою

Знамена и штыки

 

Полтавские, варшавские,

Смоленские, одесские,

Орловские и львовские,

Берлинские полки.

 

Под славными знаменами

Все знают поименно их;

Под красными знаменами

Герои рождены:

 

Уральские, байкальские,

Московские, ростовские,

Бакинские и минские —

Со всей страны сыны.

 

Они идут, подтянуты,

Ремнями френчи стянуты,

И на груди брильянтами

Сверкают ордена;

 

На них глядит любимая,

В огне неопалимая,

В войне непобедимая,

Советская страна.

 

Зола

Под снегом оставался серый пепел,

Меж обожженного известняка.

Лежали запорошенные степи,

Над ними низко плыли облака.

 

Потом пришла весна. Ручьи запели

И небо засияло синевой, —

И хутор тот, где петь и жить умели, —

Открылся взгляду черный, неживой.

 

И словно снег над вешнею землею,

Переходящей в степи и поля, —

Покрыто было пеплом все, золою, —

Нетленным прахом бывшего жилья.

 

К своим домам, к золе вернулись люди,

Туда, где был спален их отчий кров, —

В тряпье пришли бесчисленные судьи,

Жильцы степных оврагов и яров.

 

Они жилища строили из глины, —

Саманные — из камня и из мук, —

Не разгибая согнутые спины,

Сдирая в кровь ладони черных рук.

 

Они не целовались, не рожали,

Сходились редко к огоньку, к теплу, —

И для земли своей, для урожая

Они сбирали горькую золу.

 

В золе той было жаркое дыханье,

Их дом сгоревший, думы и любовь;

Вечерних зорь степное полыханье,

Все, что кончалось, — начинаясь вновь.

 

Они вставали рано, до зарницы,

Не уходили с поля до темна, —

Потом они посеяли пшеницу

И стали ждать — когда взойдет она.

 

И вот взошла над степью, над землею,

Зелеными ростками без числа,

Удобренная кровью и золою,

Она росла, желанная, росла.

 

Под первым солнцем росами блистала,

Ловила тень скользящих облаков...

Так серебро золы перерастало

В степное золото хлебов.

 

Вишня

О том, что здесь она росла,

Что цветом розовым цвела, —

Узнали мы не по корням,

Не по изломанным ветвям, —

Узнали мы по ней самой,

Слыхавшей свист гранат зимой,

Видавшей смерть сто тысяч раз

И не умершей в смертный час.

 

Среди разбитых кирпичей,

Дрожа изодранной корой,

Сто пятьдесят слепых ночей

Она стояла, как герой;

Как те герои, что кругом

У ног её лежали в ряд;

Как каждый камень, каждый дом,

Как весь багровый Сталинград.

 

Война ушла, весна пришла,

И — вишня снова расцвела.

И отцвела... И вот — висят,

Под солнцем ягоды блестят.

Уже не кровь — вишнёвый цвет,

Уже не дым — вдали рассвет,

Уже не бред — в землянке сон,

Уже не смерть — железа звон.

 

Искала долго свой очаг

Седая женщина в пыли;

Печаль и гнев в её очах

Вперёд намного дней легли.

Вдруг увидала: средь камней

Стояла вишня в двух шагах.

И догадалась: перед ней

Лежал её жилища прах.

 

Но рядом вишня так цвела,

Ветвями так к себе звала, —

Что пепел женщина смела,

Шатаясь, к вишне подошла,

Припала к ней...

И с той поры

Здесь зазвенели топоры,

У вишни тонкой, вкруг неё,

Над Волгой новое жильё.

 

Блиндаж

— Что было в поле? — В поле был блиндаж,

Он сохранился ладный, в три наката.

— А что росло над ним? — Над ним? Фураж.

Трава — по-мирному, густая мята.

 

— Но ведь война давно уже прошла,

Сражения былые отгремели,

Так почему же в поле у села

Зарыть блиндаж военный не сумели?

 

— Зарыть блиндаж? А Костя-бригадир —

Он чувствует себя еще солдатом.

Он до сих пор не снял еще мундир,

Хотя погоны старшины он спрятал.

 

Он так доволен, что нашел блиндаж

На поле, где посеяна озимка.

Он командир, он полеводец наш,

Он до сих пор, как на военном снимке.

 

— А правду ли в станице говорят,

Что будто к Маше засылал он сватов?

— Ну, в этом уж блиндаж не виноват,

Фураж виновен, мята виновата…

 

На старом винограднике

Ты смотришь, Марфа, как побег зеленый

Перегоняет темную лозу;

Ты видишь виноградник опаленный,

Покинутый в ненастье и грозу.

 

Ты оправляешь волосы седые

И вспоминаешь, сколько лет тому,

Когда ты ночью в годы молодые

На виноградник бегала к нему?

 

Потом он мужем стал твоим законным,

Потом война пришла. И чем помочь,

Когда на винограднике зеленом

Ты с ним прощалась, расставаясь в ночь?

 

И он ушел уже перед рассветом,

А ты стояла, не пролив слезы…

Ты не забудешь расставанье это,

Как первое свиданье у лозы.

 

И где он был, что стало с ним, не знала,

Не ведала, не плакала… Ждала!

На снег смотрела, на рассвете алый,

На тропку, что от хутора вела.

 

И не было ни вести, ни привета…

Но вдруг тебе станичник передал,

Что будто бы у Миллерово где-то

Твой муж убит в атаке наповал…

 

Ты не поверила, ночами ожидала;

И дом, и сад, и двор был полон им;

Одна на винограднике рыдала,

Припав к корням, корявым и сухим.

 

И год прошел. Недаром был он прожит,

Ты, в смерть еще не веря до конца,

Увидела, что сын растет похожим

И взором и усмешкой на отца.

 

Пришла весна… И даже из ограды

Росли сережек белые цветы…

И вышел сын с тобой на виноградник,

Где пахли снегом первые листы.

 

Смотря на виноградник опаленный,

Покинутый в ненастье и грозу,

Ты видишь, Марфа, как побег зеленый

Перегоняет старую лозу.

 

Огонь

Не спит мальчишка в хате темной,

Глаза откроет, и в окне

Он видит заревом огромным

Огонь за хатой в стороне.

 

Он мать зовет, дрожит в испуге:

— Ой, мамо, ворог…

Спрячь меня…

Но мать спокойна: то в округе

Горит пшеничная стерня.

 

Готовит поле для пшеницы

До снега раннего колхоз,

Сверкают в небе над станицей,

Переливаясь, нити звезд.

 

Сын плачет, вскрикивает, стонет,

Сжимает влажную ладонь;

Он видит мертвых на затоне

И вновь — огонь, огонь, огонь!

 

Опять горящую станицу

Опять безрукие тела,

И перекошенные лица,

И над телами — шомпола.

 

Мать, от бессонницы слепая,

Глаза сжимая, как в дыму,

Лишь на рассвете засыпает,

Склоняясь к сыну своему.

 

И в этот час, когда ровнее

Сын спит, разжав во сне ладонь,

Отец его на батарее

Вдали командует: «Огонь!»

