Дубровин «Дважды раненный, трижды убитый, я четвертою жизнью живу...»

 

2 мая — 100 лет со дня рождения Бориса Саввовича Дубровина (настоящая фамилия Галл), поэта, прозаика, переводчика. Творчество Бориса Дубровина очень многогранно: стихи о России, о войне, лирика, песни. Даже те, кто ни разу в жизни не открывал его книг, знают его по песням, получившим всенародную известность: «От печали до радости», «Любви негромкие слова», «Доброта», «Русские», «Путь домой», «Милый мой, твоя улыбка», «Колокольчик», «Вспоминай», «Зачем Вы лето обошли», «Вино любви», «Осенний парк», «Белые ночи»... Песни на его стихи исполняли Муслим Магомаев, Анна Герман, Валентина Толкунова, Иосиф Кобзон, Валерий Леонтьев, Лайма Вайкуле, Юрий Антонов, Эдита Пьеха, Муслим Магомаев, Иосиф Кобзон, Александр Барыкин, Андрей Миронов, Лариса Долина, группа «Земляне» и многие другие. Поэт считал: «Рождающаяся поэзия обязательно должна подтверждаться собственной жизнью. Нельзя писать о том, что тебе неизвестно, тобой не пережито. Читатель всегда тонко чувствует, где правда, а где — ложь. Иногда всего в четырёх сокровенных, честных строках раскрывается картина жизни человека». В жизни и поэзии Дубровина, как в капле, отразилась вся биография страны и непростая, часто трагическая судьба людей его поколения.

Борис Галл (фамилия при рождении) родился 24 мая 1926 года в Москве. Его родители не были москвичами: отец, Савва Семенович Галл, родился в Умани, а мама, Эсфирь Абелевна Хазан, в белорусском Пинске. Дедушка был церковным сторожем. В молодости отец работал в типографии, а в годы Гражданской войны был комиссаром в Первой конной армии. В семье Галлов росли двое детей — Савва и его младшая сестра. С ранних лет отец воспитывал сына в духе честности, искренности и мужества, прививая ему качества настоящего гражданина и патриота. Отец с раннего детства прививал сыну важнейшие качества настоящего гражданина и патриота — честность, искренность, мужество.

После Гражданской войны отец работал инженером в КБ Андрея Туполева. Был заместителем технического директора Дубнинского труболитейного завода. В 1936 году, когда Борису не было и 10 лет, по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде был арестован отец, а следом и мать, работавшая врачом, — за то, что не донесла на него. Их приговорили к пяти годам лишения свободы. Отец погиб в лагерях, спустя шесть лет мать поэта вернулась из лагеря инвалидом. Бабушка — мама отца плакала каждую ночь и молилась, и он помнит, как отстукивали часы, и слышались из другой комнаты ее молитвы: «За что Ты взял моих детей?», потому что арестовали не только отца, но и его старшего брата Бориса — героя Гражданской войны, орденоносца. Позже в 1955 году родителей реабилитировали. Сестра его стала врачом, пошла по маминым стопам.

«Мы с маленькой сестренкой остались вдвоем и может быть погибли бы, не возьми нас бабушка (мама отца) под опеку, — вспоминал уже в преклонном возрасте Борис Саввович в интервью. — Вот так началось детство. С 13 лет я любым путем старался заработать какую-то копейку на кусок хлеба». Борис начал писать стихи в 14 лет, подражая своему лучшему другу. Поначалу стихи были несовершенны, зато искренними. Семейная трагедия повлияла на творчество — темы его стихов были часто связаны с арестом родителей. Борис Саввович вспоминал: «Мне было лет 12-13, я был нервный, взрывной. И бабушка решила отвести меня к невропатологу. Во время разговора с врачом выяснилось, что мальчишка пишет в школьную тетрадку стихи. И врач предложила: «Мой дядя Илья Сельвинский — известный поэт, но очень строгий человек. Если хотите рискнуть, я могу показать ему ваши работы». Прошло полгода, о той встрече было забыто, когда у хлебной лавки Бориса окликнула врач: «Чего же вы не приходите? Ваши стихи давно прочитал Илья Львович и написал отзыв». Когда подросток пришёл на «повторный приём», ему вернули тетрадку, где размашистым подчерком было написано: «Юноша бесспорно поэт. Ему нужно писать и писать». А я уже к этому времени бросил писать стихи. Но его отзыв меня приободрил».

Борис окончил школу, работал токарем на оборонном заводе, делал снаряды для противотанковых орудий, работал по двенадцать часов. Он имел бронь, но в 1944-м, еще до 18-летия, ушел на фронт добровольцем. Перед тем, как уйти на фронт, перевез сестренку с бабушкой к маме, на реку Васюган, где она жила на поселении после заключения, став женой одного ссыльного. «Когда враг на пороге, все обиды надо отбросить и защищать Родину. На фронте я встречал десятки людей, у которых, как и у меня, перед войной репрессировали близких. Но все они, как один, честно и мужественно сражались с врагом», — вспоминал позже поэт. Был связистом, оружейником, мотористом, авиамехаником, воздушным стрелком. С февраля 1944 — автоматчик в 95-м стрелковом полку. «Просился в пехоту, — рассказывал Борис Дубровин. — Мне говорили, мол, у вас образование 10 классов, может не в пехоту? Но я стоял на своем — только в пехоту. И стал автоматчиком». «Я пошел на фронт добровольцем, в 17 лет. Думал: может, радистом стану. Но, как узнали, что я сын «врагов народа», не разрешили. И я попросился в пехоту, автоматчиком. Пробыл я там совсем недолго: из пехоты перевели в авиацию. Хотели мотористом сделать или оружейником. Я пришел к начальнику СМЕРШа со словами: «Мои родители арестованы, но я верю, что они чистые и честные люди! Раз пятно на мне есть, я хочу смыть его своей кровью: сделайте меня воздушным стрелком!» Я знал, что воздушные стрелки гибнут чаще других. Они охраняли нижнюю полусферу самолета. Зачастую снаряды, выпущенные врагом, взрывались под самолетом, осколки прорывались в кабину и убивали воздушного стрелка. Но желание оправдать, защитить доброе имя моих родителей было сильнее страха, честное слово!»

Через пару месяцев его перевели туда, где был нужнее — в авиацию, в бомбардировочный полк. Сначала определили в батальон аэродромного обслуживания — БАО. Расчищать с метлой и лопатой взлетные полосы, заправлять машины, охранять аэродром с винтовкой. Был механиком в 57-м бомбардировочном авиаполку 221-й авиадивизии 16-й воздушной армии 1-го Белорусского фронта. Потом — воздушным стрелком. В войну их обучали на месте. В бомбардировочном полку чаще погибали именно воздушные стрелки. По законам баллистики самолет летит навстречу своей смерти, а снаряд летит, чтобы встретиться с самолетом — он бьет с упреждением. Он должен взорваться перед самолетом или под ним, и в какие-то тысячные доли мгновения он разрывается под кабиной воздушного стрелка. Осколки поражали контузией или просто убивали стрелков чаще, чем пилотов. Стрелков вербовали из пехоты. Обучали на земле стрельбе и тактике ведения боя. Стрелки защищали свои экипажи, гибли очень часто, принимая на себя пулемётную очередь атакующего, маневренного немецкого «Мессершмитта» или «Фокке-Вульфа». От наседающих фашистских стервятников отбивались постоянно. О ранениях и говорить не приходилось: помимо «Мессеров» по самолёту с земли остервенело били немецкие зенитки.

Полк летал на американских машинах А-20 «Бостон», поставлявшихся по ленд-лизу. «Мы летали на «Бостонах» (американских бомбардировщиках) — рассказывал Дубровин. — Я был так называемым люковым рабом: летел ногами вперед, потому что охранял заднюю нижнюю полусферу самолета. Дело в том, что у американцев был экипаж три человека — летчик, штурман и радист. А наши модернизировали самолет — проделали отверстие и поставили пулемет Березина. И вот я стрелял из этого пулемета». «Стрелок — единственный в экипаже летал, лежа ногами вперед. А целился в фашистские самолеты, стоя на коленях, иначе с тяжеленным пулеметом было не управиться. Летчик и штурман прикрыты хотя бы обшивкой кабины. А у стрелка вся защита — окно из плексигласа. Пули истребителей и осколки зенитных снарядов легко его пробивали. Стрелков погибало очень много. Их в полку всегда был дефицит. В больших наступательных операциях за один день приходилось делать по два, а то и по три вылета с разными экипажами», — рассказывал он. Борис стал в строй 57-го бомбардировочного авиаполка 221-й авиадивизии 16-й воздушной армии 1-го Белорусского фронта. В первый же день лётной карьеры пришлось столкнуться с приметами: «В казарме сказали: «Выбирай, куда сложишь вещи». А я смотрю всё густо уложено вещмешками, а посередине есть пустое место. Я и положил туда свой вещмешок, шинель и отправился на задание. Когда Дубровин вернулся, встретили его странно: «Ты что, вернулся? А мы уже и не ждали». Оказалось, была примета, что, если новый стрелок положил свой вещмешок на место убитого, он обречён. — Так я остался без шинели. Оказалось, её обменяли на польскую водку, — вспоминает Борис Саввович, — А мне, чтобы не расстраивался, налили стакан». Менять койку Борис не стал — что будет, то и будет. Так и оборвалась на нем роковая примета. Дубровину повезло, он выжил, хотя побывал во многих переделках. В составе 16-й воздушной армии их полк освобождал Беларусь, участвовал в боях за Варшаву, в Висло-Одерской операции, бомбил Кенигсберг, утюжил с воздуха Берлин, прокладывая дорогу войскам, штурмовавшим столицу Третьего Рейха. В авиации, как и во всей армии, служили люди разных национальностей. Его экипажем командовал грузин Отар Абдаладзе из Тбилиси. После войны поэт посвятил ему очень доброе стихотворение. В составе еще одного «Бостона» воевал друг Евгений Боровков, родом из Белоруссии. Дубровин всегда говорил о войне без бравады, каким-то стальным голосом, в котором отражалась боль пережитого: «Страшно на войне все... И от потерь было страшно». В его «Балладе о воздушных стрелках» есть такие строки:

Вернулся самолет. Стрелок убит.

Его уносят. И опять — к полету.

— Кто за стрелка со мною полетит? —

Спросил пилот. Я лег у пулемета.

Глядел я в окровавленный прицел,

Когда осколок полоснул над бровью,

И друга кровь стереть я не успел:

Она с моей перемешалась кровью.

После войны он вспоминал об удивительных случаях из фронтовой жизни: «Расскажу о двух. В начале весны 1945-го года наш полк построили для встречи Командующего 16-й воздушной армией, Героя Советского Союза генерала Сергея Игнатьевича Руденко. Рядом с нами в строю находился бывший учитель Елецкий, в полинявшей гимнастёрке, на которой не оказалось ни одной боевой награды.

— Ты кто? — обратился к Елецкому генерал.

— Воздушный стрелок.

— Вроде бы не мальчик, а «крестов» нет, — заметил генерал. — У тебя сколько вылетов?

— Сто тринадцать, — последовал ответ.

— Что? Сто тринадцать!

Генерал снял со своего мундира орден «Красной звезды» и прикрепил его к гимнастерке Елецкого.

Вспоминается другой случай. У командира нашего авиаполка Иванцова на фюзеляже самолёта была надпись: «За тебя, родной брат Ваня, мщу фашистскому зверю я». В один из дней, когда с задания на аэродром вернулась эскадрилья, насчитал на крыльях и фюзеляже его бомбардировщика 113 пробоин от осколков. При этом машина назад долетела. Подошел к начальнику связи подразделения, одновременно стрелку-радисту другого «Бостона», тоже вернувшегося с задания. И его самолёт был изрешечен. Спросил:

— Страшно было?

— Отвечает: — В бою нет. А сейчас страшно. Смотри!

Влезаю вовнутрь и вижу — на бронеспинке, защищавшей стрелка-радиста, на уровне груди две глубоких вмятины от снарядов пушки немецкого истребителя. Я похолодел. Спинка та спасла и жизнь товарища, и весь экипаж бомбардировщика».

Желания вдоволь поесть и выспаться были постоянными спутниками солдат: «Как-то услышал разговор двух солдат и один другому говорит: «Вот кончится война, буду есть сало с салом и спать на соломе! Вот райская жизнь!». Я это на всю жизнь запомнил, — с улыбкой рассказывал уже убеленный сединами Дубровин. Как закончившему десятилетку, ему не раз предлагали поступить в военное училище, но всякий раз Дубровин отказывался. «Я хотел пройти войну именно простым солдатом, чтобы познать до конца весь ее трагизм», — пояснял он. В воздушных дуэлях с гитлеровскими ассами Борис Дубровин держался бесстрашно, стрелял метко. Судьба благоволила — выжил сам, защитил своих друзей. Отваги ему было не занимать — в бою прикрыл от фашистской пули, а затем, под огнём врага, вынес командира-лейтенанта. Дубровин участвовал в Белорусской, Висло-Одерской, Варшавско-Познанской, Восточно-Прусской, Берлинской операциях, участвовал в освобождении Варшавы, взятии Берлина. Пережитое солдатом рвалось стать четверостишиями. Когда в Берлине увидел развевающееся над поверженным Рейхстагом Знамя Победы, испытал огромное, непередаваемое словами счастье. Борис Саввович вспоминал, как встретил известие о победе: «Это случилось теплой майской ночью. Война завершалась. Я находился на взлётном поле. Вдруг послышался шум винтов авиамотора. Объявляют тревогу! Возникла мысль — немцы собираются нас бомбить. Команда: «Все по самолётам»! Меня послали со срочным заданием на другой конец аэродрома. Когда добежал, услышал выстрелы. Неужели, думаю, гитлеровцы решились выбросить десант? Оказалось, нам по воздуху доставили сообщение о подписании «Акта о капитуляции фашистской Германии». Войне конец! Победа! От огромной радости все стали палить вверх, пока не расстреляли боезапас. На следующее утро я написал и перед строем прочел первое в жизни стихотворение, посвященное Победе. Простое, незамысловатое, по-юношески искреннее. Нас всех тогда переполняло огромного чувство счастья, которое я постарался выразить в тех строчках:

Там, где Площадь 9-го мая,

Где плиты гробовая броня,

Красный занавес напоминая,

Прогибаются складки огня.

 

Снова в прошлое память вглядится,

В очертанье задымленных дней.

И друзей, невернувшихся, лица

Сквозь багровые складки видней.

 

Словно жду я, что смерти переча,

Возвращая былое назад,

Упадёт этот занавес, вечный

И подымет он павших солдат.»

Все послевоенные годы главным Праздником старший сержант Дубровин считал 9 мая, День Победы. Борис всегда писал стихи, больше всего, конечно, о войне. Вспоминал: «По-моему, все, что на фронте написал, я уничтожил... Честно говоря, не то это было. Я же совсем мальчишкой тогда был! Был у меня друг на два года старше, Александр Ширман. Он тоже стихи писал. А я ему подражал очень. До сих пор даже букву «т» пишу так, как он... Он потом стихи бросил, а у меня на всю жизнь, как болезнь, осталось. Первые стихи были какие-то бессильные. Когда после войны я приехал в Москву, осознал совершенно другой уровень образного мышления и понял, что надо все начинать сначала!» Борис был уволен в запас в 1945 году в звании старшего сержанта. Дважды раненный, он удостоен одной из самых дорогих для фронтовиков боевых наград — ордена Отечественной войны II степени, медалями «За освобождение Белоруссии», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина» и польскими медалями «За Варшаву», «За Берлин» и «За боевое содружество».

Дубровин вспоминал: «Солдат моего призыва задержали в Германии надолго. В Москву после Победы возвратился только спустя семь лет. Вскоре серьезно занялся творчеством». В литературу сержант-фронтовик ворвался стремительно. Первые стихи были напечатаны в солдатской газете в 1946 году. Демобилизовался в 1950 году. Его псевдоним появился сразу после демобилизации. Когда молодой поэт пытался в разные газеты дать свои стихи, ему под благовидными предлогами отказывали: говорили, «оставьте стихи, позвоните», но никто не печатал. В одной такой редакции в коридор вышел русский человек и сказал: «Мне отвратительно то, что происходит, возьмите псевдоним, иначе вам будет очень трудно». С тех пор поэт Борис Галл стал Борисом Дубровиным.

Когда приехал в Москву, хотел ее завоевать — ведь его печатали в окружной газете, под его стихами, как под шапкой, выходили целые полосы, ему вручали грамоты. Потом понял, что все прошлые стихи были не того уровня, что нужно учиться заново, понимать, видеть. Ему очень хотелось писать стихи профессионально. Несколько лет пытался попасть в Литературный институт, где конкурс был 300 человек на место. В 1953-м поступил, окончил его в 1958 году. Был на семинаре у Михаила Светлова. Учился вначале на очном отделении, но поскольку к этому времени уже женился, перешёл на вечернее. С будущей супругой познакомился в институте. «Учился я на заочном отделении у известного поэта Михаила Светлова. Я правдорубом был, и как-то сказал своему руководителю: «Я от вас ухожу. Вы приходите иногда выпивший, не готовитесь к занятиям». Когда пришла пора вступать в Союз писателей (а у Дубровина на этот момент вышло уже три книги), комиссию возглавлял обиженный им Светлов. Понятно, что Бориса Дубровина так и не взяли. Вступить в союз удалось только со второй попытки, заручившись рекомендациями известных людей, в том числе Сергея Михалкова, который написал: «Я думаю, что Дубровин человек не случайный для литературы». В 1957 году Дубровин стал членом Союза писателей СССР.

В послевоенное время Борис зарабатывал на жизнь только литературой — был литературным консультантом в газете «Водный транспорт», писал тексты песен, посылал патриотические стихи в военные газеты, но семья жила голодно. Поэтому Б. Дубровин поступил работать воспитателем в школу ФЗО (фабрично-заводского обучения) Метростроя. Постепенно начал печататься в центральной прессе. А потом стали издавать сборники стихов и прозы.

«Моя первая книга в 1955 году была посвящена войне и называлась «На первом рубеже», — рассказывал он. Сборник был встречен доброжелательно. Известный ленинградский поэт, секретарь Союза писателей Анатолий Чивилихин написал рецензию на него в «Литературной газете». С этой поры началось и песенное творчество поэта. Первые книги Бориса благословил «патриарх» нашей поэзии Николай Тихонов — это был любимый поэт Дубровина. За долгую творческую и человеческую жизнь из-под пера Бориса Дубровина вышло около 40 сборников стихов и прозы — произведений, подкупающих искренностью и задушевностью. Большая часть их посвящена войне. Огромное число — любви. Борис Дубровин прошел путь от солдата-добровольца до классика советской песни. Его становление как литератора происходило под грохот орудий, что навсегда определило ценностную парадигму его работ: обостренное чувство справедливости, ценность мирного неба и человеческой жизни. В отличие от многих коллег по цеху, Дубровин не замкнулся в рамках «лейтенантской прозы», а расширил свой диапазон до философской лирики и произведений для детей, сохранив при этом пронзительную искренность.

Значительная часть произведений Дубровина посвящена войне, проза и поэзия автора часто опираются на реальные биографические факты, пережитые им в годы Великой Отечественной войны. Представитель фронтового поколения, он сумел трансформировать травматический опыт войны в жизнеутверждающую поэзию, ставшую основой для сотен популярных песен. Творчество Бориса Дубровина — это уникальный сплав суровой окопной правды и проникновенной, светлой эстрадной лирики. «Поэзия Дубровина — это не просто рифмованные строки, это кардиограмма поколения, которое выжило в огне и научилось заново любить жизнь, ценить каждое мгновение тишины.» ( Редакция Lit-ra.su).

Его поэзия подкупающе безыскусна, за строчками видится человек искренний, с открытым сердцем. «Вместе с весьма немалым числом сочинений на духовную тему, патриотическими стихами, значительную часть моего творчества составляет лирика, — подчеркивает Дубровин. — Есть строки, навеянные творчеством Александра Сергеевича Пушкина, посвященные выдающимся поэтам России. Есть миниатюры, возникшие при прослушивании произведений любимых мною гениальных композиторов — Баха, Шопена, Паганини…» Любимым лирическим стихотворением Дубровина было: «Я Вас любил, любовь еще, быть может, в душе моей угасла не совсем». Любил всю лирику Пушкина, считал её потрясающей по глубине и красоте.

Одна из ключевых тем лирики Дубровина — любовная. В его стихах нет бушующих страстей, лишь напряженная, звенящая интимная нота, но даже пейзажная лирика неизменно повествует о любви. Поэт порой словно растворяется в образе любимой. Значительный пласт наследия составляет гражданская и философская лирика. В сборниках разных лет поэт размышляет о преемственности поколений, долге перед павшими и красоте родной природы. Его стихи лишены ложного пафоса; это тихий разговор с современником о вечных ценностях, где каждый образ наполнен жизненной мудростью. Поэту довелось увидеть смену политических эпох, он получил возможность честно рассказать о своем жизненном пути, обращении к Богу. Его стихи — летопись не только драматического XX века, но и шаг в век следующий.

Центральное место в библиографии автора занимает военная лирика и проза. Им написаны такие прозаические произведения, как «Цветение: Документальная повесть» (1961), «Конец безмолвию: Повесть» (1962), «Почему в Кара-Кумы? Повесть» (1963), «Стой, мгновенье (Рассказы)», Счастье первой тропы: Повесть» (1964), «Позывные, летящие в ночь: Рассказы. (1965), «О годах забывая: Повести» (1973). Дубровин с фотографической точностью воссоздает быт и психологию солдата. В таких произведениях, как повесть «Взлетная полоса», раскрывается героизм летчиков и механиков, тема, близкая автору по службе в авиации. «О годах забывая» — первый сборник его прозы. В него вошли две повести: «Вдали и — рядом» и «О годах забывая». В повестях показана жизнь и боевые дела советских пограничников, их нравственная чистота, высокое чувство долга, дружба и любовь. В самой сложной обстановке, в любых условиях, мужественно действуют воины-пограничники, проявляя беззаветную преданность Родине. Герои книги сталкиваются не только о вражеской агентурой. Острые конфликты возникают и при решении вопросов службы, воспитания воинов, семейных отношений. Автору удалось психологически верно показать сложный мир своих героев, их высокие душевные порывы. За долгие годы в Советском Союзе и России, в Германии и Польше, в Югославии издано почти полсотни книг с литературными сочинениями Бориса Дубровина.

Проза и стихи Б. Дубровина переводились на иностранные языки. И сам Борис Саввович много работал в жанре перевода. Он перевел стихи узбекских, казахских, кабардинских, татарских, азербайджанских поэтов. Блестящий переводчик на русский язык стихотворений известных зарубежных коллег, он взял за правило совет Гельвеция: «Нельзя переводить слово в слово. Нужно передавать красоту поэзии красотой». Дубровин убеждён: «Переведённое стихотворение должно стать образцом истинно русской поэзии».

Особую популярность обрела его песенная поэзия. Ритмическая структура его текстов идеально ложится на музыку, что сделало его одним из самых востребованных поэтов-песенников эпохи. Его произведениям свойственна доверительная интонация, сюжетность и особый мелодизм, который так ценили советские композиторы. В искренних поэтических строках Дубровина при первом прочтении композиторы ощущали заложенную в них мелодию. Песни на стихи поэта писали известные композиторы, такие, как Владимир Шаинский, Давид Тухманов, Игорь Крутой, Юрий Саульский, Оскар Фельцман, Борис Александров, Александр Зацепин, Марк Минков, Евгений Птичкин, Александр Флярковский, Юрий Антонов, Серафим Туликов, Александр Барыкин, Лора Квинт, Людмила Лядова, Аркадий Хаславский и многие другие. Только в соавторстве с Давидом Тухмановым они написали семнадцать песен, многие из которых вошли в золотой фонд российской эстрады. Композитор Эшпай, в грозные годы командовавший подразделением полковой разведки, так сказал о песне «Трофейный патефон», написанной в наши дни на стихи Дубровина Александром Основиковым: «Это истинно правдивая и искренняя песня о войне». Благодаря вдохновенному исполнению незабываемого советского артиста Владимира Трошина, «Трофейный патефон» вошел в золотой песенный фонд страны.

«У каждой песни своя судьба», — говорит Борис Дубровин. Юрий Антонов: «У меня такой случай был... Один хороший поэт Борис Дубровин дал мне стихотворение, причем без названия, на листке напечатанное. Я почитал — ничего показалось — и пообещал ему: «Я еще раз потом посмотрю». Оно 10 лет пролежало — как-то ноты я разбирал (всяких черновиков у меня много) и смотрю: желтый листочек лежит — бумажка за это время пожелтела! Я взял ее, на рояльчик поставил — и песню «От печали до радости» придумал. Потом проблема встала, как сделать ее, записать, а у меня Витя Зинчук в ту пору работал — выдающийся гитарист, замечательный, очень чистый человек, и я предложил: «Витя, давай песню сделаем. Посмотри ее — как гитарист». Соло гитары сочинить, в принципе, можно, но оно такое, знаешь, немножко формальное будет, потому что, если это популярной касается музыки, на бумаге хорошее соло написать достаточно трудно, гитарист должен его сам прочувствовать, потому что специфику инструмента он знает, подтяжки различные, какие-то обороты, чисто гитарные, и то, что на фортепиано ты сочинишь, в исполнении гитары может не прозвучать. Вот и сидели мы с Витей, думали, он сказал: «Я поищу» — и через некоторое время приходит: «Вот, подобрал». Я: «Витя, это вообще!» — ну, подработал немножко, и вышло супер! Соло это просто научным пособием для гитаристов стало — оно в стиле Марка Нопфлера было, и Витя, конечно, мастер своего дела: здорово очень сыграл, благодаря чему соло на все времена получилось!»

Его песни исполняли популярные артисты: Иосиф Кобзон, Муслим Магомаев, Эдуард Хиль, Валерий Леонтьев, Лариса Долина, Анна Герман, Валентина Толкунова, Майя Кристаллинская, Эдита Пьеха, Олег Анофриев, Андрей Миронов, Сергей Захаров, Анне Вески, Владимир Мигуля, Тынис Мяги, Ренат Ибрагимов, Валерий Белянин, Азиза, другие певцы и вокальные коллективы. Трудно было найти исполнителя, который не пел песни на его стихи. Но сказать, что это — «наше прекрасное прошлое», невозможно. Песни на стихи Дубровина пишут и поют и сегодня. В последние годы Бориса Дубровина связывала необыкновенно плодотворная творческая дружба с композитором Еленой Спас, вместе с которой поэт написал около 80 песен — лирических, таких как «Тишина», «Весенний вальс», и патриотических. Среди них — цикл песен о войне «Звезды Победы». В год семидесятилетия Победы на военную поэзию Дубровина яркий вокальный цикл написал московский композитор Артём Кокжаев. Поэт-песенник подарил отечественной эстраде поистине великое наследие.

Оценивая масштабы творчества Бориса Саввовича, в полнометражный документальный фильм «Поле боя», снятый к 60-летию Победы и показанный по одному из центральных телеканалов России, авторы включили новеллу, в которой фронтовик поделился воспоминаниями о войне, взволнованным голосом прочёл проникновенные стихи. Поэт вспоминал: «Не так давно делали фильм о войне, одна из серий в нем была посвящена мне. Меня в Трептов-парке снимали и у Рейхстага. Странное такое было ощущение... Режиссер попросил написать к «моей» части несколько строк. Вот они:

У каждого была своя война,

У каждого была своя победа.

Но та война — будь проклята она!

Пусть никогда не повторится это...»

Незадолго до этого один из популярных российских журналов назвал Дубровина «Патриархом военной поэзии». Глубоко искреннее стихотворение «Четвертая жизнь», озвученное автором в сокращенной версии на радио, подтверждает столь высокую оценку:

Кровь мою, что мерцала на стали,

Кровь мою, что стучала в виски,

Санитарами ливни смывали,

Засыпали снега и пески.

 

И в бою, в штыковой круговерти,

Где мгновеньем судьба решена,

Я глазами встречался со смертью,

И глаза отводила она.

 

И солёною кровью омытый,

Как мой вечный народ, наяву,

Дважды раненый,

Трижды убитый,

Я четвертою жизнью живу.

Неугомонный, интеллигентный Борис Дубровин объездил с творческими командировками весь Советский Союз, побывал за рубежом. Не раз бывал на Северном флоте, в глубоководном костюме погружался в Ледовитый океан. Побывал на всех участках Государственной границы. Был в засадах, нарядах, секретах. «Я объездил все границы Советского Союз кроме норвежской, — с гордостью рассказывал Дубровин. — Прежде, чем посвятить нашим воинам-героям цикл стихотворений, неоднократно отправлялся в засады, наряды, секреты. Главное, что вынес из тех поездок и встреч —пограничники, охраняющие наши рубежи, достойны самой искренней благодарности». Дубровин имеет все знаки пограничной доблести. В 1969 году сразу после конфликта на Даманском рванул туда, своими глазами видел пробитый пулей комсомольский билет одного из наших пограничников. Стихотворение, написанное им по горячим следам, настолько «пробрало» председателя КГБ Юрия Андропова, что тот тут же подписал приказ о награждении Дубровина медалью ««За отличие в охране государственной границы СССР». Его книга «Скрытая нежность» получила диплом Литературной премии Министерства обороны.

Замечательный поэт, лауреат Ленинской премии Михаил Светлов в предисловии к выпущенной книге Б. Дубровина «Сердца, неведомые миру» писал: «Пример творческого пути Бориса Дубровина символичен: армия натолкнула его на первые поэтические строки, армия много лет — главная тема его произведений, армия помогает ему становиться глубже, зорче, строже к себе. Так преданность теме вознаграждает поэта. Борис Дубровин бывает во многих гарнизонах и на самых далеких пограничных заставах, Результатом неразрывной творческой связи с армией и границей является и эта новая книга «Скрытая нежность» — книга о мужестве и любви».

Он — лауреат республиканской премии Туркменской ССР за книгу «Дыхание границы» (1957). В афганском Баграме вместе с подразделением наших воинов поэт дважды попадал под обстрел душманов. Именно под проникновенную песню «Путь домой» на его стихи наши воины выходили из Афганистана.

Поэт всегда был глубоко требовательным и честным в своем творчестве. «Стихи Бориса Дубровина, добрые и предельно искренние, были его щедрым даром читателям России, — делится мнением знавшая поэта много лет талантливая певица и хормейстер Лариса Косарева. — Стихи раскрывают всю глубину переживаний поэта. Значительная часть его творчества была посвящена любви». За свою долгую жизнь Дубровин написал 33 книги стихов и 8 книг прозы, более 500 песен, ораторию-поэму «Куликовская битва». Шестьдесят два его стихотворения вошли в «Антологию мировой поэзии». Стихи его вошли в золотой фонд советской поэзии. Около 40 сборников стихов и прозы издавались у нас и за рубежом. Произведения на его стихи исполнялись и исполняются на радио, по телевидению, в консерватории, Колонном зале, Кремлевском дворце.

Борис Дубровин — член Союза писателей Москвы.

Его стихи получили признание не только у читателей. Борис Дубровин был лауреатом всесоюзных, всероссийских и международных конкурсов и премий — литературных, музыкальных, телевизионных, а также международных конкурсов. На Всесоюзном конкурсе, организованном СП СССР совместно с ЦК ДОСААФ и посвященном 50-летию Великого Октября, в ноябре 1967 года поэма Б. Дубровина «Луч» удостоена премии. Победил во Всесоюзном конкурсе на лучшее патриотическое произведение, организованном ДОСААФ — стал дипломантом литературной премии Министерства обороны СССР (1972). На музыкальных конкурсах, а их было множество, получал премии с композиторами. Он обладатель Золотой медали Сергея Павловича Королева за стихи о космонавтике, серебряной медали П. И. Чайковского. Лауреат Всероссийского конкурса «Победа», телевизионного фестиваля «Песня года «из ХХ в ХХI век». Поэт рассказывает: «В 2001 году на конкурс "Из ХХ в ХХI век" по огромному количеству писем зрителей вошла песня Азизы "Милый мой, твоя улыбка" композитора Олега Бескровного на мои стихи. Вообще я лауреат нескольких фестивалей "Песня года". Я живу по принципу "позади ничего нет, забудь о сделанном, помни, что ты поэт, и пиши". Мои стихи уже мне неподсудны, они неуправляемы, живут своей жизнью, тем более песни. Такова судьба поэта, и к этому надо спокойно относиться». В 2015 году Дубровин был удостоен литературной премии имени Константина Симонова.

Константин Смертин, журналист: «Вспоминаю нашу первую встречу ранней осенью 1990-го в здании Олимпийского теле-радиокомплекса в Останкине, где в то время находилась редакция радиостанции «Маяк». Несмотря на разницу в годах, нас сразу сблизили общие творческие интересы. Через непродолжительное время я пригласил известного поэта в прямой эфир. Выступление вызвало шквал одобрительных звонков. Слушатели просили Дубровина еще и еще читать стихи. Наше знакомство быстро переросло в крепкую дружбу. Много раз Борис Саввович выступал в моей авторской «Музыкально-поэтической» программе на «Маяке», в выпусках передачи «Неслучайные встречи» на каналах кабельного и интернет-телевидения, на радиостанциях «Возрождение», «Резонанс», «Народное радио».

В обыденной жизни литератор оказался скромным, очень радушным и хлебосольным человеком. Помню, летом 1991 года мы случайно встретились на столичном Проспекте Мира, где тогда жил Дубровин. Он немедленно зазвал к себе, тут же выставил на стол угощения, традиционно любимые в России, оригинально пожарил картошку с солью. А когда стал вспоминать о военных годах и читать написанное, я заслушался. Обратил внимание на большую и очень продуманно подобранную библиотеку, занимавшую немало места в его скромной по площади квартире. На стеллажах расположились многочисленные тома сочинений любимых мэтром выдающихся мировых философов и мыслителей разных стран и эпох: Тацита, Сенеки, Цицерона, Шопенгауэра, Монтеня, Ларошфуко, литературных шедевров Шекспира, Бодлера; писателей и поэтов нашей страны…»

Все, знавшие Бориса Дубровина, говорили, что он был истинный интеллигент, очень начитанный и эрудированный человек. Поэт нередко приводил цитаты из сочинений мировых классиков. Говорил: «Очень люблю постоянно перечитывать труды Тацита, Монтеня, Сенеки, речи Цицерона, максимы Ларошфуко… Выписываю и запоминаю полные глубокого смысла их высказывания, размышления и советы. Они утвердили меня в мысли — строки необходимо проверять временем. Стремлюсь оттачивать написанное, не выносить поспешно на суд читателей». В беседе говорил: «Я стремлюсь соответствовать высокому званию поэт. Постоянно повторяю себе: «Ты должен жить и поступать так, чтобы не стыдно было посмотреть на себя в зеркало». Сверяю свою жизнь с христианскими заповедями. Все время чувствую притяжение родной земли, России. Ощущаю её вселенскую энергию. Это поддерживает меня, помогает в трудных ситуациях. Проверка, перепроверка написанного — насущная необходимость. Выработал в себе жесткость к сочинённым стихам и прозе. Переписываю, отшлифовываю строки десятки и десятки раз. Такое строгое отношение нам привили во время учебы в Литературном институте. Это помогло мне, в прошлом рядовому солдату, реализовать творческие задатки».

В общении прямой, искренний, откровенный, всегда улыбчив, добродушен и гостеприимен. Гость непременно приглашался выпить чашечку чаю с финиками и удостаивался чести посидеть в отреставрированном кресле композитора М. И. Глинки — почувствовать себя приобщенным к великим. Было известно о своеобразных «литературных подарках» Дубровина: попросив у гостя три значимых для того слова, он удалялся в другую комнату и через 10-15 минут возвращался с написанным стихотворением. Кажется, просто экспромт, но поэтическая миниатюра была не однодневкой, а полноценным стихотворением. Это ли не свидетельство истинной поэзии! «В основе творчества каждого литератора, каждого автора, обязана лежать самоотдача, правдивое описание увиденного, искренняя любовь к людям, — говорил поэт. — Считаю, что главной целью жизни человека должно быть стремление совершенствовать свой внутренний мир. Высокая духовность помогает человеку творить собственную судьбу.»

Борис Саввович был неисправимым романтиком. Чего стоит история его знакомства с писательницей Анной Вальцевой, ставшей его женой. Они познакомились случайно в Доме творчества писателей «Переделкино», выяснили, что родились в один день, 24 мая, и решили, что это — судьба. 72-летний Дубровин галантно ухаживал за своей 81-летней музой, посвящал ей все новые и новые стихи. Молился за Анну, когда та тяжело болела. Чтобы продлить жизнь супруги, купил для нее дорогую массажную кровать. Они прошли по жизни рука об руку девять лет, до ухода Аннушки из жизни. Обвенчались, чтобы вновь встретиться на ином свете.

Последний период жизни поэта, ветерана войны стал тоже подвигом — для него самого и для близких ему людей. Перелом шейки бедра приковал Бориса Саввовича к постели. Последние восемь лет он боролся за жизнь, будучи прикованным к постели. Восемь лет ему помогала бороться за жизнь верная спутница этих лет Валентина Тарасовна... Даже в таком состоянии поэт Дубровин оставался приветливым, ироничным человеком. Продолжал писать, и творчество поэта было проникнуто оптимизмом:

Больше нету потерь: это жизнь улыбнулась

Торжествующим взглядом твоим.

И лишь только теперь начинается юность,

Вопреки этим прядям седым.

Он никогда не отступал и не сдавался. До последней минуты своей жизни оставался поэтом, воином, патриотом России. Борис Дубровин умер 25 июня на 95-м году жизни, через месяц после 94-летия, в своей квартире в московском районе Медведково. С ним рядом находилась его супруга Валентина Тарасовна. Причиной смерти стала сердечно-сосудистая недостаточность. Похоронили участника Великой Отечественной войны, орденоносца Бориса Саввовича Дубровина в Москве на Аллее героев Троекуровского кладбища.

«Замечательный был поэт, профессиональный. И человек добрейшей души. Так жалко…. К сожалению, он написал мне всего одну песню, но зато какую. Вся страна любит и знает ее наизусть», — сказал Юрий Антонов. «У него были патриотичные, образные и событийные стихи. Человек принципиальный, демократических убеждений, что не мешало ему любить свою родину. Его яркие песни часто исполнялись на радио и по телевидению, многие артисты пели его песни, и очень надеюсь, что память о них останется у тех, кто их слушал», — сказал Лещенко. Поэт Борис Дубровин был интеллигентным и глубоко чувствующим человеком, его стихи — очень искренние и одновременно сильные. «Удивительно трогательные, искренние и одновременно сильные и глубокие строки о войне Бориса Дубровина настолько впечатляют, что из читателя мысленно становишься соучастником тех великих событий. Лирические стихи поэта — очень искренние, добрые и какие-то незащищенные, созданные человеком интеллигентным и глубоко чувствующим», — говорилось в сообщении пресс-службы Союза писателей на смерть поэта.

Борису Дубровину был отведен почти век земной жизни. За 94 года он увидел смену политических эпох, поведал о своем жизненном пути, о жизни страны в ХХ веке и успел заглянуть в век XXI. «История нашей страны продымлена огнем пожарищ, — подчёркивал Дубровин. — Генетически Великая Отечественная война навсегда вошла в плоть и кровь современного поколения. Убеждён, в гражданах России навечно заложены героизм и мужество. Я — оптимист и отношусь к молодёжи с глубокой верой. Не сомневаюсь, что наши внуки обязательно будут патриотами, храбрыми людьми, даже смелее нас, фронтовиков. Надеюсь, в России продолжат жить и творить высокодуховные, культурные, прекрасно разбирающиеся в литературе, живописи, музыке молодые люди, знающие нашу историю и традиции, в совершенстве владеющие бесценным достоянием — русским языком. Я безмерно люблю мою родину — Россию, восторгаюсь языком Пушкина, Гоголя, Толстого... Это — мой язык, другого мне не нужно. Я — человек верующий. Мысленно обращаясь к нашим гражданам, говорю — пусть солнышко веры освещает всех. Пожелаю, чтобы дети и внуки по-новому взглянули на Вас, дорогие фронтовики. Сквозь морщины и седину увидели Вашу юность и Ваш бессмертный подвиг. Расскажите молодежи — Какой ценой, какой ценой! Такой ценой далась Победа, что ей, наверное, нет цены!»... Эти слова блистательного поэта и прекрасного человека являются завещанием будущим поколениям граждан нашей страны.

В 2023 году В Клубе писателей ЦДЛ состоялся вечер «От печали до радости», посвященный памяти поэта Бориса Дубровина, организованный вдовой поэта Валентиной Соломахиной, певицей Ларисой Косаревой и композитором Еленой Спас (ведущий — журналист Валерий Голубцов). Он получился добрым и светлым, как и память о прекрасном поэте и человеке. И все время Борис Дубровин был с залом: читал свои стихи с экрана, улыбался на фотографиях… 28 мая 2026 года в Большом зале Центрального Дома работников искусств состоится вечер-концерт «От печали до радости» к 100-летию со дня рождения Б. Дубровина. Хотелось бы, конечно, чтобы и телевидение не прошло мимо этой круглой даты...

Стихотворения

 

Подборки стихов на основные темы творчества Бориса Дубровина — о войне и о любви будут даны отдельно.

 

* * *

О время! Владея мирами,

Отмерило славы размах:

Народы и те вымирают,

Империи рушатся в прах.

 

И море Истории грозной,

Где бури вздымает волна,

На берег столетий выносит,

Как щепки, одни имена.

 

И только, над безднами рея,

Теплом сокровенных глубин

Подобные генам,

Сквозь время

Проносятся строки любви.

 

А книгу, что нежность впитала,

Где парус добра утвержден,

Как лодку,

Помилуют шквалы —

Жестокие шквалы времен.

 

Книги, книги

О книги — тайники

Святой еды.

О книги — родники

Живой воды.