 

И вверх летят накаты, бревна,

Тела фашистские, бетон…

Но снова слышен голос ровный,

Отец командует: «Огонь!»

 

Дрожит земля, качая воздух,

Взлетают в небо сталь и бронь,

И снова слышен голос ровный:

«Огонь!»

«Огонь!»

«Огонь!»

«Огонь!»

 

* * *

Весны знакомые приметы

Лежат пред вами в трех шагах;

Игра теней, мельканье света

На обнажившихся холмах.

 

Грачиный крик на перепутье

У придорожной колеи,

Лозы оттаявшие прутья

И говорливые ручьи.

 

Высокий звон, неодолимый, —

Средь покоренной тишины,

Летящей с юга по долинам

Казачьей всадницы-весны.

 

Дымок над кузней синеватый,

Соломы желтая труха;

И в кузне свекор бородатый

Кует у горна лемеха.

 

Пригреет солнце — у калитки,

Вдыхая запахи земли,

Орденоносцы-инвалиды

Сидят, сложивши костыли.

 

Они табак неспешно курят,

Неторопливые в словах,

Но отраженье грозной бури

Еще горит у них в глазах.

 

На площади станичной старой

Непререкаемо с утра,

У деревянного амбара,

Рокочут ровно триера.

 

И в сапогах, в косынках пестрых,

В солдатских ватниках простых

Стоят казачьи жены, сестры

С утра до ночи возле них.

 

Пусть от работы поясница

Болит и ноет, в полуночь

Мужская ласка долго снится,

И отогнать ее невмочь.

 

Потом проснутся и услышат,

Как над просторами земли,

Над самой хатой, по-над крышей

Летят, курлыча, журавли.

 

Вздохнет и, ватник натянувши,

Казачка выйдет за порог

Далекий шум в ночи послушать,

Во тьме идущий от дорог.

 

И на какое-то мгновенье

Она услышит вдалеке

Того, кто снился, в поле пенье

И отзвук песни на реке.

 

Золотой берег: Поэма

Фронтовою ночью на шинели

Мне приснился берег золотой.

Волны на песке сыром шипели,

Набегал и отходил прибой.

 

Было рано. Первый луч рассветный

Обронил сиянье на песок,

И на нем остался чуть приметный,

Легкий след босых девичьих ног.

 

Ни косынки, на песке забытой,

Ни одежды белой вдалеке —

Только берег, да песок открытый,

Да следы девичьи на песке.

 

Я открыл глаза, и надо мною

Крик гусиный проплывал в ночи,

Да висели сеткою сквозною

Скрещенные в воздухе лучи.

 

Нимб войны, полночный, неизменный,

Долгий срок венчавший города,

Он от жизни мирной, довоенной

Не оставил в небе ни следа.

 

Но с тобой мы в сердце всюду носим

Прошлой жизни образ дорогой —

На болотах, среди темных сосен,

На земле и на волне морской.

 

Сны о мире — это наша жажда,

Снится в полночь темную бойцу,

Как с войны вернется он однажды

И шагнет к знакомому крыльцу.

 

И увидит ту, что возле моря

Легкий след забыла на песке, —

Нашу жизнь, как девушку без горя,

С полотенцем белым на руке.

 

Нам она в глаза тогда посмотрит,

Руки обожженные возьмет;

Всем, кто не был дома года по три,

Этот срок в бессмертие зачтет.

 

I

Вокзал. Перрон. Притушены огни.

Здесь было раньше расставаний много.

Но то был мир. Другие были дни.

Не тот был путь, не та была дорога.

 

Ну вот и все… Прощай, мой старый дом,

Который в годы юности открыли,

Где были счастливы с тобой вдвоем

И наше счастье поровну делили.

 

Вокзал. Перрон. Гудки поют во тьме,

Зовут, зовут, протяжные, солдата.

Вечерний ветер что-то шепчет мне

С высокого степного переката.

 

Он некогда тебя ко мне принес

От васильков, от клевера, полыни,

От первых чистых августовских рос

И сохранил такой тебя поныне.

 

Горячий пар и грохота поток,

Колесный стук и звяканье тарелок,

Рыдает где-то впереди рожок

Над тусклой сеткой затемненных стрелок.

 

Меж нами расстоянье велико,

Нас разделяют темные ступени.

Еще ты близко, близко — далеко,

Тебя скрывают на перроне тени.

 

Свисток. И вот тебя не видно. Нет…

Растаяла ты в полумертвом свете.

На рельсах остается гулкий след,

В окно летит июньский шумный ветер.

 

Прощай, мой город, ты мне детство дал,

Ты одарил меня богато, щедро,

Меня ты к солнцу, к звездам подымал,

Учил дышать степным горячим ветром.

 

Любовь моя! Одна ты без огня

Идешь дорогой темною с вокзала.

Как будешь жить, дышать ты без меня,

Когда полжизни мне недосказала!

 

II

Стоят вокруг сосновые леса,

Высокие, без края, без границы;

Блестит на иглах по утрам роса;

Поют над лесом, заливаясь, птицы.

 

Косые блики утренних лучей

Горят на листьях желтыми огнями.

И золотят сверкающий ручей,

Что вьется среди леса меж корнями.

 

Такой здесь мир, такая тишина,

Июльское спокойное томленье,

Что кажется ползущая война

Дурным, но отошедшим сновиденьем.

 

Запомним мы и ночи те и дни,

Закаты и рассветы без сиянья,

Дневную тьму, полночные огни,

Товарищей, лежащих без дыханья.

 

Но как-то на рассвете, в тишине,

В короткой передышке после боя

Заговорили тихо мы о дне,

О том далеком, что всегда с собою

 

Носили в сердце, в мыслях до конца,

До самого последнего дыханья,

Что согревал надеждою бойца,

Что обрывал нежданные рыданья.

 

Каким он будет, этот светлый день,

И где в пути-дороге нас застанет?

И у каких сгоревших деревень

Он руки нам горячие протянет?

 

Мечтатели, мы думали о том,

Чего сердцами воинов желали.

В березняке, прохладном и густом,

Мы у ручья студеного лежали.

 

Один сказал:

— Все сбудется зимой.

Метельным днем, под пенье шалой вьюги

По снегу черному вернемся мы домой,

И встретят нас озябшие подруги.

 

Мы отогреем их своим теплом,

В углы поставим верное оружие

И будем слушать, слушать за столом,

Как бьется сердце, отходя от стужи.

 

Другой сказал:

— Он в золоте придет,

Богатый день, красивый, плодородный,

Вином бокалы звонкие нальет

На празднике великом, всенародном.

 

И нам за все — за кровь и за труды,

За ратный подвиг, совершенный нами,

К ногам положит спелые плоды

И наши каски обовьет цветами.

 

А самый робкий, самый молодой

Сказал, от дерзкой мысли загораясь:

— Тот день придет за талою водой,

Когда в лесах займется снова завязь.

 

Когда поля весеннею травой

Ковром широким сплошь зазеленеют,

Когда в лесах под чистой синевой

Березки молодью захмелеют…

 

Мы не забудем никогда тот час —

Он наши души глубоко затронул —

Когда пришел из штаба к нам приказ:

Занять в лесу сосновом оборону.