 

О книги — рудники

Родной мечты.

О книги — знатоки

Чужой звезды.

 

О книги — двойники

Людской судьбы,

Бойцы, проводники

Средь темноты.

 

* * *

Я в книгу заглянул —

И точно ранен.

Я втайне рану тяжкую зажал.

Но силу почерпнул

В чужих страданьях

Или в чужих страданьях возмужал.

 

Я в книгу заглянул,

В ее глубины.

И мне неважно, выдуман ли он,

Тот человек, что стал

Необходимым,

Которым я в дороге ободрен.

 

Я в книгу заглянул,

И точно руку

Навстречу мне с улыбкой протянул

И не было еще вернее друга,

Чем этот,

Что из книги мне кивнул.

 

Книги

В пожарищах смятенных дней,

Когда окоп — твоя могила,

Лишь перед смертью и видней,

Кто без чего прожить не в силах.

 

И в задыхающийся час

Атаки или обороны

Мне книга — пища и очаг,

Она — оружье и патроны.

 

О книги! Подняты они

Из мертвых танков, из окопов,

Из-под расплющенной брони

Непогребенных самолетов.

 

Они взывали стать смелей —

Они к восстанию взывали,

И их сжигали, как людей

В печах Майданека сжигали.

 

Могилы братские — толпа

Погибших книг и пепла горстка…

О, книг солдатская судьба —

Судьба терпенья и упорства.

 

Талисманы

Безмолвный выходил солдат

Навстречу смертной перекличке.

С ним полный диск, и автомат,

И котелок, и хлеб, и спички,

И старой книжки тихий свет

Из девятнадцатого века...

И все... Как много надо... Нет!

Как мало надо человеку.

 

Какою жаждой путь смягчить,

Кто объяснит в пожаре боя,

Что каждый русский книгочей,

Идя дорогой фронтовою,

В планшете или в вещмешке

Нес книжку, что считал он лучшей,

Хотя, казалось, налегке

И умереть куда сподручней.

 

В смятении горящих дней

На скорых фронтовых могилах —

В окопных сумерках видней,

Кто без чего прожить не в силах,

И книги верные свои

Мы талисманами России,

Как фотографии семьи,

У сердца своего носили.

 

Все перед гибелью равны,

И книги, скомканные битвой,

Прострелены, обагрены,

Обожжены, штыком пробиты.

 

Они учили стать смелей,

Терпеть и не терпеть взывали,

А их фашисты, как людей,

В печах Майданека, сжигали.

 

Боялись их правдивых слов,

Раскрепощенных, чистых, ясных.

Фашизм и начался с костров

Книг, запрещенных и прекрасных.

 

Могилы братские — толпа

Погибших книг...

И пепла горстка...

О книг солдатская судьба,

Книг и брони единоборство!

 

И как душою ни криви,

Мне говорили: рыцарь прусский,

Брезгливо взяв листок в крови,

Захохотал:

— О слабость русских!

 

Но Маяковскому сродни,

Полны отмщенья и печали,

Вселенским отзвуком брони

Стихи Броневского звучали.

 

И в братской армии я сам

Запоминал поляков лица:

Стихи Словацкого бойцам

Читал майор Иван Хмельницкий.

 

В глазах поляков плыл рассвет

Бомбардированного века...

Стихи... Как мало надо... Нет!

Как много надо человеку!

 

Пересекая рубежи,

Идя в немыслимые дали,

Нам книги сохраняли жизнь

И не сдаваться помогали.

 

В победный

И в предсмертный час,

В атаке или в обороне

Нас согревали, как очаг

В остывшем, выгоревшем доме.

 

О, недосказанная боль

Недорисованной картины,

Несовершенная любовь,

Которая необратима!

 

Мы книги верные свои,

Как биографию России,

Как фотографию семьи,

У сердца своего

Носили.

 

* * *

И дым пожарища истаял,

А дымом книга отдает.

Страницы толстые листаю,

Как будто створы открываю

Уже заржавленных ворот.

 

Столетий одолев пространства,

Хоть мной осилены едва,

Полны дыханием славянства

Простые польские слова.

 

Вот по строке мой палец бродит,

Бессильны знания мои,

Но мне товарищ переводит

Почти признание в любви.

 

Слова живут, волнуют, светят,

Смертям и войнам вопреки, —

Слова, тому уж два столетья,

Начертанные от руки.

 

Их авторы за смертной далью,

Но я их молодостью жив:

Не люди вечны, а страданья,

Их человеческий порыв.

 

Горящая библиотека

В. П. Маргачидзе

 

Метались бешеные плети,

Пылала книжная гора,

Изнемогал огонь столетий

В полночном пламени костра.

Листы сворачивались в трубы

И распадались — только тронь:

В них дул,

Чернил их

Красногубый

Испепеляющий огонь.

И вдруг среди полночной черни

Пергаментная полоса

В глаза ударила: КОПЕРНИК...

КОПЕРНИК — ринулось в глаза.

Шаг!

И глаза нам

Пламя выест,

Залепит сажи чернота.

Земля как бы остановилась

И не вращалась никогда.

И лишь огонь, пытая, плавит

Мысль!

И — ничтожен человек,

И ось Земли — вот это пламя

Жестокости

Из века в век.

 

Но мы в хранилище проникли,

Локтями лица заслоня.

И перехватывали книги

У громыхавшего огня,

Как будто это вот сраженье,

И этой древности тайник,

И лица — только продолженье

Или творенье этих книг,

И утверждают среди мрака

Свои бессмертные права

Огнеупорная бумага,

Огнеупорные слова.

 

Библиотечная пыль

Чувствуешь вечности ветер

В этот эпический миг:

Видишь страницы столетий —

Сны исторических книг.

 

В библиотеке рядами,

Будто бы угли в кострах,

Книги, впитавшие пламя,

Книги, вобравшие прах.

 

Это они излучают

Преобразующий свет,

Это они источают

Гордость промчавшихся лет.

 

И сокровенною болью

Веет священная быль:

Пыль Куликовского поля,

Пыль Бородинского поля,

Пыль Сталинградского поля —

Библиотечная пыль.

 

Заворожив тишиною,

Будто сама тишина,

Людям с открытой душою

В душу влетает она.

 

И возвышает страданьем,

Блеском видений слепя,

И затрудняет дыханье,

И лихорадит тебя.

 

Ты за былое в ответе,

Ты, что недавно возник,

Словно летишь сквозь столетья

В снах исторических книг,

 

И сокровенною болью

Веет священная быль:

Пыль Куликовского поля,

Пыль Бородинского поля,

Пыль Сталинградского поля —

Библиотечная пыль.

 

* * *

Ты — всей моей восторженности Родина

Не пройдена еще,

Хоть срок немал,

Хоть видел всю тебя

И даже к родинкам,

Как к родникам,

Губами припадал.

 

И вдруг

К тебе присматриваюсь издали

Так пристально,

Как бы из-за морей:

Да есть ли ты?

Быть может, только призрачность?

Иль признак ослепленности моей?

 

* * *

За хатою пустошь,

Тропинки зигзаг,

Где запах тумана прихлынет.

Репей и крапива,

Глубокий овраг,

Затянутый сизой полынью.

 

И кустик нагой

Наподобие вил,

Где ветер все листья повыел,

Где клевер ползучий

Лощину обвил,

Отжав васильки луговые.

 

Под небом полетной

Густой синевы

Щербатый валун что коряга,

Да перец болотный,

Да космы травы,

Да глина в начале оврага.

 

И дедовский,

Тесанный твердой рукой,

От влаги в расплывчатых пятнах

Журавль над колодезным срубом

С бадьей,

Звон капель, упавших обратно.

 

И к полю колхозному

Выпрямлен путь,

Где льны, как прильнувшие к небу...

Немного...

А вот зачеркни,

Позабудь —

И Родины — Родины нету.

 

* * *

Я учусь у себя самого —

У того, кто юнцом желторотым

Приоткрыл заводские ворота

И пошел добровольцем в пехоту,

Ибо Родина — прежде всего.

 

Я учусь у себя —

У того,

Кто немало протопал солдатом,

Кто работал штыком и прикладом,

И от пули прикрыл лейтенанта,

И под пулями вынес его.

 

Я учусь утверждать существо

Чувств, которые боем не стерты,

Чтоб сливалась бы с мягкостью твердость,

Как сливалась со мной гимнастерка, —

Я учусь у себя самого.

 

Жизнью всей

В скалах ледяных,

Где даже тени

Изучили мы наперечет,

И в мечтах моих,

И в сновиденьях

Речка детства

Медленно течет.

 

Наплывала отзвуком

Капели

Материнской нежности

Волна:

Сорванца

В поющей колыбели

Весело баюкала

Она.

 

Свежестью и молодостью

Вея,

То луной,

То солнышком блестя,

Вьется речка,

Полная доверья,

И смеется

Капелькам дождя.

 

Через годы

С журавлиной стаей

Над изломом

Горных рубежей

То ли голос речки

Долетает,

То ли оклик

Матери моей.

 

Речки речь

В судьбу мою вливалась,

Обнимала доброю волной,

Отмывала нежностью

Усталость

И делилась мужеством

Со мной.

 

Нежностью

И ширью незабвенной

Властвует по-прежнему

В душе

Тот рубеж

Открытия вселенной,

Что храним

На этом рубеже.

 

Разве с ней расстанешься?

Ведь речка

Достигает горных рубежей.

Жизнью всей, душою всей

Навечно

На земле останешься

Своей.

 

Озноб

Я помню ночь в снегу, и обыск,

И в нашей комнате метель,

Глаза, смотревшие, как в пропасть,

В бумаги, в книги и в постель.

 

Стал материнский голос кроток,

Я ей, как взрослый, руку сжал.

И мелко-мелко подбородок

У арестованной дрожал.

 

Со мной не породнилась злоба,

Со мной не справилась беда...

Но не забыть того озноба,

Когда озяб я навсегда.

 

* * *

Раздумий час ночной...

Друг другу все — враги.

Дороги — в никуда.

Вокруг меня — все злое...

Но сам бы сиротой

Давно погиб,

Когда б не доброта

Людей, забытых мною.

 

Пламя

Я помню: заря зажигала

Полнеба в далекие дни,

Где в доме отцовском, бывало,

Так долго не гасли огни.

И жили любимые лица,

И прядь материнских волос,

И желтое пламя пшеницы,

И белое пламя берез.

 

Я помню военные годы,

На сердце как шрамы они.

Казалось, во тьме непогоды

Исчезнут родные огни,

Исчезнут любимые лица,

И прядь материнских волос,

И желтое пламя пшеницы,

И белое пламя берез.

 

Но снова спокойно светает,

И тянется к дому листва...

Как эта заря молодая,

Так Родина вечно жива.

И живы любимые лица,

И прядь материнских волос,

И желтое пламя пшеницы,

И белое пламя берез.

 

* * *

Остановись, одумайся сперва,

Ее судьбой проникнуться умея.

Да, в чем-нибудь, быть может, не права...

А мы с тобою правы перед нею?

 

И если знали тягостные дни,

То в дни торжеств, и горя, и веселья

Мы у нее с тобою не одни,

И углядеть возможно ли за всеми?

 

Она такое видела не раз

И вынесла такое, как больная,

Что как еще и помнила о нас

И нынче помнит, я не понимаю.

 

На раны соль ей сыплешь ты опять.

Иль боль ее тебе прибавит силы?

Возможно ль?

Нет, достойно ль упрекать

Мать, что тебя носила и растила?

 

Общая тетрадь

Махры и хлеба ссохшиеся крошки,

След копоти, крючки — не разобрать.

С надорванной, захватанной обложкой

Едва живая общая тетрадь.

 

В ней — росчерк боя, холодок высотки,

Бомбардировщик, крылья ястребка.

В ней — общие потери и находки,

В ней — общие и радость, и тоска.

 

О, мир страниц! Он порохом пропитан:

Ведь я в тетрадь,

Как будто их спасал,

Слова своих товарищей убитых,

Слова живых товарищей писал.

 

Коснись — и вспыхнут!

Только бы вглядеться,

Чтоб все слова точнее разобрать»...

О, юности знобящее наследство —

Пылающая общая тетрадь!

 

* * *

Моя душа событьями двоится,

И снится мне под выстуки сапог,

Что я не только польскую границу —

И юности границу пересек.

 

Хотя она еще и недалёко,

Хотя еще видны ее поля,

Но грусть готова

Выдохнуть с налета:

Как далека ты, русская земля!

 

Как будто стерт огнем тот рукопашный,

И — все далёко,

Там — за рубежом,

И о себе самом,

Еще вчерашнем,

Подумал четко,

Словно о чужом.

 

Я узколобость путал с убежденьем,

Как с деревяшкой крашеной — металл,

Не только лень считал рассвобожденьем,

Но и жестокость мужеством считал,

 

И я успел за срок ничтожно краткий

Забыть походы, смерти и бои,

И слабости свои, и недостатки

Зачислил вдруг в достоинства свои.

 

Премудрость

Помню, как мальчишкою, бывало,

Только окна выбелит январь,

По уши я углублялся в «Малый

Энциклопедический словарь».

 

И в уюте утреннего дома,

Там, где стены с четырех сторон,

Раскрывали мне четыре тома

Старые Брокгауз и Ефрон.

 

Видя в окнах вьюжную аллею,

Верил я под крылышком жилья,

Что премудрость жизни одолею,

Прочитав словарь от «Д» до «Я».

 

Но в войну, небритый и усталый,

Стиснувший винтовку человек

По уши проваливался в талый,

До костей пронизывавший снег.

 

И в разгуле пушечного грома,

Там, где пули с четырех сторон,

Отбивал, отбил четыре дома

Таявший пехотный батальон.

 

И на животе, без передышки,

Дав работу содранным локтям,

Я прополз сквозь выстрелы и вспышки

От деревни Астрово до Ям.

 

Помню, кровью снег окрасил талый,

Помню тот застуженный январь...

Это был мой — и большой и малый

Энциклопедический словарь.

 

* * *

Шла дорога песком и щебнем

Сквозь колючки и тамариск…

Путь мой странный —

Старый учебник.

Воля.

Упорство.

Риск.

Не велела менять личины,

Облучила

Болью невзгод —

Жизнь

Меня тому научила,

Что в учебники

Не войдёт.

 

Четвёртая жизнь

Кровь мою,

Что мерцала на стали,

Кровь мою,

Что стучала в виски,

Санитарами

Ливни

Смывали,

Засыпали

Снега и пески.

 

И в бою

Штыковой круговерти,

Где мгновеньем

Судьба решена,

Я глазами встречался

Со смертью,

И глаза отводила

Она.

 

И, короткими днями

Не сытый,

Волю пробуя,

Как тетиву,

Дважды раненный,

Трижды убитый,

Я

Четвёртою жизнью

Живу.

 

* * *

Захлестнутый дождем

Аэродром,

И с плоскости вода

Течет за ворот.

Я с тряпкою и цинковым ведром

Машину мою...

Молнией распорот

Дождями приземленный небосвод,

Низка аэродромная землянка.

Но там огонь, потрескивая, ждет

В печурке-бочке,

Там и мне по рангу

Положена широкая доска

И в головах примятая солома...

А дождь — вовсю!

Землянка так близка,

Шагну к огню,

Присяду,

Сразу — дома...

 

Я возвращаюсь

В прошлое опять,

Где мне всего

Как будто бы хватало.

Вот я прилег —

Чего еще желать!

Вот я почти обсох,

И — горя мало...

 

* * *

Сверкали вспышки выстрелов тугие,

А звуки утопали под мостом,

Через леса, луга и огороды

Ко мне не долетали, страхи множа,

Небытие приоткрывая мне.

 

Я в жизни вещи слыхивал такие,

Значение которых лишь потом,

Через недели, месяцы и годы,

Окажутся доступнее, быть может,

Как выстрелы в полночной тишине.

 

* * *

Вся жизнь — бои!

Вся жизнь — единоборство

С самим собой:

Отваги рубежи...

Пусть собранность,

Стремительность,

Упорство

Навечно станут

Сущностью души.

 

Поднять себя отреченья

Во имя правды‚ дружбы, чистоты...

Пусть тот тебе

Вовеки не изменит,

Кому вовеки

Не изменишь ты.

 

Днём и ночью

Тихо-тихо, а взрывы гремят

Днем и ночью.

Это старые раны не спят,

И гудят они, будто набат,

Днем и ночью.

 

Тихо-тихо, а чудится бой

Днем и ночью...

Все былое опять предо мной,

Ты меня заслоняешь собой

Днем и ночью.

 

Тихо-тихо, а память в пути

Днем и ночью.

Видно, битва моя впереди,

И от совести мне не уйти

Днем и ночью.

 

Тихо-тихо, а слышу опять:

Бой грохочет,

И нельзя ни на шаг отступать,

И грядущее мне прикрывать

Днем и ночью.

 

* * *

Е. 3. Воробьеву

 

Год за годом...

Который уж год...

Так часами не сплю,

Как назло...

И не помню, чтоб ночь напролет

Хоть бы раз

Мне поспать повезло.

 

А забудусь, и — странные сны,

И какой-то несброшенный груз...

Я еще не вернулся с войны

И, наверно, с нее не вернусь.

 

* * *

Сквозь чащу — рядами пехоты,

Сквозь сумрак — пунктиром огня,

Лучами Рентгена проходят

События сквозь меня.

 

Как путник изжаждавший к фляге,

К листу припадаю в тиши.

К рассвету лежит на бумаге

Оттиск моей души.

 

Просвечены раннею ранью,

Чтоб думы ночные продлить,

Здесь боли моей очертанья,

И радости зыбкая нить.

 

И, словно на снимок в больнице,

Отбрасывая покой,

Мой сумрачный голос ложится

Спрессованною строкой.

 

Сквозь сердце мое в непогоды

Чеканьте, события, шаг,

Шагай веселее, пехота,

Огонь, раздвигай полумрак!

 

* * *

В многоцветном столетии

Где блестят ордена,

В День Победы заметнее

Дымная седина.

 

Мы оружьем отспорили

Свет грядущий у тьмы...

Но мальчишкам

Историей

Представляемся мы.

 

И не ведают юноши,

Что отцовские дни

Кровью,

Памятью,

Мужеством

Продолжают они.

 

* * *

Уходят батальоны,

И — ни зги!..

Как шорох отдаленный —

Их шаги.

Увидимся!

Увидимся?..

А если

Сквозь дымку верности и лет,

Лишь только бы случайно не ослеп,

Смотреть, смотреть,

смотреть друзьям — вослед,

Чтобы они под взглядом не исчезли?..

 

* * *

Не сорваться!.. Дрожащей доскою

Прогибается мостик над пропастью...

Мы подняться хотим над собою,

Над судьбою, над собственной робостью.

 

Тропка тесная...

Трудно решиться,

Устрашают подъемы отвесные.

Мы над бездной

На каждой вершине,

И вершина становится бездною.

 

Но уменьшились сосны под нами,

Солнце гаснет, скалою придушено.

И вершины под нами в тумане,

И на нас это небо обрушилось.

 

...На Марухском глухом перевале,

Здесь, где горстками гильзы помятые,

В том сражении насмерть стояли,

Устояли бойцы безымянные.

 

* * *

Мы в фантастическом полете,

Где золотисто и черно,

Где из-под ног земля уходит,

Не остается ничего.

Все выше и все горячее

Нам неподвластные рывки.

Самозабвение —

Включенье

Мгновенья вольтовой дуги.

Благодаря,

Благоговея,

Шепчу невнятное свое.

И это краткое мгновенье —

Уже почти небытие.

И в этом взлете непомерном

Я ко всему готов уже.

Не понимаем:

Мы на первом

Или последнем рубеже!

Охватывает лица пламя.

И в наступившей тишине

Пегас с раздутыми ноздрями

Уже спешит навстречу мне.

 

* * *

Себя тренировать поэт обязан

На вспыльчивость, на ярость, на порыв.

Да, и на ярость! Тверже с каждым часом —

Противоборство мыслей сохранив.

 

И без него слова на месте вроде,

Все знаки препинания точны.

Но нет течений донных, нет мелодия,

Нет темной и зовущей глубины.

 

Поэт! Забудь удобства и привычки,

Округлость мыслей и красивость строк:

Ты, собственно, подобен шведской спичке,

Способной зажигаться о сапог...

 

Единство

Не только легкий взлет весла,

Не только праздник новоселья,

Не только солнце и весна,

Не только счастье и веселье,

 

Но и пути над высью круч,

И груз невольный за плечами,

И ветров злость, и горы туч,

И встречи с болью и печалью.

 

А ты бери за пядью пядь,

Одолевай в пути преграды.

О них не надо забывать,

Но и бояться их не надо.

 

Как Волги вечная струя

Ручьи вбирает вдоль равнины,

Судьба народа и твоя

Навечно слиты воедино.

 

* * *

До чего же просторна Россия!

Жить на месте не мог я и дня.

Самолеты меня уносили,

Корабли увозили меня.

 

Не сломили пока непогоды,

Хотя лучшие годы ушли...

Но забыли меня самолеты,

И забыли меня корабли.

 

Днем и ночью, зимою и летом

Я надеюсь, и верю, и жду,

Что уйду обязательно в небо

И хоть раз еще в море уйду.

 

Может, скажешь: «Не те уже годы,

Понапрасну, старик, не труби:

Улетели твои самолеты

И уплыли твои корабли...»

 

Но душа еще старой не стала,

И мечте не положен предел.

И, хоть видел на свете немало,

Сколько я повидать не успел!

 

И то в море гляжу, то в высоты:

Что-то там исчезает вдали...

Не мои ли летят самолеты,

Не мои ли плывут корабли?..

 

* * *

Незаметно ссутулятся плечи,

Незаметно и губы сожму,

Но не станет от этого легче

Никому.

 

Голова поднимается выше,

Ты меня не застанешь врасплох,

Разве кто мою жалобу слышал

Или вздох!..

 

И хотя достается мне с кровью

Эта склонность моя к удальству,

Никому никогда не открою,

Как живу.

 

* * *

Душа рвалась, рвалась упорно

В рассвет высот:

О, сколько раз он мною сорван —

Запретный плод!

 

Трепещет сердце!.. О, как сладко!

Дрожит рука...

То это — женщина, то — слава,

То крах врага.

 

И сколько раз в бою отбитый

Среди невзгод

Оказывался ядовитым

Запретный плод.

 

Но, жаждой ранен, как в пустыне,

Где скал оскал,

Какие грани и святыни

Я преступал!

 

И пряно, словно блажь хмельная,

За годом год

Во мне упрямо созревает

Запретный плод.

 

* * *

Захлестнуло бесплотной волной синевы,

Уронил из ладоней поводья:

Половодье цветов,

Половодье листвы,

Ослепительных птиц половодье.

 

И, следя

За порывистым взлетом стрижа,

Будто рвущимся в небо из плена,

Конь ушами стрижет,

Чтоб стряхнуть не спеша

Лепестки, словно капельки пены.

 

И тревожно глаза над биноклем поднять:

Белый цвет, как халат санитара,

Словно прошлое вдруг приближают опять

Перекрестия окуляров.

 

И попробуй себе самому прикажи

Жить,

О прошлом не беспокоясь!..

Испытание мужества — твердость души,

Испытание мужества — совесть...

 

И, хотя ничего не случилось со мной,

Озадачен тревогой растущей:

Закипает во мне

Белоснежной волной

Беловежская вешняя пуща.

 

* * *

Я весь как жажда. Жадность затая,

Смотрю в родник —

В простой почтовый ящик...

Я счастлив каждым мигом бытия,

Приник я снова

К письмам шелестящим.

 

А в трудный день я память позову,

Чтоб этот миг счастливый

Воскресила,

Восстановила б все

Как наяву,

И возвратила б

Нынешнюю силу.

 

А жизнь идет

Д. Тухманову

 

Первая капель,

Первая вода,

Первая свирель

Первого дрозда.

Первая трава,

Первый ручеек,

Первая листва,

Первый лепесток.

 

А жизнь идет,

То тихая, то звонкая,

А жизнь идет,

Идет судьбы круговорот.

Зовет судьба

Покоем и тревогою,

А жизнь идет,

А жизнь идет.

 

И последний миг,

И последний сон,

И последний крик,

И последний стон.

Все уходит вдаль,

И приходит вновь

Первая печаль,

Первая любовь.

 

* * *

Ну вот — опять!

Ну где же постоянство!

Я снова перед выдержкой в долгу:

Не проклинать,

Не плакать,

Не смеяться

Я не могу,

Я просто не могу.

 

Друг другу в лад

И книги, и доклады,

И люди, вознесенные судьбой,

Мне говорят,

Что — надо,

Что — не надо,

Как это важно

Властвовать собой.

 

Но боль — все боль!

Как пламя негасимо,

Так не отринуть радость или грусть!..

Я над собой

Возвыситься не в силах:

Я проклинаю,

Плачу

И смеюсь.

 

* * *

Туманное ночное изголовье,

Нерадостных раздумий перевал...

Как странно: даже мысленно

С любовью

Я никогда себя не называл.

 

Хотя и путь извилистый исхожен,

Хоть злобу знал на смертном рубеже,

Но странно: я и с ненавистью тоже

Не обращался к собственной душе.

 

И только лишь к рассвету обнаружил,

Что, вверенный нерадостной судьбе,

Холодновато,

Просто равнодушно

Я обращаюсь к самому себе.

 

* * *

Анатолию Алексину

 

Разве молодость чувствует,

Как недели проносятся?..

Силу тратит без устали,

Щедро — оптом и в розницу.

 

Через планку мы прыгаем,

В люк летим с парашютами.

И все кажется играми,

И все чудится шутками.

 

И в святом ослеплении,

В дальнозоркой беспечности

Мы живем в измерении

Не секунды, а вечности!

 

Игра

Теперь бы стало гладко,

И ты бы не был смят...

Проклятая оглядка

Мгновение назад.

 

И вновь не славы ради —

Всех лучше и смелей! —

Ты просто безогляден,

Как в юности своей.

 

Но хоть годами добыт

И мужеством потерь,

Твой выстраданный опыт

Не выстрелит теперь.

 

Ты б вырвался в реванше,

Ты выровнял бы путь

Немного бы пораньше,

Пораньше бы чуть-чуть.

 

К чему теперь отвага!

К чему ее дары!

К чему твоя атака —

Атака вне игры?!

 

Заколдованный круг

Сколько яростных сил в мотоцикле моем,

Он меня уносил на подъеме крутом.

И по треку мы с ним, как на мощном крыле,

Вновь по кругу летим параллельно земле.

 

И опять на лету я кручу виражи,

Снова всю суету скорость сбросит с души.

Скорость — свет мой и тьма,

Скорость — взлет в высоту,

И сойду я с ума, если с круга сойду.

 

На опасной черте все дороги мои,

Но — навстречу мечте и навстречу любви.

Неужели стремглав мимо них пролечу!

Неужели не прав! Разобраться хочу!

 

Заколдованный круг, я тобою живу,

Заколдованный круг, ты мой враг или друг!

Только снова я вдруг вижу сам наяву:

Мой спасательный круг — заколдованный круг!

 

* * *

Над рекою заря отпылала,

А душа замирает в огне.

Мне отпущено времени мало,

Очень мало отпущено мне.

 

Только-только шагнул от истока,

Где ручьев благодатная сеть.

А успеть еще надо так много,

Очень много мне надо успеть.

 

А река, что была золотиста,

Затянулась туманом давно.

Это счастье проходит так быстро,

Слишком быстро проходит оно.

 

Ты смириться с потерей не хочешь,

Но попробуй хоть миг сохрани.

И как будто короче, короче,

Все короче и ночи, и дни.

 

* * *

О сне прошу, о сне, обычном сне,

Чтоб к полночи устать и лечь.

И до утра проспать, не просыпаясь.

О сне прошу, о сне, как о весне,

Когда капель заводит речь,

Спать до утра — какая это радость...

 

На черный хлеб, на воду перейду,

И, кроме сна, не надо ничего,

Чтобы весна мне снилась до рассвета...

А то как по расколотому льду,

Когда вокруг черным-черно,

Бреду всю ночь... А сна все нету, нету...

 

Ночью

Ю. А. Мванчуку

 

Все отбросить, отринуть, забыться,

Насладиться заслуженным сном...

Наплывают какие-то лица,

Пролетают какие-то птицы...

Меж виденьем и явью граница —

Между злом и добром.

 

Набегая, дорога дробится

И двоится во мгле предо мной.

Полыхают в полнеба зарницы,

Отгорает, пытается слиться

Меж сомненьем и верой граница —

Между светом и тьмой.

 

И никак не могу отстраниться

От страницы, прочитанной днем,

Обжигает, сгорает и снится,

В сердце странницей странной стучится

Меж печалью и счастьем граница —

Между льдом и огнем.

 

И, отрадою горькою полнясь,

Шепчет сердце:

«Борись и держись!..»

Безоглядная слышится совесть,

Продолжается жизнь.

 

Порою сновидения такие...

Душа нежданно выжимает,

Как наяву, на белый свет

Такие странные желанья,

Такой неукротимый бред,

 

Такая тьма на сердце ляжет,

Так совесть вычернит мою,

Что, отшатнувшись от себя же,

Ее своей не признаю.

 

Находки знавший и потери

Под перегрузкою тревог,

Неужто я так суеверен,

Неужто я так неумерен,

Неужто я так лицемерен,

Общителен — и одинок!..

 

Мне вновь такие тайны снятся,

Что на рассвете, как врагу,

В них самому себе признаться

Я не хочу и не могу.

 

Листья летят

Дышат ветры предчувствием вьюг,

Опускаются руки ветвей...

Это дерево клонится вдруг

Или дерево жизни моей?

Но от времени нету брони,

Разошелся, гудит листопад.

Это годы летят или дни,

Или дни, словно листья, летят?

 

Поседела небес синева,

Удаляются птиц голоса,

Поредела, померкла листва

Иль мои выцветают глаза?

А ведь листьев пылали огни,

Согревали увянувший сад.

Это годы летят или дни,

Или дни, словно листья, летят?

 

Если дерево мерзнет в снегу,

Отчего же так холодно мне?

Обогреться никак не моту,

Хоть почти обгораю в огне.

Сердце, мужество ты сохрани:

Снегопадом сменен листопад...

Это годы летят или дни,

Или дни, как снежинки, летят?

 

И глаза различить не дают,

Словно я под зеленой стеной:

Это новые листья поют

Или дети мои надо мной?

Или, может быть, шутят они,

И светлеет задумчивый взгляд.

И ни годы летят, и ни дни:

Лишь веселые листья летят?

 

* * *

Путь надежды немал...

Под случайною крышею

В одиночестве ночью

Я к бумаге устало припал...

И, когда я письмо начинал,

Сам не знал:

Что напишется...

А когда я закончил,

Сам не знал я —

О чем написал.

 

* * *

Свет зеркала —

Видения причуда,

Сны наяву —

Непрошеный ответ:

Там нет меня,

А я смотрю оттуда —

Из глубины,

Которой тоже нет.

 

* * *

На часы поминутно,

Нетерпением переполнен:

В праздник заняться нечем...

Сижу, на скамью опершись...

Долгое-долгое утро,

Долгий полдень,

Долгий-долгий-долгий вечер...

И такая короткая жизнь!

 

* * *

Какие слезы пролились...

А я и не заметил...

Какая выплеснулась жизнь...

А я и не заметил...

 

Беду пыталась превозмочь,

А я и не заметил...

Судьба решалась в эту ночь...

А я и не заметил...

 

Как сердце билось тяжело...

А я и не заметил...

Как чувство робкое ушло...

А я и не заметил...

 

И ничего не смог понять,

Заметив ранней ранью,

Как пошевеливалась прядь

От легкого дыханья.

 

* * *

Человек я разумный как будто,

Но пойди за собой уследи:

И увлекся всего на минуту,

Оглянулся,

А час позади.

 

Хорошо побывать бы повсюду,

Не сидеть же весь день взаперти.

И увлекся всего на минуту,

Оглянулся,

А год позади.

 

Только с женщиной этой побуду,

Не прощаться же сразу в пути!..

И увлекся всего на минуту,

Оглянулся,

А жизнь позади!

 

* * *

После тяжкой болезни

Увидел рядом:

Травинки полезли!

Чего еще надо!

Я трогать их начал —

Вздрогнули чутко...

Сижу — вот удача!

Дышу — вот чудо!

 

Превращения

Я жил в садах Семирамиды,

Веревку вил из бычьих жил,

Тесал каменья пирамиды

И с Аристотелем дружил.

Я в римском цирке был затравлен,

Как гладиатор тех времен,

Одним тираном обезглавлен,

Другим тираном вознесен.

 

Оставив бренный прах в могилах,

Живу, ликуя и скорбя.

Я сам себя узнать не в силах,

Хоть всюду чувствую себя.

Себя не раз я перестрою:

То стану ядом, то вином.

Останусь я самим собою,

Но лишь в обличии ином.

 

Последнюю поставив точку,

Спеша к иному рубежу,

Свою покинув оболочку,

Я в новую перехожу.

Годам несущимся не внемлю,

Смеюсь над бледной сединой:

Ведь не меня зароют в землю —

Того, кто был когда-то мной.

 

* * *

По жизни ты шагаешь, как по сходням,

Несешься к смерти в кепке набекрень, —

Я ж не спешу, не тороплюсь сегодня

И счастлив тем, что прожил этот день.

 

* * *

Все на бегу!

Бегу я и во сне...

Скорей успеть!

Живу как на войне...

...Но если я смогу

Забыть о смерти,

Быть может, смерть

Забудет обо мне!

 

* * *

Над площадями, арками, мостами,

Над громом дня с зарей наедине,

Над реками, горами и степями,

Над космодромом в стартовом огне.

 

Над бурями столетия

В молчанье,

В летящих прядях, строгих и седых,

Три облака, пронизанных лучами,

Лазурью окантованный триптих.

 

Наверное, не зря с благоговеньем

Молитвенно глядим на них с тобой:

Апостольскою жертвенностью веют,

Апостольскою кроткой чистотой.

 

Нам много лет.

И все-таки в дороге

Вдруг думаю на суетной тропе:

Безбожники!

Что знаем мы о боге?

И о земле!

И о самих себе?

 

Страстная пятница

Громадина креста

Во мглу погружена,

Слезинками

Две звёздочки блестят…

Какая тишина,

Какая тишина…

А Он распят…

 

Уснувшая овца,

Соцветие куста,

Усталый мир

Дремотою объят…

Какая красота,

Какая красота…

А Он распят…

 

Сон родника

И полевая гладь

Вбирают

Догорающий закат…

Какая благодать,

Какая благодать…

А Он распят…

 

* * *

Нас исповеди отрезвляют

И просветляют нам сердца.

С кем откровенны мы?

С друзьями!

С друзьями? Нет, не до конца.

 

То ревность — смертною лавиной,

То злоба — тяжестью свинца...

С кем откровенны мы!?

С любимой!

С любимой? Нет, не до конца.

 

Мы исцеления не чаем,

Но есть и в этом хитреца.

С кем откровенны мы?

С врачами!

С врачами? Нет, не до конца.

 

Во сне привидится такое,

Что ты — не лучше подлеца.

С кем откровенны мы?

С собою!

Нет! И с собой не до конца!

 

А есть ли кто-нибудь,

Кто вправе

Провидеть души и сердца,

Тот, для кого, как ни лукавим,

Мы все открыты до конца?

 

* * *

Запомнилось:

В санбате до ковша

Не дотянусь —

Отказывало тело.

И, на свиданье с вечностью спеша,

Чуть засыпал —

Лукавая душа

Вдруг в самоволку выскользнуть хотела.

 

Контуженный над Вислой на войне,

Догадываться начал я в смятенье:

Ещё есть нечто тайное во мне,

Что телу и душе наедине

Внушить умеет тягу к единенью.

 

Ведь вопреки и трусости, и лжи,

Где рубежи, где мужества пределы,

Где плыли Каракумов миражи,

Бессчетно раз на выручку души

Бросалось обессиленное тело.

 

А если тело замышляло зло,

Ожесточенное тупою силой,

И если тело в темноту несло, Душа его

Так нежно и светло

На путь любви и правды выводила.

 

* * *

Душа, душа,

Когда ты станешь доброй,

Когда в себя поверишь до конца!..

В тебе

Тоской запутанные тропы,

В тебе жестокость, лень и хитреца.

 

Невольно вздрогнешь, будто бы мальчишка,

Когда печали вздыбится волна...

Душа, душа,

Когда ты убедишься,

Что ты над счастьем собственным вольна!

 

Душа, душа,

Полжизни время стоит,

Что на тщеславье выплеснула ты...

Когда ж поднимешься

Над суетою

До собственной

Всевышней высоты!

 

Душа

Как еще не утерялась сила —

Сохранилась стать?..

Сколько тел

Душа моя сносила...

Время бы устать.

 

И в сиротстве,

И в труде болело,

В пламени боев

Неиспепеляемое тело

Бренное мое.

 

Сам не знаю — в чем души опора:

Уж который год

Кажется, что молодость не скоро

До конца пройдет.

 

Кажется в счастливую минуту,

Что и сотню лет

Ей дано существовать —

Как будто

Ей и сносу нет.

 

Тайна

Глубже счастья только горе,

Только боль святого гнева,

Всё на свете неслучайно,

И мечты — не миражи.

Глубже речки — только море,

Глубже моря — только небо,

Глубже неба — только тайна

Человеческой души.

 

В ней беспечно бродят зори,

Хаос в ней бушует слепо,

В ней добро живет, плутая

В дебрях зла, в болотах лжи…

Глубже речки — только море,

Глубже моря — только небо,

Глубже неба — только тайна

Человеческой души.

 

Сколько истин губим в споре,

Так мы ссоримся нелепо,

Так дела необычайны,

Что попробуй предскажи:

Глубже речки — только море,

Глубже моря — только небо,

Глубже неба — только тайна

Человеческой души.

 

* * *

Нет, ничего не страшно, ничего.

Не страшно уходить и не прощаться,

Не страшно и к руинам возвращаться,

Хотя вокруг черно, черным-черно.

 

Нет, ничего не страшно, ничего:

Все пережить и должно и возможно...

А ночью вдруг сдирает совесть кожу,

И все, чем жил,

На смерть обречено.

 

О, если было б вдруг возвращено

То время, те особые мгновенья,

Чтобы не стать ошибке

Преступленьем...

А больше и не страшно ничего.

 

* * *

Волны, волны — кипящие горы,

Но ты мчишься, корабль торопя,

Это — жажда изведать просторы,

Это — жажда изведать себя.

 

Перехвачено вихрем дыханье,

Ты простором сверкающим пьян...

Пусть молчит человек в океане,

В человеке гремит океан...

 

То сольются, как сестры родные,

То столкнутся, как тучи врагов,

Человеческой воли стихия

И стихия гремучих валов.

 

Лягут волны цветущей долиной,

Человек отдохнет от труда.

Но не кончится их поединок,

Как не кончится жизнь никогда.

 

Видеть и дышать

Какое счастье слышать голоса,

Вот так вот просто слышать голоса...

Какое счастье слышать голоса

Ручьев и трав, детей и птиц поющих

О том, что вечны реки и леса

И так беспечно звонки небеса,

И молниями венчана гроза

Среди полей, доверчиво цветущих.

 

Какое счастье видеть и дышать,

Вот так вот просто видеть и дышать...

Какое счастье видеть и дышать,

В глазах любимой ласточек увидеть,

Быть до конца доверию под стать

И нежность с полуслова понимать,

Уметь в пути друг друга открывать,

Свою любовь стараясь не обидеть.

 

Какое счастье чувствовать во рту

Живительного хлеба теплоту,

Воды холодноватой простоту,

Какое счастье истинное, право,

В себя впитать рассвета полноту,

Поймать дыханье ветра на лету

И пальцами проникнуть в чистоту

Волос ребенка, легких, словно травы.

 

Собственная речь

Молчанья миг... Как крошечен и кроток

Надежно запеленатый кумир...

Первоначальный крик самой природы

Из губ его — родных ошеломил.

 

Пускай далековат от совершенства,

Но все-таки естественно живой

Его язык из мимики и жестов,

Не эсперанто и — ничей, а — свой.

 

И, воздух носом втягивая с шумом,

Выталкивая соску языком,

Втолковывает взрослым тугодумам

Все то, с чем стал недавно он знаком.

 

Всех тонкостей его не перечислишь,

Всех изречений и не уберечь:

Сплетает звуки, сочиняет, мыслит,

Изобретает собственную речь,

 

Торопится неискушенно-смело:

Он должен наверстать, открыть секрет

Всего, что человечество не сделало

За миллионы миллионов лет.

 

* * *

Грудь его

Простудою схватило,

Горло придавило,

Сбило сон.

Каждый вздох ребенку не под силу,

И от боли всхлипывает он.

 

Что ему игрушек караваны,

Ложного веселья голоса...

Теплятся печально и туманно

Ставшие недетскими глаза.

 

Нарастают горесть и усталость,

Смерть готова справить торжество.

Ночь прошла.

Но тень ее осталась

Под глазами сына моего.

 

А жена склоняется сутуло,

И глаза рассвета лишены.

Ночь прошла,

Но тенью подчеркнула

И глаза померкшие жены.

 

Отшумели в доме непогоды,

Смерть бессильно отступила прочь.

Светит солнце

Дни, недели, годы...

А в глазах моих

Осталась ночь.

 

* * *

Я вглядываюсь в души,

Пытаюсь их понять я:

Минувшее с грядущим —

Как истинные братья.

 

Где взять прозренья силы

Для постиженья судеб!

Ведь рассказать, что было, —

Как предсказать, что будет.

 

Переписка

От вопроса до ответа

Столько дней...

Просто пересилить это

Все трудней...

 

От вопроса до ответа

Тьма ночей...

И вопрос плутает где-то,

Как ничей.

 

От вопроса до ответа —

Жизнь моя...

Мчатся письма над планетой,

Боль тая...