 

Путь на восток закончен был тогда —

Счастливей часа не было на свете!

Рубеж мы тот запомним на года,

На многие года — десятилетья.

 

III

Из отпуска вернулся мой земляк,

Как будто чем-то был в пути расстроен;

До этого в одной из контратак

Он у себя в полку прослыл героем.

 

Он ранен был, но полз вперед во мгле,

Меняя нервно диски в автомате,

Потом очнулся ночью на столе

Под полотняной крышей в медсанбате.

 

Он пролежал на койке сорок дней,

Все звал жену, искал горячим взором.

Поправившись, поехал в отпуск к ней,

В счастливый отпуск в наш далекий город.

 

Мы незнакомы были до войны,

А здесь сдружились земляки-солдаты,

По-разному в свой город влюблены,

В котором были счастливы когда-то.

 

Мы знали жен по карточкам, по снам,

Которыми делились мы по-братски.

Мы спали рядом, и в морозы нам

Теплее было в блиндаже солдатском,

 

Я ждал его из отпуска… Ведь он

Жену мою был навестить обязан;

Все рассказать и передать поклон,

Меня, вернувшись, одарить рассказом,

 

И вот приехал. Грустен, нелюдим,

Каким-то горем омрачен, расстроен.

Когда бойцы стояли перед ним,

Он сухо поздоровался со строем.

 

Потом сказал:

— Пойдем, мой друг, пойдем,

Пусть нас не видят в горести другие…

И вот землянка, наш солдатский дом,

Сырые стены, черные, глухие.

 

Мой друг с шинели молча пыль стряхнул,

Сел на скамью, как будто равнодушный,

Тяжелым взглядом на меня взглянул,

Сказал:

— Теперь, дружище, слушай.

 

Я, как дурак, везде таскал с собой

Любовь и верность — вот еще забота!

Я с именем ее стремился в бой,

Да слышала б когда моя пехота,

 

Как их суровый, строгий капитан

В бою кровавом, силы напрягая,

Под взрывами смертельными шептал:

«Ты слышишь ли меня, Галина, Галя?»

 

Не знала, где я, полгода… Вот срок!

Шесть месяцев… Беда! Скажи на милость!

Как говорят, я не успел подметки сбить сапог,

А у нее любовь уж износилась.

 

И я ушел. К ней возвращенья нет,

Захлопнул дверь, оставив на пороге

Свою любовь, к которой много лет,

Где б ни был я, тянулись все дороги…

 

…Он замолчал и продолжать не стал,

Взял папиросу и, вздохнув глубоко,

Сказал потом:

— Жену твою видал.

Все хорошо, полна и краснощека.

 

Тебя ж я об одном лишь попрошу,

Товарища ты, знаю, не обидишь:

Жене письмо я, может, напишу,

Ты передашь ей, если где увидишь…

 

Он через месяц был в бою убит,

Когда бежал в атаку по опушке.

Его похоронили у ракит

Над медленной украинской речушкой.

 

Он умирал в беспамятстве, в бреду,

Но губы воспаленные шептали:

«Галина, Галя, я тебя найду,

Ты слышишь ли меня, Галина, Галя?»

 

IV

Я никогда так не желал письма,

Не ждал с таким горячим нетерпеньем.

К нам в лес пришла метельная зима,

Землянки нашей заметя ступени.

 

О, если б можно было только раз

Дать знать в мой город отголоском грома

Что именно не завтра, а сейчас

Письмо мне нужно получить из дома.

 

Знакомый почерк встретить на письме,

Обратный адрес, улицу, квартиру,

Две комнаты в вечерней полутьме,

В которых помещается полмира.

 

Когда в лесу в снега и в землю вмерз

И звезды в небе ветры погасили,

То кажется, что мир тайгой зарос

И все тебя покинули, забыли.

 

…Шипит кора сосны полусырой,

Труба печурки свист пурги доносит.

И вдруг в землянку позднею порой

В снегу, с мороза входит письмоносец.

 

Как в довоенном мире, достает

Открытки, письма он из сумки старой,

Как Дед Мороз на елке, подает

Он каждому желаемый подарок.

 

Еще не взяв, я вижу почерк твой

И, адресом обратным зачарован,

Конверт держу… Посланник голубой

Военною цензурой штемпелеван.

 

И сердце замирает. И висок

Холодный пот нежданно покрывает;

Я жадною рукой наискосок

Конверт нетерпеливо разрываю.

 

Да, да… Скучает… Милый… Дорогой…

Я снился ей, веселый, загорелый,

Над тихой украинской рекой,

В саду вишневом, от цветенья белом.

 

Целует, обнимает горячо

И подписи касается губами,

И это — все. А я хочу еще

Следить, следить за милыми словами.

 

V

Опять мне снился этой ночью сон,

Тебя я видел, но до крика тяжко:

Был берег моря, золотой песок,

На нем лежала почему-то фляжка.

 

Заржавленная фляжка без чехла —

Откуда здесь она взялась, пустая?

Тебя увидел. Ты навстречу шла,

Как будто бы мое письмо читая.

 

Я закричал: «Постой, не уходи!»

Но ты взглянула в сторону прибоя

Так изумленно, словно впереди

И не было меня перед тобою.

 

И ты пошла… И рядом вдруг с тобой

Встал человек, рукой за локоть тронул;

И вместе с ним ты каменной тропой

Взбираться стала по крутому склону.

 

Я побежал по следу от воды,

Не веря сам: да это ты ли, ты ли?

Но проволоки спутанной ряды

Мне путь к тебе стеной загородили.

 

Вернулся к морю. Тихое оно,

Как зеркало, лежало под ногами,

И в глубине светло играло дно

Волнистыми, как гребни гор, песками.

 

Нагнулся я — не видно ничего:

Ни губ моих, ни глаз моих усталых;

Нет отраженья в море моего,

Лишь облаков кочующая стая.

 

Тут я рукой ударил по воде,

Еще рукой, потом солдатской скаткой.

Но от ударов не было нигде

Кругов на море. Море было гладко.

 

Тогда я к фляжке бросился бежать,

Ее ногой ударил, ожидая.

Она осталась на песке лежать,

Не шелохнувшись, ржавая, пустая.

 

И здесь уже заплакал я навзрыд…

И вдруг проснулся на своей лежанке,

Погасла печь, но каганец горит,

И сон, как кошка, ходит по землянке.

 

VI

Чем дальше мы от мира на войне,

Чем злее веют вихри огневые,

Тем чаще в опаленной стороне

Мы вспоминаем радости былые.

 

И в памяти храню я, как скупец,

Тебя у моря, солнце на закате,

Косы твоей сияющей венец

Над голубым — в полоску с белым — платьем.

 

Выходим к морю… На сыром песке

Свои следы не раз мы оставляли

И белый парус в синем далеке

Своей судьбой и счастьем называли.

 

Взбираемся с тобою на обрыв,

Сдирая в кровь ладони и колени,

И наверху, глаза на мир раскрыв,

Мы застываем рядом в изумленье.

 

Скользят под парусами корабли,

Лежит пред нами неземная небыль:

Рекою в море синее вдали

Впадает сверху голубое небо.

 

Мне не забыть ни полдень, ни прибой

Над светлою чертой береговою,

Ни желто-красный камень под тобой,

Ни чаек взлет над русой головою.

 

Я был и есть скупец и однолюб,

Безмерно жадный обладатель клада:

Ни глаз других, ни плеч других, ни губ,

Ни слов других, ни голоса не надо…

 

VII

Пришла весна, хорошая весна,

В снегах легли проталины и тени,

И вот уже солдатам не до сна:

Они идут на юге в наступленье.

 

Дороги фронтовые развезло,

В кюветах танки, пушки и машины —

Все то, что грохотало нам назло,

Теперь молчит на землях Украины.

 

Когда-нибудь ученые мужи,

Историки седые и стратеги

На эти боевые рубежи

Весной приедут на простой телеге.

 

Их привезет колхозный рыжий конь

С дугой крутою над упрямой шеей.

В крови и в масти сохранив огонь,

Он на рысях подкатит их к траншее.

 

Историки, с блокнотами в руках,

Пойдут к окопам старым без дороги

И вновь услышат, как в былых боях

Ревели пушки на холмах отлогих.

 

Все это будет! Волею бойца

Вчерашний день — он завтра станет былью.

Как трепетали русские сердца,

Когда границу мы переходили!

 

Здесь тополя над Прутом стерегут

Места, где бились мы с ожесточеньем,

Теперь пред нами неспокойный Прут

За льдиной льдину тянет по теченью.

 

А мы все шли: долины и холмы,

Разбитые дороги, перекаты…

И вот однажды увидали мы

Под облаками синие Карпаты.

 

Все поняли, что снова здесь — бои,

Что снова каждый должен быть отважен,

И ты ли сам или друзья твои,

А может быть, и вместе в землю ляжем.

 

Остановились ночью за рекой,

По карте именуемой Молдавой,

Почувствовав, что нам подать рукой

До смерти славной и бессмертной славы.

 

И бой настал. Жестокий бой в лесу

За монастырь, среди дубов стоящий.

Завыли мины глухо на весу,

Как топоры, стучали пули в чаще.

 

Но лес стоял высокою стеной,

Ощерившийся, нелюдимый, страшный,

И крикнул я:

— Товарищи, за мной!

И мы схватились в битве рукопашной.

 

Кипел лесной гранатный темный бой.

Штыки мелькали, узкие кинжалы.

От дерева до дерева гурьбой

К монастырю фашисты побежали.

 

А мы — за ними. Белая стена

Среди деревьев частых замелькала.

Навстречу пуля свистнула. Она

Уж не меня ли в этот миг искала?!

 

Но вдруг в лесу раздался, загудел

Протяжный звон, высокий, колокольный,

Как будто вырваться он захотел

Из боя вон, туда, где полдень вольный.

 

И в этот миг, когда моя ладонь

К ограде монастырской прикоснулась,

Горячий вихрь, в глазах слепой огонь, —

Все предо мною в грохоте взметнулось.

И я упал…

 

VIII

Какая тишина

Стоит над миром! Нет войны и крови.

Чуть шелестит черешня у окна

И сыплет цвет мне белый в изголовье.

 

Весна со мною рядом, в двух шагах,

Гуляет ветер по земле раздольной,

И только эхом слышится в ушах

Далекий звон, тревожный, колокольный.

 

Как хорошо лежать! На свете жить,

Дышать весной, хватать губами воздух,

С соседями палатными дружить,

Считать на небе украинском звезды.

 

Пить по утрам парное молоко,

И песни петь вполголоса со всеми,

И знать, что там, что очень далеко,

За сотни верст, но ждут тебя все время.

 

Привыкнешь к перевязкам — пустяки,

И ничего, что ночи все бессонней;

И гипс на сгибе раненой руки

Становится все легче, невесомей.

 

Перебираешь в памяти дружков —

Они теперь давно уже в Карпатах,

Среди ущелий, буков и снегов,

Среди восходов горных и закатов.

 

Перебираю лица, адреса:

Украинцы, волжане, вологодцы…

Друзей моих родные голоса,

А скольких мне увидеть не придется?!

 

А вот — письмо… Я помню, капитан

Просил меня перед последним боем:

«…Тебе, возможно, будет отпуск дан,

Возьми, мой друг, письмо мое с собою.

 

Ты в городе Галину разыщи,

И не от мужа — попросту от воина

Письмо мое последнее вручи,

Пусть прочитает — и живет спокойно…»

 

Я взял письмо. И вот оно со мной,

А я лежу на госпитальной койке

Под белою больничной простыней,

И сколько дней еще лежать мне, сколько!

 

И неизвестен день мне тот и час,

Когда с пути далекого, с дороги

Я, в дверь родную тихо постучась,

Замру от ожиданья на пороге.

 

Опять в палате в полдень тишина,

Как будто мир затих на полуслове;

Чуть шелестит черешня у окна

И сыплет цвет мне белый в изголовье.

 

Приходит врач. Садится на кровать,

Считает пульс привычною рукою

И говорит:

— Вы можете вставать,

Гулять по саду можете… с сестрою.

 

Немного отдохнете, милый мой,

Забудете режим, покой постельный

И, может быть, поедете домой, —

Он щурится, — да, в отпуск двухнедельный.

 

Мне кажется, что это все из сна —

И доктор сам, его седые брови…

Чуть шелестит черешня у окна

И сыплет цвет мне белый в изголовье…

 

IX

Обратный путь. Дорожной кутерьмы

Калейдоскоп. И шум и крик народа.

Я дома не был ровно три зимы,

Три осени, три долгих, долгих года.

 

Народ как будто тот же, не другой.

Смешливый, краснощекий и здоровый.

Но вот без ног один, с одной ногой,

А вот слепой, он с посохом дубовым.

 

Через его лицо наискосок

Проходит шрам, он свеж еще и розов;

Солдат, наверно, молод, но висок

Посеребрен как будто бы морозом.

 

Он тоже не был дома три зимы,

А постарел на двадцать иль на сорок,

Мне почему-то кажется, что мы

Попутчики в один и тот же город.

 

И кто же встретит темного его

И как узнают сразу на перроне?

Иль он сойдет, не видя никого,

Но головы от горя не уронит?

 

Пойдет один, как будто не слепой,

Походкой твердой старого солдата,

Он видел бой, он видел страшный бой,

Он был в бою и головы не прятал,

 

…А поезд все идет — который день! —

Среди примет утихшего сраженья:

Полусгоревших тихих деревень,

Среди озер, сломавших отраженье.

 

Еще висят разбитые мосты,

Черны провалы станционных зданий,

Но зеленеют возле них кусты,

Как в день второй начала мирозданья.

 

Белеют ребра новые арбы,

Лежит куском нарезанная зелень,

И даже телеграфные столбы

Еще желты, еще не посерели.

 

…Однажды утром, выйдя на перрон,

На станцию, разбитую бомбежкой,

Я увидал слепого близко. Он

Стоял с мешком солдатским на подножке.