 

И порою предрассветной

Все черно —

Ни вопроса, ни ответа,

Ничего...

 

* * *

Забыть былое — обновиться,

Забыть и все начать сначала,

Забыть тоскующие лица

Влюбленных около причала.

 

Забыть слепое отчужденье,

Забыть немое недоверье,

Забыть, как отблеск сновиденья,

Несправедливость и потери.

 

Забыть услышанное слово,

Забыть прикушенные губы,

Забыть озлобленность больного

И подлость зависти преступной.

 

Как пламя яростное время.

Но ворох боли несгораем...

Мы из-за памяти стареем:

Мы слишком мало забываем.

 

* * *

Мы над прошлым не властны —

Пружина немая

Разжимается вдруг,

Благодушье порвав...

Мы над прошлым не властны:

Круша, настигает,

Обжигает

И нас обгоняет стремглав,

 

Возвращает назад

Так безмолвно влекуще

В то мгновенье,

Когда ты не помнишь потерь,

Когда, кажется,

Весь переполнен грядущим

И вся жизнь начинается

Только теперь.

 

* * *

Ходим в панцире строгости,

Будто запрещено

Плакать, когда растроганы,

Смеяться, когда смешно.

 

Меркнут души излучины.

Сдержанны даже в семье:

Все мы боимся лучшего,

Лучшее гасим в себе.

 

Сколько так судеб рушится!..

Будут потом чадить...

Искренним быть — это мужество,

Мужество — искренним быть.

 

* * *

Вновь мятущиеся звуки,

Вновь глаза из темноты:

Лица тягостной разлуки,

Лица яростной беды.

 

Вновь — взыскующие лица,

Вновь — былого торжество...

Отделиться, отдалиться,

Отмолиться от него.

 

* * *

Скрывая боль, становится великой

Веселость глаз.

Огромные зрачки

Не оттого ль так светятся улыбкой,

Что столько раз

Темнели от тоски?

 

Их не обманут яркие узоры

Речей цветистых: видишь все насквозь...

Не оттого ль глаза твои так зорки,

Что столько раз туманились от слез?..

 

* * *

Жить и не скучно, а — больно. И жалко

Сердце, как будто бы — на пепелище...

Не потому ли невольно и жадно

Радость хоть самую малую ищем?

 

Не потому ли, что, догорая

И затухая почти неприметно,

Боль задыхается и замирает,

Точно отброшена радостью этой!

 

Тлеет она головешкою вроде.

Но зазевайся, и — вскинется пламя...

Чувствуешь — боль никогда не проходит:

Просто порой забывается нами.

 

* * *

Удел тяжел,

И путь не прям,

Узлы набухли жил.

Пусть каждый отвечает сам

За то, что — совершил.

 

Такой закон важней всего

На смертной полосе:

Не обвиняйте одного,

Когда виновны все.

 

* * *

И мне подсказывает жизнь,

Чтоб злобу остудить:

— Людей судить не торопись,

Не торопись судить.

 

Простором сердца и души

Старайся их обнять

И сам понять людей спеши,

Спеши людей понять.

 

И мне доказывает жизнь

Премудростью своей:

— Прощать себя ты не учись, —

Учись прощать людей.

 

* * *

Случайный камень — зарево слепое...

Возьми, всмотрись в рисунок вековой...

Что дашь рукам —

Расстанется с тобою,

Что дашь глазам —

Останется с тобой.

 

Накинул куртку с модною каймою

И замер вдруг над степью ветровой...

Что телу дашь —

Расстанется с тобою,

Что дашь душе —

Останется с тобой.

 

Постигнешь сердцем, выстрадав судьбою

Один закон, великий и простой:

Все, что берешь,

Расстанется с тобою,

Все, что отдашь,

Останется с тобой,

 

* * *

Зажми нечаянную боль,

Отбрасывая дрожь:

Чем больше сделано тобой,

Тем больше ты живешь.

 

Смятение преодолей,

Доверившись друзьям:

Чем больше ценишь ты людей,

Тем больше стоишь сам.

 

Чужую сглаживая боль,

Отбросивший расчет,

Чем больше жертвуешь собой,

Тем больше защищен.

 

* * *

Больше слез, чем воды, утекло

С той поры, как в пути крутом

Одному человеку я сделал зло

И позабыл о том.

 

И легче, чем птицы роняют перо

Иль воздух вбирают ртом,

Человеку другому я сделал добро

И позабыл о том...

 

Но только жизнь забыть не дала

О зле и добре моем:

Как бумеранги, мои дела

Вернулись добром и злом.

 

* * *

Ты у фантазии во власти,

Как будто в воздухе паришь.

Я знаю, ты не так уж счастлив,

Как всем об этом говоришь.

 

Но в убежденности — спасенье

От угрожающих невзгод.

Ты счастьем делишься со всеми,

И счастье, чувствую, растет...

 

Быть может, правда, что в ненастье

Среди нахмурившихся дней

Воображаемое счастье

Всех долговечней и светлей.

 

Упорство

Метель свистит,

Метель гудит,

Как от пожара,

Лес трещит.

И день и ночь

Над высью круч,

Как дыма клочья,

Стаи туч.

Само дыхание земли

Морозы ранние сожгли.

 

В снегах село

Белым-бело,

Дома до крыши замело,

Стоят сугробами дома,

Повисла льдышкою

Луна,

Мороз пронзает

Высоту,

Птиц подсекает

На лету.

 

Как пепел, вьется,

Вьется снег,

Но не сдается

Человек!

Бураном с ног

Его собьет,

Но он с дороги

Не свернет.

 

* * *

Как в том, что Путь мерцает Млечный,

Порою в темных тучах кроясь,

Я убеждаюсь в том, что вечны

Благоговенье,

Стыд

И совесть.

 

От взгляда звезд

Куда я денусь!..

Обнял тебя, не суесловя...

Я свято верю в неизменность

Добра, рожденного любовью.

 

Учусь при звездном млечном свете,

Перед тобой благоговея,

Не помышляя о бессмертье,

Быть вечным

В каждое мгновенье.

 

* * *

Ты захотел избавиться от боли,

От суеты,

От гордости пустой?..

Молчи о доброте,

Проявленной тобою,

Припомни зло,

Свершенное тобой.

 

Покуда ты

Подняться хочешь выше,

Покуда голос чести

Не умолк,

Молчи о должниках,

Тебе не уплативших,

Припомни свой

Невыплаченный долг.

 

* * *

Так поднимись над этим бытом,

Сдержись и сердце обуздай,

Не мсти, потворствуя обидам,

И злом за зло не воздавай.

 

Что может ненависть ответить?

Она бы все с пути смела!

Зло не уменьшится на свете,

Когда к нему прибавишь зла,

 

Ты моему не веришь слову,

Ты мечешь молнию и гром.

Но повернись навстречу злому

И отомсти ему добром.

 

И с удивлением заметишь,

Хоть это, может быть, старо:

Зло уменьшается на свете,

Коль прибавляется добро.

 

* * *

В свой точный час,

Распарывая вены,

За все то зло,

Что было свершено,

Возмездие воздаст!

И — непременно,

Пусть через годы,

Грянет — все равно.

 

Как будто ты

На льду застигнут тонком,

А под тобой вина,

Как глубина...

И если не тебе —

Твоим потомкам

Оно воздаст

Жестоко и сполна.

 

Зло

Размашисто маршировало

Сквозь затаенность городов,

И свастика провозглашала:

— Бей коммунистов! Бей жидов!

 

Утробой сытой розовея,

Сжигая нации живьем,

Оно выращивало зверя

В любом сообщнике своем.

 

Оно стремительно и слепо

Ожесточает гневный век...

Но неужели зло бессмертно,

Как ты, бессмертный человек?!

 

* * *

Душою поднимись над бытом,

Сдержись и сердце обуздай.

Не мсти, потворствуя обидам,

И злом на зло не воздавай.

 

Будь перед совестью в ответе

За все раздумья и дела.

Зло не уменьшится на свете,

Когда к нему прибавишь зла.

 

Ты моему не веришь слову,

Ты мечешь молнию и гром.

Но повернись навстречу злому

И отомсти ему добром.

 

И с удивлением заметишь,

Хоть это, может быть, старо:

Зло уменьшается на свете,

Коль прибавляется добро.

 

Совесть

Как простого зерна невесомость

Встанет стеблем, на счастье жнеца,

Так и на ноги ставит нас совесть,

На добро наставляет сердца.

 

Пусть душа стебельком задрожала,

Суховеями потрясена,

Не поддерживает державно

Возмужалую волю она

 

Совесть, совесть — она животворна,

И с тобою она до конца,

Чтобы колоса зрелые зерна,

Как поля, засевали сердца.

 

* * *

Совесть чиста,

Но уснуть не могу.

Совесть чиста,

Но я словно в долгу.

Совесть чиста,

Но всю ночь напролет

Мне темнота

Отдохнуть не дает.

 

Будто бы с гор,

Из грядущего дня

Кто-то в упор

Все глядит на меня.

Чую вину

Неспроста, неспроста...

Но — почему,

Если совесть чиста!

 

* * *

Не часто ли так искренне, товарищ,

В чужую ты вторгаешься семью:

Намеками двусмысленными ставишь

Под подозренье нравственность мою.

 

Ты позвонил мне в полдень:

— А вчера-то...

Где пропадал, признайся, старина!

И за полночь вернулся. Поздновато

Гуляешь...

Что подумает жена?

 

Потом жене звонил ты:

— Как, мол, хочешь,

А я б вопрос влепил ему прямой...

Подумать, муженек твой до полночи

И носа не показывал домой.

 

А я шучу,

Хоть злиться я умею!

Что знаешь ты?

И как отвечу я,

Что в мире нет советчика мудрее

И нет шпиона зорче и хитрее,

Нет палача бессонного страшнее,

Чем совесть неотступная моя!

 

* * *

Поезд шел под уклон,

И за стуком колес

Разговора за стенкой

Не мог я расслышать.

В чем-то каялся он,

Это было всерьез,

А она отвечала

Все тише и тише.

 

Чуть не плакал

Среди незнакомых людей,

В зябкой полночи стон

Все больнее, все ближе...

А не так ли

Пред совестью каюсь своей,

Но вся жизнь — под уклон,

И никто не услышит.

 

* * *

В струну невзгоды душу растянули,

И каждый звук

Вонзается как гвоздь:

На кухне в мойке звякнула

Кастрюля,

А что-то вдруг

В груди оборвалось.

 

* * *

Руки, и голоса, и взгляда,

Разгневанный, не поднимай:

Не возвращается обратно

Прорвавшееся через край.

 

А губы вмиг окаменели,

В душе немеющей — черно...

О, ничего не делай в гневе,

Не делай в гневе ничего.

 

С какою горечью и в этом

Я убеждался в час беды:

Как нет во тьме ночной просвета,

Так нет и в гневе правоты.

 

* * *

Во мгле пристрелянных траншей

Под канонады нарастание

Я понял, что всего страшней

Опасности — на расстоянии.

 

На бруствере в жестокий час

Я понял вдруг душой разведчика,

Что храбрости хватает в нас

И что бояться в жизни нечего.

 

С годами понял, как тверда

Готовность к бою,

К одиночеству.

И никогда,

И никогда,

И никогда она не кончится.

 

Но вновь мне выдержка нужна

Перед ударом, перед натиском:

Вновь неожиданно страшна

Неблагодарность, как предательство.

 

Мы все зависим друг от друга

Мы все зависим друг от друга,

Как от дорог зависят тропы,

Как от обиды скрытый ропот

И как бессилие от злобы —

Мы все зависим друг от друга,

Как зависть тайная от лести

И как от города предместье,

И как отходчивость от мести,

Мы все зависим друг от друга.

 

Мы все зависим друг от друга,

Как вьюга от степных раздолий,

Как от недуга наша воля,

Как от разлуки сила боли,

Мы все зависим друг от друга —

Как ожиданье от свиданья

И как от нежности признанье,

И как любовь от состраданья —

Мы все зависим друг от друга.

 

Мы все зависим друг от друга,

Как от ручьев река зависит,

Как молодость от бескорыстья,

Как от корней зависят листья,

Мы все зависим друг от друга,

Как ярость взлета от падений,

Как подвиги от преступлений,

Как благодарность от забвенья,

Мы все зависим друг от друга.

 

Испытание

А. Хаславскому

 

Вовеки чувство братства не утонет,

Его не погасить и не отнять.

Наш друг ни разу не был в этом доме,

Но все же здесь присутствует опять.

 

Как будто смотрит добрыми глазами,

Хотя попал в жестокий переплет,

Как будто бы сидит он вместе с нами

И говорит, и шутит, и поет.

 

А времени холодное оружье

Неумолимое за часом час

На преданность, на мужество, на дружбу

Разлукою испытывает нас.

 

Пусть отношусь к разлуке словно к бездне, —

Преодолеем все за пядью пядь.

И друг наш будет, будет с нами вместе

Петь, говорить, смеяться и страдать.

 

* * *

Так встречать бы невзгоды,

Не дрогнув,

Как встречают в солдатском строю,

Чтоб твоя,

Чуть родившись,

Тревога

Превращалась в тревогу мою,

 

Чтобы в век, что враждою изломан,

Становились мы оба сильней,

Понимая друг друга

Без слова,

Без движения глаз и бровей,

 

Чтоб союз наш вовеки не рухнул,

Чтоб не стали,

Хоть счастье пророчь,

Позывные, летящие к другу,

Позывными, летящими в ночь.

 

* * *

Доверимся спасительности братства,

Сломившего отчаяния тьму.

Но, если будешь ты меня бояться,

Наверное, и жить мне ни к чему.

 

Откройся весь бесстрашно и подробно:

Моя рука солдатская тверда.

Но, за себя сражаясь,

Я бы дрогнул,

А за тебя —

Не дрогну никогда.

 

Помощь

Г. Г. Попову

 

Нелегко в неудаче признаться,

Нелегко и лукавить в ответ...

Улыбаться, бодриться, смеяться

У меня настроения нет.

И не сказано больше ни слова,

И с тобою проститься не прочь,

Но спешишь на выручку снова:

— Может, чем-нибудь надо помочь?!

 

И всего до конца не упомнишь,

Но за все благодарен вдвойне.

Раньше, чем позову я на помощь,

Ты на помощь приходишь ко мне.

Бескорыстно меня выручаешь,

Будь рассвет, или день, или ночь.

Ты свое плечо подставляешь:

— Может, чем-нибудь надо помочь?!

 

Может быть, оттого так нежданно

Что-то снова почувствовал я.

И, хотя открываться не стану,

Боль чужая — почти как своя.

Драгоценных минут не теряя,

Я тебе подражаю точь-в-точь.

И слова я твои повторяю:

— Может, чем-нибудь надо помочь.

 

Полминуты

Я предал друга...

Днями и ночами

Я мучаюсь:

Он был мне побратим...

Нет, кажется, остались мы друзьями,

И я как будто честен перед ним.

 

Его перед другими не ославил,

И не разбил нечаянно семью,

И раненого в поле не оставил,

И за него не спрятался в бою,

 

Не покидал его в часы недуга,

Лукавою улыбкой не встречал,

Не предавал...

И все же предал друга,

Когда я полминуты промолчал.

 

* * *

Ты, думаю, запомнил бой:

Как друг тебя прикрыл собой,

Как выручал тебя не раз

Наперекор судьбе...

Но если позабудешь вдруг,

Как спас тебя от смерти друг,

Ты это вспомнишь в смертный час

И не простишь себе.

 

* * *

Набегают косматые тени

На глаза...

И подумалось мне:

Ожидают враги нападенья,

И сердца их в надежной броне.

 

Сердце друга!

Я сбился со счета,

Сколько раз, не жалея огня,

Так доверчиво, незащищенно

Открывалось оно для меня!

 

Сколько раз!

Сразу выплеснув ругань,

Никогда не умел я понять:

Как я самого близкого друга

Всех больнее обидел опять.

 

И не спится.

И горько, пустынно,

Смутно мне, и в раскаянье врос,

Словно мирно уснувшего сына

Ночью выгнал я вдруг на мороз.

 

* * *

Быть может, это случай спас...

Но я-то видел в бездне боя:

От пули вражеской

Не раз

Он заслонял тебя

Собою.

 

И вдруг

Что было

Все — на слом!..

Но как ты с совестью поладишь?

Ведь если другу платишь злом,

То чем же ты врагу отплатишь!

 

Потеря

Терял я деньги —

Возвратить старался...

Терял на нежность женскую права,

Любовь терял

И от нее терялся,

И кровь терял —

Кружилась голова.

Меня с пути сворачивала вьюга,

Меня метели пеленали туго,

Я боль одолевал и шел упруго,

И горе отвергал,

Хоть падал ниц...

Но потерял я на границе

Друга —

И нету горю моему границ.

 

Товарищу

Твой шепоток не слышится за дверью—

Полуночи не шелохнется тишь.

Но как неодолимо надо верить

В того,

Кому такое говоришь.

 

Пытаясь скрыть невольное волненье,

Удерживая стон едва-едва,

Кому ты шлешь такие обвиненья,

Такие беспощадные слова?!

 

Не пощадил и древнюю столицу,

И угловатость новых городов.

Так только тот обрушиться решится,

Кто за нее

На смерть пойти готов.

 

Не так ли, не промолвив: «Дорогая»,

Кляня свое нелегкое житье,

Единственную милую ругает,

Кто дня прожить не может без нее.

 

А разве не влюблен ты в эту землю?

А разве жить сумеешь без нее?

А разве,

Смерть

За жизнь ее приемля,

Не ты предпочитал небытие?

 

И молодость перечеркнули шрамы,

Огнем воспоминания слепя...

Но разве

Ныне,

Молча и упрямо,

Не ты ей отдаешь

Всего себя?

 

Произноси с суровостью солдата

Свой приговор:

Ты побывал в бою...

Пусть упрекнешь,

Но, если будет надо,

Не ты ей разве

Жизнь отдашь

Свою?!

 

* * *

Поднимавший солдат в штыковую,

Приводивший не раз «языка»,

На собрании, словно тоскуя,

Он вздыхает, сутулясь слегка.

 

Он и танк подорвал из траншеи,

А сейчас вот уткнулся в тетрадь.

Видно, встать на собранье страшнее,

Чем в атаке с оружием встать.

 

Что он вычитал в этой тетради!

Что он пишет в ней наискосок!

Отчего, даже слова не тратя,

Потирает устало висок!

 

Отчего и не спорит, хоть может,

Или не было вовсе обид!

В коридоре и то осторожно

С сослуживцами он говорит.

 

Но в глубинах погасшего взгляда

Виден неистребимый запал.

Просто он испугался когда-то,

И испуг осторожностью стал.

 

* * *

Какая прыть!

Постой, постой!

И, как слепой,

Не лезь из кожи:

Ты хочешь быть

Самим собой.

Но быть самим собой

Не можешь.

 

Слепя улыбкой,

Засиял...

Остынь, остынь!

Ведь все впустую:

Хотя с себя

Личину снял,

Как личность ты

Не существуешь...

 

* * *

Синь высоты...

Не к месту разговоры.

Мы с облаком студеным наравне.

Впервые ты

Идешь со мною в горы,

Присматриваясь исподволь ко мне.

 

Оберегая руки на морозе,

Хотя тебя я в этом не виню,

В костер и ветки малой не подбросив,

Согреться первым тянешься к огню.

 

Разламывая мякоть каравая,

Ты половину большую берешь.

От мяса цепких глаз не отрывая,

Мне острием протягиваешь нож.

 

Ты на привале,

Заслонясь от ветра

Моею неширокою спиной,

Сказал:

«Пошел бы я с тобой в разведку...»

 

Но не спросил:

Пойду ли я с тобой.

 

* * *

Мертва сплошная ложь,

И злость, и фальшь пустая,

Мертвы твои глаза,

Слова твои мертвы...

Ты знаешь, что умрешь,

Но ты еще не знаешь,

Что умер ты.

 

* * *

Я обошел твой пьедестал,

Твой бюст...

Да, мы — слепые судьи!

Ведь то, что позою считал,

Все было истинною сутью.

 

И этот тлеющий венок,

Распластанный вчерашним ливнем,

Он — одинок,

Он — мне упрек:

Я был к тебе несправедливым.

 

Казалось мне: ты к славе лез...

Но все исправила могила:

Твои слова, казалось, треск...

А это проповедью было.

 

* * *

Твердость слова — пуля.

Ярость фраз —

Как из пулеметного ствола...

В мертвого стреляешь ты

Сейчас,

Словно смерть с ним счеты не свела.

 

Ну зачем вернулся ты к нему!

Так ведь и легко продешевить:

Убивать убитых ни к чему,

Если их не хочешь оживить.

 

* * *

Клянутся честью и клянут

За кровь утрат былых...

Живые мертвых тащат в суд,

А мертвые — живых.

 

Тот лгал! Тот истину сказал!

А тот гордец пустой!..

Но есть особый трибунал —

Истории самой!

 

Ему положено вершить

Судеб круговорот:

Кто из умерших будет жить,

Кто из живых умрет.