 

Осматривался будто бы вокруг,

Узнать пытаясь все, что раньше было.

И вдруг он вздрогнул, пошатнулся вдруг

От крика женского: «Сережа, милый!..»

 

К нему бежала женщина в платке,

Ей все дорогу тут же уступали.

Он руки протянул. В его руке

Мы посошок дубовый увидали.

 

Но он отбросил в сторону его,

Шагнул вперед спокойно для начала,

Как будто знал, что вечно для него

Теперь опорой та, что закричала.

 

Колеса застучали все быстрей,

Солдат с женой остался на вокзале;

Из тамбуров, из окон, из дверей

Их все глазами долго провожали.

 

И скоро город мой. Мне не заснуть.

Приеду так же, как уехал, — ночью.

Ужель мне доведется заглянуть

В твои печалью тронутые очи?

 

Все собрано. Походный мой мешок

Стоит на полке, будто приготовясь,

Мелькают ленты белые дорог,

Стучит на стыках беспокойно поезд.

 

И вот вокзал. Перрон. И надо мной

Блестят, как прежде, золотые звезды,

Лицом ловлю я ветерок степной,

Глотками пью хмельной, студеный воздух.

 

Шумит ветвями привокзальный сад,

Вокруг меня дома стоят, как тени…

Я слышу пенье тихое девчат.

И чувствую я аромат сирени.

 

Налево переулок — это мой,

Знакомый дом, он будет третьим с краю,

И вот стучу, стучу к себе домой,

Прошусь в свой дом, у окон замираю.

 

Я слышу через дверь ее шаги, —

Не расставался с нею я как будто, —

Ой, сердце, тише, выжить помоги

Вот эту только первую минуту!

 

Вот скрипнул ключ и вот уже затих,

И дверь раскрыта настежь, нараспашку,

И я тебя держу в руках моих,

Тебя, к кому я шел такой дорогой тяжкой.

 

X

Мой дом, мой стол, как в тот прощальный час;

Он все такой же, словно в день вчерашний,

Как будто бы с прогулки возвратясь,

Вошел я в дом, в окно не постучавши.

 

И ты не плачь. Теперь все позади,

Под нашей крышей встретились мы снова,

Мы рядом, вместе. У моей груди

Биенье сердца слышу я родного.

 

И я хожу, как мальчик, по садам,

Прошедшее по памяти листая.

Я, как пытливый школьник, по складам

Вновь улицы, как в букваре, читаю.

 

Дома все те же, а знакомых нет;

Бывало, не пройдешь и полквартала,

Тебя заметят и окликнут вслед,

Заговорят… Да, многое бывало!

 

Я улицами тихими иду,

Пересекаю молча перекрестки,

Здесь шум стоял в сороковом году,

Цементом пахло, мелом и известкой.

 

Строительства скрипучие леса

Заглядывали в новые квартиры;

Здесь слышались сквозь грохот голоса:

«Помалу — майна, полегоньку — вира».

 

И этот дом достроен был, одет,

Посажен сад был перед ним зеленый…

Да сколько ж времени прошло! Пять лет,

И вот стою пред ним я почтальоном.

 

Письмо мне сумку полевую жжет.

Второй этаж. Квартира десять. Галя.

Но адресат известий ведь не ждет —

Известия любые опоздали.

 

Что я скажу? И надо ль что сказать

«О подвигах, о доблести, о славе»!

Он так сумел, наверно, написать,

Что память горькую навек оставил.

 

Открыта дверь. Передо мной — она,

Стоит, меня совсем не ожидая…

От неожиданности смущена,

Войти меня в квартиру приглашает.

 

Письмо читает… В светлое окно

Стучится тополь ветками прямыми.

Вот так же он смотрел не так давно,

Как мир сиял за окнами живыми.

 

Весь мир лежит в одном большом окне,

Сверкающий, шумящий, нераздельный…

Я слышу голос:

— Расскажите мне,

Меня не вспоминал он в час смертельный?

 

Я говорю. Пусть знает. Пусть живет

И будет вечно с думами своими.

Я говорю. Железом слово жжет:

— Шептал в бреду он только ваше имя.

 

До смерти помнил вас, не забывал,

В горячке звал, искал кругом — не вы ли?

Быть может, раньше вами наповал

Он был сражен, как пулею, — навылет.

 

Не мне судить, пусть судит суд людской

С пристрастием, не по своей охоте…

Но только помните: любви такой

Вы никогда на свете не найдете.

 

Она сжимает пальцами виски,

В глаза мне смотрит потемневшим взглядом

И голосом, охрипшим от тоски,

Мне говорит:

— Не надо так… Не надо…

 

Я выхожу из комнаты на свет,

Под клены шелестящие, под ветер;

Не о Галине думаю — о нет! —

О той, что лучше всех на белом свете.

 

Как коротки и ночи те и дни,

Когда ты глаз бессонных не смежаешь!

Ты голову печально не клони,

Я вновь вернусь, и ты ведь это знаешь.

 

Опять вокзал. Перрон и суета.

Шипенье пара, крики паровозов;

И где-то за пролетами моста

Закат вечерний золотисто-розов.

 

Моя любовь, дай руки снова мне,

Смотри в глаза суровые солдата.

Он не погиб, он не сгорел в огне,

Хотя себя от пламени не прятал.

 

Ты только помни. Помни и скучай.

Считай недели ты страды военной

И дни не от прощания считай —

Считай часы до встречи непременной.

 

И сколько новых мне пройти дорог,

И сколько старых ляжет между нами,

А все я помнить буду твой платок,

Мелькнувший мне, как парус над волнами.

 

Батожок

 

I

Отправляясь на войну,

Казачок спросил жену:

«Что же ты, моя зазноба,

Мне подаришь в грустный час,

Чтобы мог тебя до гроба

Вспоминать я каждый раз,

Где бы ни был я: в степи ли,

Поздней осенью ль, весной,

Что б ни ели, что б ни пили,

Чтоб была всегда со мной,

Чтоб я полную неделю

Косу черную видал,

На земле ли, на коне ли

Косу эту вспоминал?»

 

А казачка промолчала,

Головою покачала.

Казаку на грудь припала

И тогда лишь отвечала:

«Я не знаю, как мне быть,

Что в дорогу подарить.

Если трубку из дубка —

Это есть у казака;

Если кожаный кисет —

Так такой и кожи нет,

Чтоб напомнить помогла бы

В час ночной у огонька,

Какова ладонь у бабы,

Что ласкает казака;

Если подарить платок,

Завязавши узелок,

Выстрочить его и вышить,

Чтобы мог в бою ты выжить, —

Так такого нет платка,

Чтобы спрятал казака!

Не спасет он и от грусти,

 

Где б его ты ни держал;

Грусть и пулю — все пропустит:

Очень тонкий матерьял.

Я б такое подарила,

Чтобы вечно рядом было.

Шашку, что ли? Так уж есть.

Пуль свинцовых? Их не счесть.

Иль уздечку, что звенит?

Конь занузданный стоит.

Я такое подарю,

Чтобы ты, беды не зная,

Черну косу вспоминая,

Мне сказал: «Благодарю!»

 

Тут казачка повернулась,

В хату белую пошла,

Тем же часом и вернулась

И подарок подала.

«Принимай-ка, мой дружок,

Сей ременный батожок,

Он на косу тем похожий,

Что одной рукой плетен.

Он хотя из бычьей кожи,

Но зато все может он!

Он в бою тебе послужит

И в атаку повлечет;

Если надо — он задушит,

Если надо — засечет, —

Не забудешь никогда,

Заплетен он в три ряда».

 

Тут они расцеловались,

Больше часа обнимались.

В хату вместе уходили,

Больше часа в хате были.

А потом казачка вышла

С расплетенною косой,

Ветра буйного не слыша

Над осеннею листвой.

И за тонкую уздечку

От ивового плетня

Подвела она к крылечку

Темно-рыжего коня.

Взял казак уздечку горстью

И сказал: «Прощай, жена!»

О луку рукой оперся,

Стал ногами в стремена.

Тронул тихо поводами,

И поехал он садами

Да осенними полями,

Стременами поводя.

С двух сторон поля лежали,

Ветры с двух сторон бежали,

И в дорогу провожали

Капли крупного дождя.

А на правой стороне,

На витом винтом ремне,

Вниз стекал, как ручеек,

Тонкий жесткий батожок;

Светло-желтый, сыромятный,

Гладко сделанный, опрятный,

Заплетенный в три ряда, —

Не забудешь никогда.

…Ой, казаче, ой, дружок,

Ой, ременный батожок,

Что вас встретит, обожжет,

Что вас в чистом поле ждет?

 

II

Месяц, два прошли, полгода;

Отмела бела зима,

Жил казак в боях, походах

От письма и до письма.

Белый мятый треугольник

С кратким знаком ППС,

Где б ни мчался в поле конник,

Шел ему наперерез;

Чуть левее Таганрога

Да правей Кривого Рога,

Возле города Каховки,

У деревни Михайловки,

У Большого Токмака

Догонял он казака

И настиг в последний раз

В Приднепровье, у Черкасс.

Изменяется маршрут, —

Кони топнут и — пойдут.

Эскадронами поскачут,

Только травы в поле плачут

И к земле, сгибаясь, льнут…

Только вверх взметнутся птицы

Да кубанки, как зарницы,

Над полынью полыхнут.

 

Как письму поспеть за ними,

Коли новый все маршрут?

Но дорогами своими

Письма все-таки идут.

Не прийти письмо не может,

Как его ты ни держи,

Ведь его любовно сложат,

Поцелуют от души…

Ну-ка, после удержи!

Оттого у казака

В желтой сумке полевой

Не случайная строка,

А почтамт походный свой.

Есть письмо — и все в порядке;

Видишь, верный батожок,

Ученической тетрадки

Разлинованный листок?

В нем тебе большой привет,

Что еще в письме — секрет!

 

III

Верный спутник батожок —

Казаку везде дружок…

Отступавших догоняя,

На коне казак скакал;

Пуля свистнула шальная, —

Конь споткнулся и упал.

С двух сторон к нему по полю

Скачут немцы… Пыль встает.

Посмотрел казак на волю —

В руки автомат берет.

При паденье смято дуло.

Непригоден автомат!..

Поле полно грозным гулом…

 

Что ж ты, парень, что ж ты, брат?

Неужели бой оставишь

И погибнешь ни за грош

Иль казачество ославишь —

В плен к фашисту попадешь?

Двое сразу — с двух сторон, —

Автомат бросает он.

«Ах вы, гады! «Языка»?

Захотели казака?!»

Шашки острой рукоять

От ладони не отнять.

Батожок в другой руке,

Туго сжатый в кулаке.

Пусть теперь подходят, пусть!

И, метнувшись вправо, разом,

Под боярышника куст,

Он ложится в поле наземь.

 

Бело-желтая ромашка

Закачалась перед ним;

К ней, к траве, прильнула шашка

Синим лезвием своим.

Это только на минуту.

А в другую, смерть кляня,

Поднялся казак, и — круто

На немецкого коня

Он метнулся, батожок

Морду конскую ожег.

Конь поднялся на дыбы.

Эй ты, ворог… От судьбы

Не уйти тебе, не скрыться,

Шашки свист не задержать,

Не подняться, а лежать

С перебитой поясницей

Меж ромашек полевых,

Белых, солнечных, живых…

Но второй по полю мчится, —

Вот он, рядом, жизни край!

Ах, Цимлянская станица,

Вспомни парня, выручай!

Белый конь летит по травам,

Полынок копыта мнут.

Звали парня в жизни Саввой,

Как же после назовут?

Говорили: «Савва, Савва,

За тобою ходит слава,

Ходит рядом, по пятам».

Говорили: «Савва, Савва,

Ты налево глянь, направо,

Всюду слава — тут и там».

А какая ж это слава —

В поединке умереть

И, примяв степные травы,

Словно льдинка, замереть?!

 

Белый конь летит по травам.

Ворог бьет в упор с коня.

Перебили руку Савве,

Шашка выпала, звеня.

Вскрикнул казачок от боли,

Посмотрел на чисто поле,

Сделал шаг, затем прыжок…

«Бей, ременный батожок,

По сусалам, по глазам,

По зубам и по усам.

Бей по морде деревянной!

Что попортишь — не беда!

Бей, родимый, бей, ременный,

Заплетенный в три ряда;

Мой товарищ, мой дружок,

Бей, ременный батожок!»

 

Взвился конь, ударил задки,

Вышиб фрица из седла…

Гутен морген, все в порядке,

Вот какие, брат, дела!

Ворог сел и поднял руки,

Охнул тяжко и вздохнул.

На разорванные брюки

С удивлением взглянул.

 

И сказал казак ему:

«Гутен морген, вы в плену!»

И пошли они по полю

По зеленому пешком…

Позабыл казак о боли

И ременным батожком

Бил да бил по голенищу,

Замечая всякий раз:

Батожок едва просвищет —

Пленный сникнет в тот же час.

 

Из руки, из раны рваной,

Что открытою была,

Струйкой тонкою багряной

На ромашки кровь текла.

И ромашки принимали

На себя казачью кровь

И венцами вслед качали

В чистом поле меж холмов…

 

А вдали труба играла,

Казаков к себе сбирала,

Пела тонко, как рожок…

Плыл над степью, над цветами,

Над зелеными лугами

Неподкупный батожок,

Заплетенный в три ряда, —

Не забудешь никогда!

 

IV

Туча в небе пронесется,

Станет чистым небосвод;

И казак домой вернется,

К хате белой подойдет.

 

Тронет темную щеколду,

Дверь плечом нажмет слегка

И войдет, тревоги полный…

«Принимайте казака!»

 

Тут жена метнется к Савве

И зальется вмиг слезой,

О солдатский орден Славы

Чуть зацепится косой.

 

И пойдет по всей станице

Разговор да перебор.

Будут Саввой все гордиться

На сто лет от этих пор.