 

Чудаки

Я люблю сумасшедших людей,

Обладающих дерзостью птицы,

Торопящихся мигом взлететь,

Не боящихся насмерть разбиться.

 

Я люблю чудака, что влюблен

В голос женщины, в звезды, в идею,

Чудака, что отдаст миллион,

Миллиона того не имея.

 

Я люблю сумасшедших людей,

Посвящающих годы мгновеньям,

Чтобы стало планете светлей,

Чтобы ветер свободы повеял.

 

Я люблю их слова — невпопад,

Но внушает надежду повсюду

Бескорыстный доверчивый взгляд

Чудаков, сотворяющих чудо.

 

* * *

Никто не видит,

Как слеза и ранит,

И выжигает грустные глаза.

Никто не слышит,

Как рассветной ранью

Срывается тяжелая слеза —

 

Слеза смятенья, слабости, обиды,

Слеза презренных муторных ночей,

Слеза сомненья, ярости открытой,

Слеза бессильной верности твоей.

 

Не слышит мир и вздоха неудачи,

Не слышит мир, что свет тебе не мил,

Не слышит мир, как одиноко плачешь...

 

А слышишь ли ты сам,

Как плачет мир!..

 

Зернышко Земли

Вблизи Луны, таинственно печальной,

Вдали от нас,

В космической дали,

Из колоса ракеты колоссальной

Ты выскользнуло,

Зернышко Земли.

 

Не верится,

Что вправду это вышло,

Что зернышко

Доверчиво,

Светло,

Как и к груди Земли,

Почти неслышно,

К груди Луны

Прижаться ты смогло.

 

* * *

Да, сквозь туман, как сквозь усталость

Была земля едва видна:

Похолоделой представлялась,

Казалась сумрачной она.

 

К ней из-под облачного края

К неясной, будто бы к судьбе,

Шагали, скалы попирая,

Позабывая о себе...

 

Лучи рассветные проснулись,

Насквозь колонну просекли,

И тени бледные коснулись

Непробудившейся земли.

 

Даруя счастье, а не милость,

С бойцами молодость деля,

Травою пышной расстелилась,

Тепла июльская земля.

 

Она пшеницей пировала,

Она зарницею светла,

Она границу перевала

Нам для привала отдала.

 

И постигал я благодарно,

Что, бескорыстия полна,

Земля тепла и светозарна,

Как будто женщина она.

 

* * *

В колокольчике таится перелив колоколов,

Спит полнощная зарница в зорях дремлющих цветов,

В предрассветную зарницу окунулась тишина

И в росинке, и в росинке — вся Россия мне видна.

 

В ней сияет даль без края, соловьиные леса

В ней загадочно мерцают майской радуги глаза,

И озёра чистой синью напоила глубина,

И в росинке, и в росинке — вся Россия мне видна.

 

Так в минуте — видим годы, и хлеба — в зерне одном,

Сердце доброго народа, в сердце друга узнаём.

И звенит в душе незримо напряжённая струна,

И в росинке, и в росинке — вся Россия мне видна!

 

* * *

Мир звуков неисследованных вкраплен

В поющий день

Стозвонно и тепло...

О, как звучит

Сорвавшаяся капля,

Летящий лист,

Озерное стекло!

 

Звучит заря над Припятью, и — запах

Полыни,

И — робеющий дымок...

Видать, не зря

То чувствую внезапно,

Чего доныне

Чувствовать не мог.

 

И пойма отзывается,

Седая

Росинка зазвенела на лугу.

И понял то,

Чего не понимаю,

И то смогу,

Чего я не могу.

 

Семь нот выводят новенькие грабли,

Сгребая травы...

От любви светло

Я сам звучу,

Как сорванная капля,

Летящий лист,

Озерное стекло.

 

Книги

В. Татаринову

 

Омывают осенние ливни,

Открывают просторы вдали...

Переменчивы и многолики

Книги моря

И книги земли.

 

Переплетом туманные зори

Распахнулись

В пути пред тобой,

И страницы открытого моря

Первозданной сквозят глубиной.

 

Отражая чернильные тучи,

Подступает мерцание дна...

И тебя от покоя отучит

И над кручей

Возвысит волна.

 

Ты оттенки ее интонаций

Повторяешь, припомнив прибой,

Чтоб, как море,

Достойно меняться

И всегда оставаться собой.

 

На земле,

Посвящая в науку,

Одаряя богатством равнин,

Загорятся

Заглавные буквы

Задушевного братства

Рябин.

 

Чтобы силы твои не скудели,

Ты постигнешь,

В пути распрямясь,

Изумрудную клинопись елей

И дубов золотистую вязь.

 

И на поле зеленом-зеленом

Просветленные строки берез

Переполнят звучаньем влюбленным —

Верой в то, что еще не сбылось.

 

Ты услышишь

Признания ветра,

Ты увидишь

Эпический труд,

Где поэмами

Нашего века

Новостройки

Державно встают.

 

* * *

Мне муравьиное нужно терпенье

И полноводье криниц,

Стойкость деревьев, чуткость растений

И жизнерадостность птиц,

Чтобы со мной породниться хотели

В этот затравленный век

Жертвенность снега, подвиг капели,

Целенаправленность рек,

Чтобы не ведать в беде озлобленья,

Чтобы ко мне перешли

Вечная щедрость и обновленье,

И бескорыстье Земли.

 

* * *

В. Татаринову

 

Солнце выкупаться радо

В росах утренней травы.

Льется эхо водопада,

Вьется эхо синевы.

 

Песней душу населяют,

Выручают из беды,

Окрыляют, исцеляют

Птицы, рощи и цветы.

 

Дождь в солнечный день

В. Татаринову

 

Как струны золотые,

Цветы полей.

И струи дождевые

Светлей лучей.

 

Земля не замечает

Счастливых слез,

Вошли в нее лучами

Стволы берез.

 

Стволы в поющей сини

Среди полей

Под струями прямыми

Еще прямей.

 

* * *

Дремлет звезда

На горной сосне

И вздрагивает во сне,

Озябла, а облаком

Укрыться не хочет.

 

* * *

Над пролетающей Россией,

Меня одаривая силой

И необъятностью своей,

Росли, обласканные синью,

Тычинки солнечных лучей.

 

Моими крыльями не смято,

Дыша неведомостью сада,

Который мне едва знаком,

Живое небо благодатно

Всходило радостным цветком.

 

* * *

Ясна земля безусая,

На горку месяц влез,

Заря врастает русая

В черноволосый лес.

 

У речки независимо,

Росой осветлена,

Поблескивает лысина

Кривого валуна.

 

Ему в лицо каленое,

Чиста и молода,

Смеется обновленная,

Студеная вода.

 

Берега

Затуманилась тайга,

Мглы не превозмочь...

Каменные берега

Разлучила ночь.

 

Пробираясь по воде,

Реку что есть сил,

Словно страхом, в темноте

Ветер ознобил.

 

Правый берег зашуршал:

«Отзовись-ка мне!..»

Но как будто бы пропал

Левый в тишине.

 

Берега совсем одни

Стынут на ветру,

А увидятся они

Только поутру.

 

* * *

Рядом, где гнутся растенья,

Где мне поворот незнаком,

Где пуща, солнцем окрашенная,

Вздохнула точно спросонок, —

Взглядом коснуться оленей,

Услышать, как мать языком

Моет и охорашивает

Зыбкого олененка.

 

Чуткие ноздри колышет

Дыхание над травой,

Над бабочкою непуганой,

Над процветанием лета.

Даже пытаюсь услышать,

Как радостно сердце его

Нетерпеливо выстукивает

Ритм тишины и света.

 

Сам я дышу осторожно,

Неслышно и как-то легко,

Долго слежу за вороном,

Снижающимся в отдаленье.

И неужели возможны

Здесь и насилье, и зло,

Здесь, где и смолкшие шорохи

Кажутся оскорбленьем?

 

* * *

Туман парящий обволок

Бледнеющую вишню.

Звезды дрожащий лепесток

На ветке неподвижной.

 

Луны неровной борозда —

Померкшее сиянье,

И море — будто бы звезда,

Ослепшая в тумане.

 

Черноморский этюд

Около моря в преддверии лета

Там, где зари порыжелый шафран,

Ракушек древние минареты

Ждут запоздалых своих прихожан.

 

К морю шагаю, верой утешусь

В скорую встречу у гротов седых,

Чтобы молиться на юную свежесть

Гордых безбожных улыбок твоих.

 

И на прибоя шнурке белоснежном

В думах о волнах мелькающих дней,

Как мусульманин, море неспешно

Перебирает четки камней.

 

* * *

Море, под вьюгой выстояв,

Холодом налито:

Запахивает волнистое

Замшевое пальто.

И, на мороз сердитое,

Чтоб застегнуться плотней,

Петли пены накидывает

На пуговицы камней.

 

* * *

Блеснул и сгинул огонек

И снова с темнотою спорит.

«Куда летишь ты, светлячок?

Ведь это море, это море!»

А он то вбок, то вверх, то вниз,

Наверно, мечется в истоме.

«Скорей вернись! Скорей вернись!

Ты там утонешь, ты утонешь!»

 

Вокруг чужая темнота,

Но о себе уже не помню.

Бросаюсь к берегу, туда,

Где плещут волны, плещут волны.

Его я снял с плеча волны,

Прикрыл его скорей ладонью.

А светлячку ну хоть бы хны:

Он словно дома, словно дома.

 

В руке как будто рассвело:

Вот разглядеть его сумею.

Я чувствую его тепло:

Он все теплее, все теплее.

Ему сейчас не жаль огня,

Совсем не жаль в ночном раздолье,

Как будто бы он спас меня —

И так доволен, так доволен!..

 

* * *

Литой утес войною снижен,

Обрублен взрывом на века...

В образовавшиеся ниши

Заглядывают облака.

 

И даже солнце, приземляясь,

В ущелье голову кладет.

Гуляка-ветер, изумляясь,

Приятеля не узнает.

 

И старый самолет почтовый,

Утес завидев на лету,

Как будто бы в насмешку, снова

Наращивает высоту.

 

Но что все это для утеса!

И не к такому он привык.

Он вражьей бомбой срезан косо,

Он — каменный,

Он — фронтовик.

 

Осторожность

Мох вокруг ручья,

Словно скатерть плюшевая...

Забулдыга ручей

Под хмелинкою днем...

Говорит, говорит,

Холодок обнаруживая,

И на солнце горит огнем.

 

Что-то булькая

Фляге, обтянутой кожею,

Он двоит отраженье мое

И дробит:

Говорит, говорит,

И твоей осторожною,

Как тогда на прощанье,

Улыбкой блестит.

 

То хандрит, то смешит он

Струною ласковою,

То нежданной тоской

Налита струя...

Говорит, говорит,

Ничего не высказывая

И свое про себя тая.

 

Первый снег

Вы сбегаете вниз по ступеням,

Как по клавишам:

Сердце поет.

Легкость вашей походки весенней

Издалека зима узнает.

 

Взгляд зимы удивительно синий,

Брови вьюгою занесены,

Кружевами воздушными иней

Оторочил дубленку зимы.

 

Долетаю дыханием неба,

Обнимаю молчаньем высот

И желаю вам первого снега

Днем и ночью — всю жизнь напролет.

 

В холодном феврале

На студеном рассвете,

На пригорке крутом

Оголенные ветки

Облицованы льдом.

 

Эти ветки, все ниже

Наклонясь поутру,

Бьются льдышкой о льдышку

На февральском ветру.

 

Слюдяными слезами

Проступает печаль:

Ледяными тисками

Зажимает февраль.

 

Неужели раздавит

Или выдавит стон?..

Но несется хрустальный

Переливчатый звон.

 

Весенние звуки

Едва-едва расступятся

Снега и облака,

Едва-едва распутица

Пожалует в луга,

Качая мягче прежнего

Рассвета колыбель,

Щебечет безмятежная

И нежная капель.

 

В березовую рощицу

Нагрянули грачи,

И в лужицах полощутся

Багряные лучи.

Надеждой возрождения

Планету окрыля,

Лучится по-весеннему

Созвездие Кремля.

 

Над площадью раздольною,

Над листьями знамен,

Часы на Спасской пролили

Капели перезвон.

И звуки обновления

В поля издалека

Цветению весеннему

Несет Москва-река.

 

И солнце будто новое

У старых берегов

До блеска отшлифовано

Бархоткой ивняков.

И жаворонок искрою

Взвивается в зенит,

И чистой, золотистою

Мелодией звенит.

Раздаривая золото

Лазоревых высот,

Как жаворонок, молодо

И солнце нам поет.

 

Ранний март

Уже ручей оврагу снится.

И звоном утро теребя,

Легкоголосая синица

Перепевает воробья.

 

Сороки парами хмельными

К полянам «взяли курс прямой»

И вертолетами лесными

Застрекотали над зимой.

 

Хотя в тени до сроку тихо

И не прорезался ручей,

Зима линяет, как зайчиха,

И удирает от лучей.

 

Но где-то в сердце остается,

И беззащитна, и проста,

Ее запуганная солнцем

Торжественная чистота.

 

* * *

Вдали стозвонны, как впервые

Курлы горнистов-журавлей,

Легли погоны полевые

На плечи утренних полей.

 

Сквозь перелески

Силой вещей

Во славу песенной страны

Значком гвардейским

Солнце блещет

На гимнастерке у весны.

 

А по душе ей

Отсвет дивный

Как бы струящейся смолы —

И голос турбореактивный

Уже трудящейся пчелы.

 

* * *

Еще три дня тому назад,

Еще всего два дня,

Еще вчера

Цветущий сад

Светился, весело крылат,

И окрылял меня.

 

Но опадают лепестки

И яблони — тусклей,

Цветы опавшие легки

И по течению реки

Плывут, как тени дней.

 

Уносит Неман

Дни весны —

Уносит лепестки,

И ветви,

Будто бы весы

Немой опавшей новизны,

Темнеют от тоски.

 

Осень в Беловежской пуще

Все опустело напрочь.

Словно горло.

Темнеет выгиб просеки лесной.

Береза длани белые простерла,

Беззвучный мох пружинит подо мной.

 

И перелетной стаи в позолоте

Рождается мелодия, скользя.

Ведь песням, возникающим в полете,

Не верить, не внимать никак нельзя,

 

За тыщи верст от твоего порога

Похрустывает льдинами весна...

Но разве утоляется немного

Боль оттого, что понята она?..

 

Осенние пожары погасила

Ночь удлиняющаяся.

В тени,

Сгущающейся засветло,

Не в силах

Леса понять, что брошены они.

 

И саженцы совсем как дети, гнутся,

Сломает ветер их некрепкий ряд.

А, может быть, они весной проснутся

И в перелетных песнях зазвенят.

 

Свинцовы росы,

Прозябает воздух.

Наслаиваются, невысоки,

Наросты на березах,

Точно гнезда

Целительного сока и тоски.

 

Клены

Вдоль осенней земли,

Желтизною объятой,

Возрожденье зари,

Наважденье заката.

Переливом огня,

На ветру наклоненном,

Освещают меня

Раскаленные клены.

 

Эти листья, летя

На прощанье к порогу,

Для меня и тебя

Обагряли дорогу.

И дрожала ладонь,

Дожидаясь ответа,

Или клена огонь

Колебался от ветра...

 

Этой вспышки заря,

Это яркое пламя

Освещает не зря

Опаленную память,

Освещает и сны,

И шифровку ответа,

И отвагу весны,

И уверенность лета.

 

И души никогда,

Даже полночью грозной,

Не завьюжат снега,

Не застудят морозы.

Обнимают, маня,

Полыхая бессонно,

Согревают меня

Раскаленные клены.

 

Полярная берёза

Она чиста,

Крепка и узловата,

Ее листва,

Как крапинки заката.

Став на гранит

Приморского откоса,

Как сталь, звенит

Полярная берёза.

 

Тая озноб,

Живёт над валунами,

Как перископ

Над пенными волнами.

И в седине

Сквозь долгие морозы

Плывёт к весне

Полярная берёза.

 

Когда война

Десантников косила,

Собой она

Солдата заслонила.

Осколок тот

Сквозь годы и сквозь грозы

В груди несёт

Полярная берёза.

 

Во мгле ночей

Над морем рядом с нею

Нам и теплей,

И прошлое виднее:

Как тем бойцам,

Что дрались у откоса,

Кивает нам

Полярная берёза.

 

* * *

Скала... Обрыв... Зиянье моря.

Томительная крутизна...

Вцепилась насмерть в кромку взгорья

Как бы гранитная сосна.

 

В пятнистых отблесках заката,

Как будто в сполохах огней,

Темны, бугристы, узловаты

Нагие мускулы корней.

 

И, шторму дикому не внемля,

Как на войне упрямый дзот,

Они поддерживают землю

И точно держат горизонт.

 

* * *

Неутомимая, прямая,

Оправив вечную шинель,

Парад снежинок принимая,

Стоит подтянутая ель.

 

О когти леса обрезаясь,

Топорща бледные усы,

В кусты шарахается заяц

От настигающей лисы.

 

Вот-вот он с жизнью распростится,

Последний миг! Но тут — держись! —

На плечи прыгнувшей лисицы

Низверглась яростная рысь.

 

И снег попахивает кровью,

Но не познавшие беды

Снежинки чистые укроют

Побагровевшие следы.

 

И среди ночи, схваток полной,

На грани мира и войны

Ель неподвижна и безмолвна,

Как пограничник тишины.

 

* * *

Нелегко с приближением вечера

Эти строки стволов разобрать:

Роща наскоро ливнем расчерчена,

Как в косую линейку тетрадь.

 

Вот чернильной причудливой роздымью

Туча буквы осин обвела...

И почудилась ива

Березою

И плакучей березой —

Ветла.

 

Перья молний прерывисто начали

Перечеркивать рощу вдали:

Все опять переписано

Начерно,

Как история нашей земли.

 

* * *

Ива к озерной воде склонена,

После грозы хорошея...

Знает ли ива,

Что это она

Ловит свое отраженье!?!

 

Влажные листья в прохладной тени

Тронула краска заката...

Знают ли капли,

Что это они

Озером были когда-то!

 

Ива склонилась над зыбким стеклом

К ряби, правдивой и ложной...

Знает ли ива,

Что всю целиком

Видеть себя невозможно!..

 

* * *

Над расщелиной, возле откоса,

Что над речкою крут,

Словно пряди тумана, березы

Из тумана плывут.

 

Как виденья, над пилами брезжут,

Над чубами ребят,

Над лежневкой вдоль просеки свежей,

Где их сестры рябят,

 

Над рекой, потрясенные, реют

В быстрине ветерка...

Первый слой — это кроны деревьев,

А второй — облака.

 

Третий слой над грядою таежной

Словно в хлопок одет:

Это их белизну осторожно

Продолжает рассвет.

 

И сквозит над расщелиной узкой

Небо, словно в дыму...

Так красиво!..

А больно и грустно —

Не понять почему.

 

* * *

Стволы березовые розовы,

Певучи на заре...

А к полдню молодняк березовый

В текучем серебре.

 

Под вечер кажется, что деревце —

Голубоватый дым:

С ним туча медленная делится

Оттенком голубым.

 

Закатным золотом окрашенный,

Промчавшись над рекой,

Вернется самосвал оранжевый,

Груженный синевой.

 

И вот луны блестящей пленницы —

Березы, точно днем,

Сквозь абажур коры засветятся

Неоновым огнем.

 

И в звездах весь под звездной млечностью,

Охваченный тайгой,

Стихает, рощицей подсвеченный,

Поселок над рекой.

 

* * *

С достоинством,

Не чувствуя мороза,

Свою осознавая красоту,

Увенчанная старостью

Береза

Достаивает век

На холоду.

 

И браво,

Хоть поношенный,

Но твердый,

Встал у развилки

Каменных дорог

Ветрами и прохожими

Потертый,

Зеленоватый

Замшевый сапог.

 

Сирень на севере

Вьюга — июньской ночью,

В теплом пальто мне — зябко.

Ссутуливаясь, шагаем

К выходу... Темнота.

Снега чумазые клочья

У самолетного трапа.

Воротником поднимает

Снегов песцы Воркута.

 

Женщина по ступеням,

Бережно, как с ребенком,

Сжалась, бежит скорее

В двух шагах — позади, —

Букет дрожащей сирени

В газете, словно в пеленке,

Баюкает, нежит, грея

И прижимая к груди.

 

Щит

У медленно сгорающего клена,

Как бы последней силой налитой,

Самозабвенно грудью опаленной

Прижался лист

К травинке молодой.

 

И, огненными трассами прошитый

Лучей последних,

Он посмертно жив,

Не у травы ища своей защиты,

Ее собой от бури защитив.

 

Багульник

В бутылке из-под молока

Веточка багульника

Затылком к стенке прилегла,

Где паук разгуливал.

 

Свободная, она тверда,

Ей совсем не боязно.

Водопроводная вода

Веточке — до пояса.

 

А свет рассеян сквозь стекло,

Толстое и пыльное.

Но по-весеннему тепло

Ей на холодильнике.

 

В пыли среди людских забот

Над хозяйской сумкою

Вдали от сопок расцветет

В коридорном сумраке.