 

«Ай да Савва, ну и Савва!

Парень бравый, с головой.

Заработал орден Славы

Да еще пришел живой».

 

И расскажет Савва в хате,

Как с фашистом воевал,

Как в бою с врагом проклятым

Батожок его спасал.

 

Как жена его дарила,

Как, прощаясь, говорила:

«Заплетен он в три ряда, —

Не забудешь никогда».

 

И повесит над кроватью

Он ременный батожок,

Чтобы помнить и в объятьях,

Как спасал его дружок,

 

Что степною повиликой

Вился вслед, где ни бывал, —

О жене, любви великой

Всюду он напоминал.

 

Ой, ременный батожок,

Ой, казачий наш дружок!

 

Граница

Ах, граница, граница, граница,

Заросла ты кудрявой лозой.

Только птица, без паспорта птица,

Над ничейной летит полосой.

 

А мы ходим в бесшумном дозоре,

Так, чтоб лист не шуршал под ногой,

А над нами холодные зори,

Опускаются алой рекой.

 

И мы слышим земное дыханье,

У границы стоящих застав.

И звучит в каждом сердце стихами,

Нашей службы священный устав.

 

Ах, граница, граница, граница,

От тебя мы живем в трех шагах.

И пылает над нами зарницей

Нашей доблестной Родины флаг.

 

Слово о рабочем атоме

Газеты

охвачены

атомной дрожью,

У всех на устах

названье —

Бикини…

И кто собирается в рай

по бездорожью,

А кто и в Сахару

подальше,

в пустыню.

Куда-нибудь в землю уйти,

в катакомбы,

Чтоб утром

от чтения

не было горько…

В газете читаешь:

«Достаточно бомбы

Одной

водородной — и

нету Нью-Йорка!»

Здесь все подсчитали —

до дальнего берега

Пройдет самолет

сравнительно просто.

Что лондонцу

думать

сейчас об Америке.

Когда у него

под подошвами

остров?!

На острове этом,

как будто бы дома,

В соседстве

с волной океанскою,

Расположились

аэродромы

Американские.

Как в лихорадке трясет противной,

В контору идешь,

на свет не глядел бы…

А в это время

гул реактивный

Распарывает

надвое

синее небо.

Как будто бы воздух

в концессию отдан,

Как будто взлетают

с любого пригорка…

Известно и школьнику:

Лондон

Нисколько

не больше Нью-Йорка.

Газеты трещат

и трещат без умолка —

Сотни психических потрясений…

Один,

говорят,

захотел стать

иголкой

И месяц

скрывался

в скошенном сене.

А в это время

зареванные

дети и жены —

Искусаны

от горести

ладони их —

Возле отравленных

и обожженных

Отцов и мужей

склонились

в Японии.

Лежат рыбаки.

Страдания невыносимые,

В железо кроватей

вцепились руками.

Мало

американцам

Хиросимы,

Еще

экспериментируют убийства

в океане!

…Чирикают воробьи на моем подоконнике,

За окнами гостиницы полдень

гулкий;

Чирикают воробьишки

тоненько-тоненько.

И я их

кормлю

французскою булкой.

Они по утрам

ко мне прилетают.

В раскрытое

жадно смотрят окошко

И, видимо,

просто обожают

Чуть суховатую

хлебную крошку.

И вдруг

товарищ сияющий входит

И «Правду» приносит —

родную газету:

Читай,

ликованье сегодня в народе.

Радость

по белому свету!

И вот она, правда,

великая, сущая,

Реальное дело

мирной стратегии:

«В Советском Союзе

электростанция пущена

На атомной энергии!»

И я отправляюсь

к шахтерам Уэльса,

Из уст в уста

сообщаю вскорости

Не слух непроверенный,

не одну из версий,

А первую страницу

удивительной повести.

Газеты, конечно,

правду запрятали,

Шахтеры не знают…

Да, это — обычное.

И вот мы уже

друзья и приятели,

Как будто бы давние,

закадычные.

Сидим,

друг на друга глядим,

улыбаемся,

Как будто соседями

молодость прожили;

Сегодня впервые в Уэльсе

встречаемся,

А друг к другу

меж тем

расположены.

Откуда же это?

И что за причина?

Какие к нам тянут

магниты?

Какая душа

их теплом облучила?

И чем мы для них знамениты?

Мы тем знамениты,

что детям их милым,

Их

дымом закопченным кровлям

Желаем мы жизни счастливой

и мира

И без исключения —

здоровья.

Не заглушить

гуденьем эфира,

Не спрятать

рекламным плакатом —

Пошел,

заработал

для дела мира

Советский, рабочий наш

атом.

И это —

эпохи великой

преддверье,

Когда убивать перестанут.

Поэтому

люди простые

с доверьем

К нам руки

над землями

тянут.

Да здравствует мудрость

первого шага,

Стократ чудесами богат он!

Людей весели,

богатырь-работяга,

Рабочий

советский наш

атом!

 

Вот почему я с голубем стою

Я слышу все,

я вижу род людской

В поту,

в морщинах

под сияньем солнца,

На берегу Италии морской,

Где смотрят слепо

рыбака оконца.

Путей земных, как дней,

не перечесть —

Лежат широты и меридианы…

А я живу и думаю,

что есть

Товарищи мои

во всех

далеких странах.

Письмо приходит —

это Альберт Кан

Мне пишет из-под Сан-Франциско;

Нас разделяет Тихий океан,

Соединяют

сыновья-мальчишки.

Я помню, Брайен,

Кана сын,

зимой

Летел, сияя,

под Москвой на лыжах,

И с ним Алешка,

сын вихрастый мой, —

А кто мне может быть

еще родней и ближе?

Я вспоминаю Токио,

еще одну семью, —

В моих руках

в письме пришедший

снимок:

Жена и дочка в кимоно,

в краю,

Где я впервые

повстречался с ними.

Японию я помню —

страшный гриб

Как будто бы еще

висит над Хиросимой:

Больничная палата, мальчик, как старик,

Страдающий невыносимо…

Вот мир каков!

А должен он цвести

На всех материках

и параллелях,

Чтоб каждый злак

обязан был расти —

Как мы хотим,

как мы ему велели!

И я хочу,

чтоб сын вихрастый мой

Мог

к сверстнику

поехать в Сан-Франциско

И чтоб не пахло на земле

войной

И призрака ее

не видно было

близко.

Пусть встретятся,

еще друзей найдут, —

Планета широка

и превосходна!

Пусть дышат, как орлы,

и пусть живут,

Как людям полагается —

свободно!

И потому я с голубем стою

И обращаюсь через океаны

В одну семью,

затем еще в семью,

В одном краю,

потом в другом краю,

Неся мечту заветную свою

Через моря

и все меридианы!

Вот почему я

с голубем стою!

 

Рерих

Теперь понимаю,

Что делал здесь Рерих, —

Не краски, не кисти,

Не солнца восход.

Он просто здесь был

И просто он верил,

Что время настанет,

Что время придет.

 

Конечно, и низом

И даже болотом

Из края до края

Захочешь — пройдешь;

Ведь хлеба кусок —

Это тоже забота,

Без этого хлеба —

Не проживешь.