 

* * *

Прожилками прочеркнутый,

Уже предсмертно мглист

За ветку усеченную

Цепляющийся лист.

 

Его и солнце быстрое,

Пробившись меж ветвей,

Поддерживает исподволь

Мизинцами лучей.

 

Не верится, что, старостью

Настигнут на лету,

Подрезанный усталостью,

Забудет высоту.

 

Еще поет и полночью,

Еще блеснет и днем,

Еще живет он солнечным

Невидимым огнем.

 

Цена

Всем весело

Вокруг костра,

Все ярким пламенем

Окрашено...

Но как печальна,

Как остра

Боль веток,

Что сгорают

Заживо!

 

* * *

Тише, слышите: птицы поют,

Переполнены радостью гнезда,

И напевом проклюнулся воздух —

Безыскусных мелодий приют.

 

Тише, слышите: птицы поют

Озаренно, смятенно, росисто.

Выключайте скорее транзистор.

Вы не слышите: птицы поют?!

 

И как вырваться сердцу из пут,

Если спутано сердце покоем...

Как пророки в ночи перед боем,

Предрассветные птицы поют.

 

Птичий базар

Дни напролет

На утесе литом,

Что кайрами штурмом взят,

Птичий базар,

Родильный дом,

И ясли,

И детский сад.

 

На яйцах

Сидят деловито одни,

Ни звука не проронив.

Другие галдят,

Трещоткам сродни,

Ведя малышей на обрыв.

 

Кажется им —

Гогочет прибой

Их гоготанью в лад.

И, косолапя,

Гордясь собой,

Враскачку они

Семенят.

 

С ходу вершится

Неправый суд,

С ходу они, крича,

Бесцеремонно на помощь зовут,

В драку попав сгоряча.

 

Тонкие клювы,

Словно резцы,

Мелькают и тут, и там...

Остерегаются самцы

Высокомерных дам.

 

Гомон и стон

Оглушенной скалы,

Выкрики тысячи пар...

Серые горы

От птиц белы —

В фартуках птичий базар.

 

Хмуро шельмуют наперебой,

Точно продешевив,

Бурей торгуют или зарёй?

Или сбывают прилив?

 

Праздные крылья ввысь увлекло?

С облаком чует родство

Разом взлетающее легко

Торжище иль торжество.

 

* * *

Где цветами избалован

Мир нетронутой земли,

У таежного болота

Танцевали журавли.

 

И, такая щеголиха,

Силу чувствуя свою,

Улыбалась журавлиха,

Наклонялась к журавлю.

 

А журавль, чуть приседая

И зрачком блестя светло,

Журавлихе в такт ступая,

Запрокидывал крыло

 

И с каким-то звуком струнным,

Точно сдерживая стон,

Он к листу тянулся клювом,

Как раздвоенным листом.

 

И казалось, что в полете,

Над молчанием земли,

А совсем не на болоте

Танцевали журавли.

 

Прорыв

В ночи над горною грядою

Гусей увидев перелет,

Мгновенно вскакивая с коек,

В ружье застава не встает.

 

А птицы смелые все ближе,

Как белый стелющийся дым,

На уровне дозорной вышки,

Перед окошком смотровым.

 

И удивительно, и грустно,

Опережая снегопад,

Уже медлительные гуси

В луче прожектора блестят.

 

Прощанья кликами отмечен,

Идет, границу окрылив,

Их беспрепятственный, беспечный

Из тыла нашего прорыв.

 

И необычно, чисто, близко

Сливаются у горных круч

Луч электричества

И жизни

Трепещущий летящий луч.

 

* * *

Затаилось в тайге

Лебединое Озеро,

Засветилось во тьме

Розовеющей просинью.

Золотая вода

Расстилается в трепете —

Прилетают сюда

Нестоящие лебеди.

 

Проплывают в тени,

Как сплетенные лилии,

Замирают они,

Обнимаются крыльями.

Омывает роса

Или чистое озеро,

Только их голоса

Так лучисто доносятся.

 

Пробивается свет,

Темнота раздвигается,

Озаряясь, в ответ

Им душа отзывается.

И сиянием дня

Над мерцанием просини

Одаряет меня

Лебединое Озеро.

 

Лебедь

Сначала неподвижностью опутан,

Но — вскинул клюв,

И — небом вознесен.

Помахивает крыльями,

Как будто

Оцепененье стряхивает он.

 

Торопятся раздробленные воды

Сомкнуться в золотой голубизне,

Чтоб, отразив стремительность полета,

Его хранить в недвижной глубине.

 

Как любит лебедь лихо распластаться

Над вздрогнувшей распластанной водой...

Как неохота капле расставаться

С его крылом,

С нежданной высотой...

 

Прощание с лебедем

Ночь тревожна, весенняя, чуткая...

И над полем, над сенью лесов

В поднебесье нечаянно чудится

Трубный оклик — растерянный зов.

 

Лебедь вытянул голову, выкрикнул,

Будто горло от боли свело.

И, взмахнувший неловкими крыльями,

Разбегается он тяжело.

 

Грузно-грузно уже отрывается,

Вдруг в смятенье кивнув головой.

Грустно-грустно едва поднимается,

Серой тенью плывет надо мной.

 

Под созвездием Малой Медведицы,

Как литых парусов острия,

В лунном свете серебряно светятся

Отчеканенных крыльев края.

 

Он прощается лепетом-возгласом

И со мной, и с весенней землей.

И сливается лебедь со звёздами,

И становится лебедь звездой.

 

Чайка у кромки моря

Она была ещё жива,

Хотя крыла не поднимала,

И жизнь, как пена, убегала,

И чайка горбилась устало:

Она была ещё жива.

 

Она была ещё жива,

Хотя и мгла её слепила,

И стая про неё забыла,

Всё верила: вернутся силы.

Она была ещё жива.

 

Она была ещё жива.

Ждала, прислушивалась чутко,

И в ту последнюю минуту

Ещё надеялась на чудо:

Она была ещё жива.

 

Она была ещё жива,

Ещё тепла в такую стужу,

Мне посылая взгляд потухший…

А вдруг бы мог спасти я душу,

Она была ещё жива.

 

На станции

Пролетает вдоль вагона,

Вдоль задымленных путей

Встрепанный, неугомонный

Станционный воробей.

 

Он чаевничает важно

Крупной каплей дождевой

И закусывает влажной

Крошкой брошенной ржаной.

 

Он вбирает, глаз прищурив,

У лоснящихся путей

С каждой каплей блеск лазури,

С каждой крошкой даль полей.

 

Он в мгновенье остановки

Смотрит на проводника,

Весь в лавсановой спецовке

Паровозного дымка.

 

И без этих глаз веселых,

Что лукавинкой блестят,

Затоскуют новоселы.

Старожилы загрустят.

 

И, составы выгружая,

Неизвестно отчего

Эта станция большая

Опустеет без него.

 

Медвежий островок

Мерцающий стеклянно,

Полог и кособок,

По воле океана

Кочует островок.

 

На нем легко и плавно

Тропинкой ледяной

Шагает косолапый

Полярный часовой.

 

Вчера среди уступов

Блеснул здесь перископ,

И скошенная рубка

Напомнила сугроб.

 

Вчера еще гуляли

Подводники по льду

И мишке выделяли

Пайковую еду.

 

От радости, наверно,

Кивая головой,

Он рыбные консервы

Попробовал впервой.

 

И показался хрупким

Ледок прибрежных троп,

Когда исчезла рубка

И скрылся перископ.

 

Медведь вздыхает кротко,

Не зная почему,

И рубками

Сугробы

Мерещатся ему.

 

Раздробленный осколок

Задумчивых небес

Иль проблеск перископа —

Воды колючий блеск?

 

Плывет в полярном свете,

Печально одинок,

Похожий на медведя,

Забытый островок.

А мишка в непогоду

Обнюхивает лед,

Заглядывает в воду

И всё чего-то ждет.

 

Выстрел

Подхлестнуты выстрелом,

Быстрые,

Метнувшиеся наугад,

Олени — ветвистые призраки,

Снегов не касаясь, летят.

 

Летят, улетают...

Далекие...

Растаяли. Нет и следа...

Так нежность

От первого окрика

Уносится,

И навсегда.

 

* * *

Под снегом ветка вся в иголках,

Взмахнув, вернулась вспять:

Как ловко вскинута двустволка,

Как просто убивать.

 

Охотник ходкий не промешкал,

Ему весь мир не мил:

Он ноги в пуще Беловежской

Оленю подломил.

 

Но, перед гибелью упруги,

Запомнятся тебе

Рога оленя,

Словно руки,

Готовые к борьбе.

 

* * *

Нарушенная лаем тишина...

Тревожность обступающего мраке...

Раздражена и насторожена

Ослепшая от старости собака.

 

Пыль затянула гладь военных карт,

На них уже следы чернеют птичьи.

У старого хозяина инфаркт,

Потом инсульт,

Потом инфаркт вторичный.

 

Что память о сражениях сейчас?

И что ему померкшие медали!

Реаниматоры

в последний раз

Его едва у смерти отстояли.

 

И, вспоминая молодость любви,

Собаку подзывает и вслепую

Он пальцы полумертвые свои

Вновь погружает в шерсть ее седую.

 

Ведь он с собакой этою — с щенком

Вот здесь встречал любимую, бывало,

И женщина топленым молоком

Тщедушную дворняжку ублажала.

 

И теплая, родная теплота

Как будто вмиг былое возвращает.

И сквозь года мерцает чистота,

И наплывает молодость живая.

 

Ночь напролет глядит, глядит во тьму

В тревожность подступающего мрака...

И если он живет,

То потому,

Что все еще жива

Его собака.

 

* * *

Вот в море юном спит безмолвно

Седеющая синева...

Вчера листвы стелились волны,

Сегодня волны, как листва.

 

И соснам здесь теперь не мелко:

Вершины их в подводной мгле.

Вчера в дупло влетала белка,

Сегодня окуни в дупле.

 

И «метеор» скользит к причалу,

На солнце вспыхивает весь...

Вчера здесь прошлое дышало,

Сегодня будущее — здесь.

 

Цели

Сюда то неслышно, то шумно

Путем неудачливым, тяжким

Стремились упрямые шхуны,

Бежали собачьи упряжки.

 

Победы пусть не одержали,

Но как одержимые долго

Летели сюда дирижабли,

Ломились сюда ледоколы.

 

К загадочным этим широтам,

Извечною стужей убитым,

Кружащиеся самолеты

Притянуты словно магнитом,

 

И, словно бы ждут их святыни

В пустыне, бесплодной и ломкой,

На Северном полюсе ныне

Всплывают подводные ледки...

 

И, как альпинисты к вершинам —

Подвластны великому зову,

Как тайной любви одержимы,

Сюда

Прорываются

Снова.

 

Всю жизнь

Пробиваются трассы,

Всю жизнь

Обжигают метели,

Всю жизнь.

И по-прежнему властно

Зовут отдалённые цели.

 

На ветру

Вновь дорога взвивается, мчится,

и слезинки с лица не сотру.

На ветру заостряются лица,

На ветру.

 

Повороты круты и упруги,

Но баранку я вмиг доберу.

На ветру закаляются руки,

На ветру.

 

Обжигает свистящая стужа,

Но с дороги своей не сверну.

На ветру окрыляются души,

На ветру.

 

И на сердце так ясно светает,

Словно бритва срезает кору.

Всё ненужное разом сдувает

На ветру.

 

Остров

Улицы Чкалова и Седова,

И Воронина... Несуетливы

Рядом причалы, где пришвартован

Льдом

Буксир к белизне пролива,

 

Машет пружинистый вьюжный ветер

Флагом над котлованом бугристым...

Даже от имени улиц этих

Веет простором, упорством, риском.

 

Снова дома

Вернулся в комнату свою

И комнату не узнаю:

Мерещатся торосов стены,

Вращающиеся антенны,

Поземки взвихренная пена.

 

И, точно к леднику ледник,

Состыковались полки книг,

Гантели различаю слабо,

А силуэт настольной лампы

Медвежью выставляет лапу.

 

Изнемогая, самолет

Скользнул на океанский лед,

Рулежные дорожки узки,

В снегу по крыши остров грузный

Ко льду метровому приплюснут.

 

Сквозь даль, сквозь тишь, сквозь забытье

«Тревога! — чудится. — В ружье!»

И вскакиваю, и лечу я,

И служба сквозь пургу ночную

Вновь приближается вплотную.

 

Алагез

Кинешься за варежкой —

Влево чуть,

И — тотчас провалишься

В снег по грудь.

Стал.

И, словно с острова,

Нет пути:

На вершину острую

Не взойти.

Точно утопающим —

За откос

Я бросал

Товарищам

Тонкий трос.

Солнцем пропеченные

До кости,

Подползали черные,

Чтоб спасти.

Вовсе не за славою

В белизне

Продолжалось плаванье

К вышине,

Помнятся весенние

Искры гроз,

Великан Армении —

Алагез.

 

Фляга

Мог умыться, мог напиться

У стола:

Из ведра текла водица,

Все текла.

 

Но тропа верблюжья рвется,

Нет пути...

Ни арыка, ни колодца

Не найти...

 

А глаза от жажды слепнут...

Слабость? Ложь!

Все идешь, идешь по следу,

Все идешь.

 

И уже на Копет-Даге

Ты без сил

Капельки цедил из фляги,

Все цедил!..

 

Миражом воды прохладной —

Что за черт! —

Мечется река в барханах

И течет.

 

Вот она, блистая, влага,

Подошла...

Тяжела пустая фляга,

Тяжела.

 

* * *

Небеса накалялись, суровели

Над египетской казнью песков...

Сфинкс ухмылкой верблюжьего профиля

Косо глянул из бездны веков.

 

В зной и в холод упорно и ревностно

Постигая поэзию скал,

Археолог апостолом древности

На верблюжьей тропе возникал.

 

И, как древле апостол, на ослике

Возле пропасти ловко трусил.

Шел пустыней, предгорьем, а после он

Целый мир из руин воскресил.

 

Открывающий храм многоярусный,

Глядя на перламутровый пол,

Сквозь загадку минувшего

Яростно

Он к разгадке грядущего шел.

 

Флегматично орудовал кисточкой

На коленях у стершихся плит,

Словно сам эти статуи выточил,

С болью тысячелетия слит.

 

Время

Скрываясь от полуденного зноя

Под крыши выступающий настил,

Я глиняный дувал подпер спиною.

И каменную твердость

Ощутил.

 

Наверное, податливую мякоть

Притаптывали тяжестью сапог,

Не думая,

Что глина может плакать,

Хоть проступали слезы из-под ног.

 

Тогда любая вмятина послушно

В ее душе была сохранена,

Но от ветров, сапог и полдней душных

Окаменела медленно она.

 

Теперь ее не разобьешь лопатой...

И, опершись о камень,

Я забыл,

Что был он глиной мягкою когда-то,

Как я и сам

Когда-то глиной был.

 

* * *

Под расцветающим крылом

Песчаная коса.

Река мерцающим стволом

Нацелена в леса.

 

И с самолета недалек

Продольный поворот,

Где пулеметной лентой лег

Прямоугольный плот.

 

Вот солнца залп

В рассветный час!

Туда, где все в ночи,

Уже, к мишени ночи мчась,

Трассируют лучи.

 

Куранты Кремля

Ты волнуешься, будто впервые,

Видя четкие взмахи руки,

И как будто секунды литые,

Донеслись караульных шаги.

Циферблата окно заблестело,

Обновленное древней Москвой,

Золотая минутная стрелка

Совпадает на миг с часовой.

 

Устремленностью мужества вея,

Осененные крыльями звезд,

Замирают у стен Мавзолея,

Заступают солдаты на пост.

Затихают ветров отголоски,

Наплывают виденья рекой:

Перекличка курантов Кремлевских

Дышит вечностью и высотой.

 

Над Москвой, над Москвою-рекою

Льются звуки, величье храня —

Это колокол главного боя

Возглашает рождение дня.

Как победно лучи прилетают

И в ответ оживают поля,

Так планету в ночи ободряют,

Озаряют куранты Кремля.

 

Главная площадь

Сердца людей устремлены

К сердцам Кремлевских звезд —

На главной площади страны,

Где самый главный пост.

Рассвет штыки своих лучей

К штыкам солдат примкнул.

Застыл у входа в Мавзолей

Почетный караул.

 

И, Красной площади даря

Героев имена,

Живет, как знамя Октября,

Кремлевская стена.

И отблеском октябрьских дней,

Где он берет исток,

Как в море веры, в Мавзолей

Течет людской поток.

 

Храня торжественный покой

Святыни Октября,

Мерцает вечной новизной

Гранитная заря.

Высоко звезды зажжены

Огнями славных дней,

И с главной площади страны

Грядущее видней.

 

На пристани

Пряжа облачная не выцвела,

Стал крученою нитью ручей,

И колдует вязальными спицами

Наваждение белых ночей.

 

Вяжет, вяжет, и смутны, как призраки,

Теплоходов холодных тела.

И причальные тросы у пристани

Тоже выткала белая мгла.

 

И мелодия в ней колыбельная,

И куделью — обличье Невы...

Но у трапа стою корабельного,

Будто близ пограничной тропы.

 

Белые ночи

Будто небом прозрачным размытые,

Натекавшие издалека,

Были в дачном поселке невидимы

Эти вспененные облака.

 

Забывая рассвета пристанище,

Оставляя мерцающий след,

Облака погружаются в тающий

Золотисто-малиновый свет.

 

То ли отсвет пожара над дачами

И померкший костер над Невой,

То ли поздний закат, перехваченный

Этой вкрадчивой ранней зарей...

 

Белой ночью пригублены, выпиты,

Точно выпитая роса,

В серебристо-сиреневой кипени

Оплывают луга и леса.

 

Уральские искры

Багрецом, желтизною и просинью

Самоцветы Урала полны —

То блеснут малахитовой озимью,

То плеснут синевою волны.

 

В этих камешках искры рассеяны —

Удивляют и радуют взгляд:

То зажгутся сиянием северным,

То, как южные звёзды, стоят.

 

Бесконечные добрые россыпи

И в грозу, и в метель, и в мороз

Серебрятся атласной берёзою,

Золотятся, как солнечный плес.

 

* * *

— Метро! На электричке! Пешкодралом!

От станции! Не пустим!

— Все равно!

— Не все равно: ты выглядишь устало,

А ведь уже и поздно, и темно.

 

...Из электрички вышел на платформу.

Огней подслеповатая заря.

Вот стрелочника будка, точно черный,

Беззвучный лист на ветке сентября.

 

Шагаю в темноту, шаги ускорив,

И, словно бы границей рождена,

Как в пуще Беловежской, в Подмосковье

Ночная тишина напряжена.

 

Еще быстрей, шаги я прибавляю,

Еще быстрее, кажется, бегу,

И ночь в меня вселяется лесная,

Даря свою надежду и тоску.

 

Ведь, может быть, встречающие грозы,

Умеющие в бурю устоять,

Опять по мне соскучились березы,

Как я по ним соскучился опять.

 

Колокол

Стрижи над колоколом вьются,

Вот-вот крылом его коснутся,

Хоть он проснуться может сам.

Уже с невидимого блюдца

Их звуки льются, льются, льются,

И вторит колокол стрижам.

 

В литой закатной позолоте

Он свой крылатый звон заводит,

От колокольни отрешен,

Как будто сам на чистой ноте

Себе приснился он в полете,

Себе приснился он стрижом.

 

В деревне

Наклонена бутылка молока,

И льется влага медленно в стаканы,

Как будто к ним нисходят облака,

По чистым граням весело стекая.

 

А стадо возвращается домой,

И за окном восходит озаренно

Над головой коровы молодой

Звезд предвечерних млечная корона.

 

И дальнее — совсем не далеко,

И звездами забрызгивает дали,

Как будто в космос щедро молоко

Из этой же бутылки расплескали.

 

* * *

Виктору Клюеву

 

Охапка сена в изголовье,

Шалаш — патриархальный кров...

Я потчую столичной кровью

Провинциальных комаров.

 

Покружатся первоначально,

Как в драмкружке в пылу игры,

Как будто профессиональны

И хороводы, и хоры.

 

И надо мною, как над кручей,

Какой мотив их осенит?

Как грустно в их тоске горючей

Мое горючее звенит.

 

А я недавно, в дали глянув,

У нависавших берегов

Вбирал тигриный рык вулканов

И океанский крик штормов.

 

В снегах седых, вблизи отрога,

Среди гвардейцев молодых

Познал и танкодрома рокот

И ураган сверхзвуковых.

 

Но в удивлении я замер,

Сейчас уставившись в зенит:

Кровь, что озвучена громами,

По-комариному звенит.

 

Над безднами

Чисты лучи, которыми побелены

Полоски шпал, и рельсы, и кусты.

Мосты в ночи являются туннелями,

Туннели превращаются в мосты.

 

Над безднами, над веком, неустанная:

Над распрями ведомая вперед

Железная дорога между странами —

Моста полувоздушного пролет.

 

Мы снова рядом, тряскою вагонною

Не раздробить улыбок, не пресечь.

И наши взгляды — словно бы сведенные

Мосты грядущих радостей и встреч.