 

Но он не желал

Пробиваться низиной—

Низина полегче,

Укроет, спасет.

Но все-таки, все-таки

Где-то Россия,

Ее непонятный

Еще небосвод.

 

Были ее,

Холстяные одежды

И древних церквей

Под дождем купола.

Но были ж невежды?

Ох, эти невежды!

Им всем долголетье

Судьбина дала.

 

Поэтому — в горы.

Поэтому — к небу,

Где краски и кисти

И те же холсты!

И все, что явилось

Пред взором, как небыль,

Всё зришь ты глазами.

Все чувствуешь ты.

 

Пророки, они ведь

Такие же люди;

Из кожи и плоти

И тех же костей:

Но только они

Понимают, что будет

В глубинах далеких

Невидимых дней.

 

Теперь понимаю,

Что делал здесь Рерих,

Из Руси идущий

По склонам сюда!

Не просто он видел,

Не просто он верил,

Что явится миру,

Что вспыхнет звезда.

 

Поэтому скалами

По Гималаям

Он в Индию шел,

Оставляя холсты,

И падали люди,

Изнемогая.

И кости легли их,

Как крепь под мосты.

 

Он видел не просто

Под льдами вершины

И черные скалы,

Где ветры мели.

Он шел впереди

Небывалой дружины.

Шел с верой

В незыблемость этой земли.

 

Сейчас-то мы это

Уже понимаем,

Что там,

Среди белых вершин и снегов,

Построены Рерихом

Мосты в Гималаях,

Мосты для живущих

На веки веков!

 

Колокольчик

В Концертном доме Стокгольма

советская певица Ирина Масленникова

исполнила песню «Однозвучно гремит колокольчик...»

 

В этом городе чинном Стокгольме,

В этом шумном чужом далеке,

«Однозвучно гремит колокольчик»,

Да на русском еще языке.

 

Будто видятся дали степные,

Льется песни душевный напев...

И сидим мы, навеки родные,

Словно дети сидим, присмирев.

 

...«Однозвучно гремит колокольчик» —

И как будто в степи тишина ...

Ах ты, родина наша, Россия,

Сердцу милая ты сторона!

 

Ты греми, колокольчик печальный,

В путь-дорогу большую зови;

Где бы ни были в плаванье дальнем, —

Мы твои, колокольчик, твои!

 

Ночь в Каире

Спят большие пирамиды,

Спят на рейде корабли;

И, забыв про все обиды,

Крокодилы спать пошли.

 

У дорог верблюды дремлют,

Утомленные на вид;

И, склонившийся на землю,

Смуглый мальчик тихо спит.

 

Спят в Москве, и спят в Каире,

Только я один не сплю.

Шорохи в подлунном мире

В эту полночь я ловлю.

 

Несмотря на расстоянье,

Все сейчас доступно мне;

Я Алешино дыханье

Слышу в этой тишине;

 

Как сопит под одеялом,

Как вздыхает в полусне, —

Всё ему чего-то мало,

Что-то видится в окне...

 

Если б знали крокодилы,

Чем ему сейчас помочь,

С берегов зеленых Нила

Уходили б прямо в ночь.

 

Ковыляли бы горами.

Шли б с утра и до утра.

Темно-синими морями

Плыли б, словно катера.

 

Не боясь в пути простуды,

По колючкам и пескам

Шли б лохматые верблюды

К иноземным берегам.

 

...Тихо дрогнули ресницы.

Будто слышит — я зову.

...Пусть пока ему все снится,

Что я вижу наяву.

 

Спустился вечер над Шанхаем...

Спустился вечер над Шанхаем.

Зажгли фонарики суда.

Шум площадей, в пути стихая,

Не добирается сюда,

 

Где постамент из камня серый,

На нем — поэта голова,

Неиссякаемою верой

Через столетие жива.

 

Да, Александр Сергеич Пушкин,

Идет все в жизни чередой!

Здесь объясняется подружке

Шанхайский парень молодой.

 

На сером камне постамента

Под голос радиоволны,

В тиши серьезностью момента

Захвачен он до глубины...

 

И, может, к вам стихотворенье

Доносится из темноты:

«Я помню чудное мгновенье,

Передо мной явилась ты...»

 

Над Суматрой

Я все пишу тебе с полетов,

И все на разной высоте,

В спокойной близости пилотов,

Когда луч солнца на винте.

 

Один полет считая за три,

Крылом экватор разорвав, —

Лечу и вижу на Суматре

Ковры зеленых буйных трав.

 

Изгибы рек змеиной стати

И пальмовые берега,

И проходящие некстати

Под самолетом облака.

 

Они бросают тени хмуро,

Задерживаясь на горах,

Чтоб плыть потом до Сингапура,

Где крейсера на якорях.

 

Где в тишине недвижно душной

И маслянистой, как мазут,

Гонцы правительств двоедушных

Ночные сговоры ведут.

 

Отсюда руки контрабанды

К соседней тянутся земле,

Здесь с черным парусом шаланды

Уходят, растворясь во мгле.

 

Здесь как-то ночью, сладкой прелью,

Стесняясь, может быть, чуть-чуть,

Мальцы с доверием смотрели

На нас, летящих в дальний путь.

 

Лежат большие расстоянья,

На высоте, еще немой, —

Не всем дорогам есть названья.

Но каждый путь ведет домой.

 

Минута молчания

Поднимаются все:

черные,

белые,

желтые —

Минута молчания.

Танганьика.

Зной.

Солнце струится материей шелковой,

Обрамленное голубизной.

Африка —

с Юга и Севера,

С Запада и Востока —

вся здесь;

От какао и кофе —

от бананов и клевера

Одна,

звучащая гневом

песнь.

Минута молчания…

Памяти

Тех, кто погиб от веревки

и от свинца!

Черные, белые, желтые —

замерли,

Только слышно —

стучат сердца.

Камерун.

Уганда.

Кения.

Гвинея.

Гана.

Занзибар.

Одни уже бывшие,

другие — владения

Тех,

кто в Африке видел базар,

Где можно было купить

за бесценок

Все — от ореха

до жизни людской!

Не хотят уходить злодеи

со сцены,

За Африку

хватаются

жадной рукой.

Минута молчания…

Века отчаяния!

Но знают все в Танганьике здесь:

На русской земле слова зазвучали

На всю планету:

это есть…

Это будет!

И черные,

белые,

желтые

Стоят отныне

в одном ряду,

Под пулями,

под снарядами,

под осколками

Одну кончая для всех беду.

Еще кандалы по земле волочатся.

Еще кровавые лужи блестят.

Но это кончится!

Кончится!

Кончится!

Черные,

белые,

желтые — в ряд.

Пусть трепещут

те, кто пытается

Остановить истории бег!

Даже самое страшное в жизни

кончается,

Если хочет того —

Человек!

Минута молчания! Нет отчаяния!

Нет молчания!

Жизнь начинается!

 

Читайте также

Анатолий Софронов. Прошлое звучит далёкою струной: к 110-летию со дня рождения