 

Огни несутся, яростными ритмами

Захвачены и он, и я, и ты,

И наши судьбы — будто бы незримые

В грядущее простертые мосты.

 

* * *

Свет в окошках погас,

Дом в тиши,

Словно нет, кроме нас,

Ни души.

 

Проступает роса,

Спит река.

Ускользают глаза

И рука.

 

И туда, где скирда,

За сарай,

Прокатилась звезда

И — прощай!..

 

Река Сава

Десанке Максимович

 

Лепечут истоки ее по-словенски,

Потом по-хорватски ручьем в перелеске,

Потом по-боснийски среди камыша.

То мягко, то резко ее переплески

Молвой городской и молвой деревенской

Позванивают не спеша.

 

Река наполняется пряностью луга,

Река насыщается радостью юга

И мощью пшеницы густой...

В ней ивы печаль, как немая разлука,

В ней строгая сталь неустанного плуга,

Шлифованная бороздой.

 

Как слава вливается в сердце потомков,

Как Сава сплетается силой потоков,

Чтоб горные кряжи рассечь,

Так чистою тайной славянских истоков,

Ручьями упорства, светло и достойно

Звенит югославская речь.

 

На Нерчинском заводе

Я, словно слыша тайный зов,

От скрытой боли зубы стиснул:

Рукой коснулся

Кандалов,

Сжимавших руку декабриста.

 

То спотыкаясь на ходу,

А то по льду шагая шатко,

Прикован к тачке, он руду

На каторге возил из шахты.

 

Он — самому себе судья,

В душе хранил зари предвестье,

Прикован к тачке бытия

Неотвратимостью возмездья.

 

Встают видения из мглы

Насупленного перевала:

Быть может, эти кандалы

Волконская поцеловала.

 

В благоговенье оробев,

Как будто бы к былому близко,

Немея подхожу к тропе,

Впитавшей тени декабристов.

 

Столетием не заглушен,

Одолевая непогоды,

Их голосов кандальный стон

Ко мне доносится сквозь годы.

 

Ясная Поляна

Деревья обрастают темнотой

И плодоносят первою звездой,

Как будто бы витают надо мной,

Приподнятые призраком тумана...

Моя душа неведомым полна,

И чудится: сместились времена,

Во власти наступающего сна

Ясная Поляна.

 

Шуршит листва или страницы книг,

Или неспешно шаркает старик,

Который как видение возник,

Не застегнув старинного кафтана...

Старик Болконский в думу погружен,

Как будто бы судьбу провидит он,

Или на самом деле видит сон

Ясная Поляна.

 

Герои книг, рожденные Толстым,

Со мною дышат воздухом одним

И сквозь столетий стелющийся дым

В сердцах людей кочуют неустанно...

А над аллеей звездный хоровод,

И, с ним сливаясь, ночи напролет

Загадочной планетою плывет

Ясная Поляна.

 

* * *

Б. Ахмадулиной

 

Владыча горными громами,

В себе таящая зенит,

Она и манит, и шаманит,

И звонко ранит, и целит.

 

Сполна славянством налитая,

Элладой мраморной горда,

В раскосом взгляде — золотая

Разноязыкая орда.

 

В ней, как ребенок, не устанет

Звенеть свободная струна:

Новорожденными устами

Глаголет истина сама.

 

Привстанет паузою в гимне

Или — костром еще в дыму,

И только голову откинет,

Как опрокинется во тьму.

 

Не потому ли так влекуща

Зрачков расширенная ночь,

Что эта хрупкость всемогуща,

Что беззащитна эта мощь.

 

Она — иных просторов вестник —

Неосторожная звезда...

И, кажется, вот-вот исчезнет,

Чтобы остаться навсегда.

 

Пепел и алмаз

Поправляет очки,

Улыбнулась

Просветленная пристальность глаз:

Он как Польши смятенная юность,

Он же — пепел ее и алмаз.

 

Словно пепел надежды,

Клубимый

Ветром горя,

Раскрыл мне в тиши

Потрясающие глубины

Опаленной страданьем души.

 

Ветер горя

И радости ветер,

Излученный недвижностью глаз:

Незаметный,

Открытый планете

 

Человеческой воли алмаз.

Сколько раз

Задыхавшийся рядом,

Близоруко взглянув из-под век,

Не успев попрощаться и взглядом,

Не актер умирал —

Человек.

 

Слепотою предательства ранен,

То велик,

То ничтожен и мал,

Столько раз

Погибал на экране,

И как будто я с ним погибал.

 

А теперь,

Оглушенный потерей,

Веря в горькую гибель других,

Не могу и помыслить,

Не верю

В то, что Збигнев Цыбульский

Погиб.

 

В смерть не верю его,

Потому что

Всюду, там, где экрана окно,

То загадочно,

То простодушно

Он задумчив,

И силы полно

Это сердце, что нам улыбнулось,

Эта пристальность родственных глаз:

Он, как Польши смятенная юность,

Он же — пепел ее и алмаз!

 

* * *

Вечностью не обуздана,

Точно не зная устали,

Не ведая благополучия,

С вечным огнем в крови,

Наука любви — музыка

Учит любви, учит

И учится у любви.

 

* * *

На серебряной тонкой бумаге

Под серебряной мглой облаков

Музыканты — извечные маги

Вызывают виденья веков.

 

И проходят века вереницей,

И валторны и скрипки звучат:

То былое в мелодиях снится,

То в грядущее тянется взгляд.

 

И то грозно, то ласково медлят,

Словно вечность заполнят собой,

Вздохи бронзы и выдохи меди

И напевы струны золотой.

 

А всего-то в высокой отваге

Мгле забвения наперекор

На серебряной тонкой бумаге

Образ музыки вывел гравер.

 

Голос хора

Под своды темные сквозь холод,

Чтоб мрак рассечь,

Восходит яркий голос хора,

Как отблеск свеч.

 

И, теплотой рукопожатья

Укреплено,

Одно лишь слышится:

«Мужайтесь!»—

Оно — одно.

 

Мужайтесь!» -—

И все выше, выше

Взлетает хор.

«Мужайтесь!» —

И как будто вышел

Я на простор.

 

«Мужайтесь!» —

Словно освещают

Все, что темно.

И снова пламенем:

«Мужайтесь!» —

Оно — одно.

 

Вальс Шопена в Потсдаме

Взлетает, реет призрачное пламя

Видением, бесстрашием любви...

Витает вальс Шопена, вальс в Потсдаме:

Звучит рояль как будто в забытьи.

 

И свет, и тень, и трепетность намека,

И ожили робеющие сны,

Как откровенье нежности далекой,

Как возвращенье сгинувшей весны.

 

Вальс сокровенный за душу хватает,

Сжигает мглу печальной чистотой.

И чувствуешь, как веку не хватает

Такой сентиментальности святой.

 

Дай мне подняться! Быть за все в ответе!

Вобрать твои высокие лучи!..

О боль славянства — исповедь столетья,

Звучи всегда, как искренность, звучи!

 

Бах

в Домском соборе

То гром грозы,

То оклик океана,

То вздох дождя,

То колокола стон...

То звук слезы,

Сорвавшейся нежданно,

А то — ручья

Веселый перезвон.

Бой хрусталя,

Биение капели...

Как взлет весны

Собора небосвод...

Сама Земля

В преддверии апреля

Сквозь сны и стены

Музыку несет.

 

* * *

Вл. Вл. Киселеву

 

Голос пробует ветер

На травинке и ветке,

На тропинке в соломинку

Запевает он вкрадчиво,

На тростинке несломленной,

На стебле одуванчика.

 

Голос пробует ветер

На зеленом рассвете,

Над склоненными ивами

Пролетает задумчиво,

Чуть стихает над иволгой,

Над речною излучиной.

 

Голос пробует ветер,

Чтоб любимой ответить,

И звенит над осокою,

И с любимой встречается —

Это как-то особенно

У него получается.

 

На башне старой Риги

Так вздыблен весь, как будто — миг, и — крикнет...

В луче закатном вспыхнул и потух...

Из библии на башню старой Риги

Перелетел мифический петух.

 

И сквозь века неслось как будто свыше,

Отчаянье пророчества храня:

«И до того, как петуха услышим,

Ты отречешься трижды от меня».

 

На этот шпиль, веками пощаженный,

Как будто бы к людским страданьям глух,

Фашистскою бомбежкою сраженный,

Опять взлетел мифический петух.

 

И он живет,

Чтоб не погибло братство,

Чтобы вовек —

Не только до утра —

Вовек страшились люди отрекаться

От мужества, от правды и добра.

 

У картин Тициана

(В Белградском народном музее)

 

Это душ обнажаемых таинство,

Это кружат библейские сны.

И от мужа жена отрекается,

Отрекается муж от жены.

 

Кровь и слезы предательством смешаны,

И, личину сдирая с лица,

Брат на брата бросается бешено,

И кидается сын на отца.

 

Вот гвоздями корысти прибитая

На позорном кресте — доброта,

Капли крови под медленной пыткою

Упадают с дрожащего рта.

 

Ни слезами, ни кровью не залитый,

Видно, с тех незапамятных пор

Растлевающим отблеском зависти

Инквизиции рдеет костер.

 

Хирург

С. Т. Зацепину

 

С лица не смахиваешь капель,

Штурмуя смертный перевал,

Чтобы, поблескивая, скальпель

Волшебной палочкою стал.

 

Когда в предчувствии прощанья

Уже отчаялась семья,

Безмолвный подвиг возвращает

Больного из небытия.

 

И наклоняешься пониже,

Мгновениями дорожа:

Как спит,

Что чувствует,

Как дышит

Изнеможденная душа?

 

И как выдерживает сердце?

Как отзывается в ответ?..

Нельзя к страданью притерпеться,

Без состраданья жизни нет.

 

Сознанием овладевая,

Взаимностью разделена,

Твоею стала

Боль чужая,

Как бы уменьшилась она.

 

И глаз ослабшее свеченье,

И щек запавшие черты —

Все преисполнено значенья:

Нет мелочей для доброты.

 

Залётное семя

Залётное семя в чужой полумгле,

Изведало ты и позор, и печали.

С холодным презреньем на гиблой земле

Тебя сапогами упорно топтали.

 

Залётное семя, ты горькой слезой

Примёрзло к щеке ледяного откоса.

И многим казалось, что скоро весной

Взойдут не колосья, а тяжкие слёзы.

 

Но только и злу, и позору назло,

Назло и судьбе ты осталось собою.

В жестокое время ты гордо взошло,

Взошло и доверием, и добротою.

 

Залётное семя на гиблой земле,

Залётное семя, забытое всеми…

Неужто спасенье нашло ты в себе,

Залётное семя, залётное семя?!

 

Да, огонь

Да, огонь,

Очаги согревающий,

Это — символ добра и тепла.

Но пожар,

Очаги сокрушающий,

Это — символ вселенского зла.

 

Неожиданно сердце взволнуется —

Молодой иль дожил до седин:

Друг за дружкою мчится

По улице

Вереница пожарных машин.

 

Напряженно стараешься вслушаться,

Точно взятый опасностью

В плен,

Перекличкой тревоги

И мужества

Отзывается

Голос сирен.

 

И рождаются в это мгновение

В перекрестье летящих огней

Восхищение

И преклонение

Перед подвигом

Сильных людей.

 

По московскому времени

(фрагменты из поэмы)

 

* * *

Столетие, несущееся бурно,

Приоткрывает будущее мне.

Моя Москва —

Высокая трибуна,

С которой обращаются

К стране.

 

Звенят антенн натянутые струны,

И полюс отзывается во мгле.

Моя страна —

Высокая трибуна,

С которой обращаются

К Земле.

 

Клич спутников, вращающихся юно,

Разносится, уверен и упрям.

Моя Земля —

Высокая трибуна,

С которой обращаются

К мирам.

 

* * *

Каким бы ни был одержим дерзаньем,

Дорогу в космос не забудешь ты,

Как первою любовью,

Как признаньем,

Пронзённый

Ощущеньем высоты.

 

Обводы шлюза на прощанье тронув,

Он покидает медленно отсек,

Шагает в космос Алексей Леонов...

В открытый космос вышел человек,

 

К бессонным звёздам вышел он

Навстречу,

Перейдена заветная черта.

Лицом к лицу

Мгновение и Вечность,

Лицом к лицу

Художник и Мечта.

 

Росу созвездий, блёсток переливы,

Кометы проплывающую прядь —

Обнять красу не фотообъективом,

А сердцем человеческим вобрать —

Всем сердцем, зародившимся в Сибири,

Познавшим боль военных непогод,

Всем сердцем, что и заполярной ширью

И северным сиянием живёт.

Слить воедино Вечность и Мгновенье,

Необозримость космоса понять

И у палитры солнечной Вселенной

Неутомимость красок перенять,

Проникнуться

твоим

летящим ритмом,

Стать строчкою твоей,

Двадцатый век,

И доказать, что в космосе открытом

Жить и трудиться

может человек.

 

Да, может человек рвануться к звёздам

Достичь иных неведомых миров,

Как видел

ясновидец Циолковский,

Как видит

прозорливый Королёв.

 

* * *

О, как много сумеет труд ещё,

Как дерзания животворны,

И недаром мы так упорны,

Так верны мы мечте своей.

Орбитальные станции в будущем —

Это — стартовые платформы,

Это — стартовые платформы

Межпланетных больших путей.

 

И увидим мы взглядом любящим

Так же, как и «Восток» впервые,

Так же, как и «Восход» впервые,

Как «Союзов» услышим зов,

Орбитальные станции в будущем —

Это и города островные,

Это — и города островные

Недалёких грядущих веков.

 

А покуда творится чудо,

И на зрелость идёт экзамен,

Даже перекликаемся сами

С новосёлами высоты.

И Земле салютуют «Салюты»

Торжествующими голосами,

Торжествующими голосами

Дерзких первопроходцев мечты.

 

* * *

Сосредоточен,

Сокровенен

В команде «Пуск!»

Пульс этой ночи —

Пульс мгновений,

Вселенной пульс.

 

Над степью хмурой

Мрак разодран,

Хоть тьма густа:

Над байконурским горизонтом

Взошла звезда.

 

Нацелен, напряженьем соткан,

У глаз в кольце

Центр управления полётом,

Как нервов центр.

 

Здесь, помогая, возникают

Все цифры — в рост.

Над пультами секунд миганье

Подобьем звёзд.

 

Мне кажется...

Их рядом вижу

В небесной мгле:

Друзья сейчас

Ещё нам ближе,

Чем на Земле.

 

Вновь со звездою рукотворной

Связался Пульт.

Ну вот: кардиограмма в норме...

И в норме пульс.

 

Вновь отвечают...

Облегченье...

Доклад опять...

Вот получают

Разрешенье

Скафандры снять.

 

Вот перед ними

Всей громадой,

Как из-за круч,

Лицо Земли

Из-под скафандра

Пологих туч.

 

Как росчерками скал,

Заполнив

Горящий взгляд,

К друзьям

Кардиограммы молний

Во тьме летят.

 

Им так поможет в отдаленье,

Как зов любви,

Надёжное сердцебиенье

И пульс Земли.

 

В неведомые выси

Полночной тьмы отбрасывая космы,

В неведомые выси вознесен,

Советский врач прослушивает космос,

Грядущее выслушивает он.

 

Ведя корабль,

Весь отданный работе,

Наш инженер и опытен и спор...

Он постигает заново в полете

И мужества, и космоса простор.

 

Летит «Восход», сиянье излучая,

Собою просветляя небеса...

И мчащиеся звезды

Изучают

Советского ученого глаза.

 

Взмывает дружба радостная к звездам,

Дыша необозримостью высот...

Все величавей и победоносней,

Моя страна, твой пламенный восход.

 

Товарищ наш

Пусть дышится Гагарину легко,

Пусть мчится сквозь закаты и рассветы...

Никто и никогда так далеко

Не отрывался от родной планеты.

 

Он мужеством Отчизны наделён,

Он бросил неизведанному вызов.

Никто и никогда ещё, как он,

Вдруг всей Земле не становился близок.

 

Товарищ наш вернулся полный сил!

Он — высший взлёт штурмующего века —

Сердца народов он объединил

Великой гордостью за человека!

 

Союз

Вниманье!.. Пуск!..

И в поднебесье —

В космические дали

Врублен

«Союз» — Союз,

Союз Советских

Социалистических

Республик.

 

Союз Поэзии и Прозы,

Союз Надежды и Свершенья...

И все сейчас как будто просто,

Хотя безбрежно напряженье.

 

Но всё-таки сейчас так веско,

Эпически

Над мирозданьем —

Союз, Союз,

Союз Советских

Социалистических

Дерзаний!

 

Да, дышут вечностью

Мгновенья,

Когда штурмуются высоты:

Союз Труда и Вдохновенья,

Союз Отваги и Расчёта.

 

И героическое место,

Клянусь,

Вовеки не уступит

Союз, Союз,

Союз Советских

Социалистических

Республик!

 

* * *

Слышу оклик и вижу нечаянный свет

И гляжу в вековечную высь:

Зов грядущего,

Зов неоткрытых планет,

Обещающих новую жизнь!

 

Может быть, чтоб опасность войны отвести,

Чтобы всех не убила война,

Мы в космической мгле пробиваем пути

Ради мира на все времена.

 

Веря в братьев по разуму — в звездной

Беззаветны, добры и чисты,

То к Венере,

То к Марсу летят корабли —

Корабли неустанной мечты.

 

* * *

Исполнены друг к другу недоверием,

Спокойствие отбрасываем прочь:

Выпытываем таинство материи

И приближаем атомную ночь.

 

О стронций девяносто! Он, умеющий

Прикинуться блаженным простаком:

Травою луговою зеленеющий,

Белеющий коровьим молоком.

 

Он, волосы и зубы вырывающий,

Бессонницей сочащийся из глаз,

Сквозь поры тела кровью проступающий

Он немощью выкашивает нас.

 

Дождями он висит неотразимыми,

В делах сквозит, мутит рассудки...

И наяву какими Хиросимами

Урановые бредят рудники!

 

О, стронций недоверья!.. Разум мечется,

И мысли облученные слепят:

Распад урана или человечности!

Иль, может, человечества распад!!

 

Так — фейерверк салютов иль феерия —

Порывы к братству!.. Вспомни мрак траншей:

Что стронций девяносто?! Недоверие —

Оно ударов ядерных страшней!

 

Цветок Хиросимы

Был кактус торжественно желт

В созвездьях росинок.

Но атомным взрывом сожжен

У стен Хиросимы.

 

Поверив в добра торжество,

Детишки упорно

Растили остатки его

Погибшего корня.

 

Медлительно кактус возник

В предвестье рассвета,

Как будто пожарищ двойник —

Кровавого цвета.

 

И каждым багровым листом

Невольно гнетущий,

Он, кажется, пышет огнем

Пожарищ грядущих.

 

О, если бы этот цветок

Безумного века

Пророчески все-таки смог

Пронять человека!

 

* * *

В Ливане среди бела дня,

Как обреченный:

— Зачем вы целитесь в меня! —

Кричит ребенок.

 

И Запад словно западня,

Где смерти топот.

— Зачем вы целитесь в меня! —

Кричит Европа.

 

И вся в предчувствии огня —

В тенях ракетных:

— Зачем вы целитесь в меня?! —

Кричит планета.

 

Воздушный шар ребенка

Детский шар голубой,

Школьный глобус ли это!..

Ты, малыш, в небеса его не упусти.

Ведь за тонкую нить

Уцепилась планета,

Будто может ее эта нитка спасти.

 

* * *

Бурей сметенное деревце,

Корни его изувечены...

Не на что больше надеяться —

Больше бояться нечего...

 

* * *

Ты ночью пришла

И уйдешь до зари...

Не торопись, заря!

 

* * *

Ресница гвоздики

Росинку роняет:

Ночь оплакана.

 

* * *

Пламя со спички

Ветер срывает,

Но вспыхнет костер.

 

* * *

Заворожил костер,

Разворошил во мне

Угли былого.

 

* * *

Улитка

Из раковины листа

Глядит на улитки волн.

 

* * *

Кремень надежд,

Бремя надежд,

Стремя надежд — в дорогу!

 

Вышедшие сборники стихов:

На первом рубеже: Стихи. – М., 1955

Окрылённые бойцы: Книга стихов. – М., 1956

Тревожная группа: Лирика. – М., 1957

Ветер мужества: Стихи. – М., 1962

Дыхание границы: Стихи и поэма. – Ашхабад, 1962

Провожает Земля: Лирика. – М., 1962

Сердца, неведомые миру: Стихи. – М., 1964

Слова негромкие любви: Стихи. – М., 1965 (Поэтическая Россия)

Четвёртая жизнь: Стихи. – М., 1965 (Библиотечка журнала «Советский воин»)

Лирика. – Казань, 1966

Океанская земля: Лирика. – М., 1966

Когда не могут без тебя: Книга стихов. – М., 1969

Русские самоцветы: Стихи. – М., 1969

Всего лишь день: Лирика. – М., 1970

Скрытая нежность: Стихи. – М., 1970

Наперекор разлуке: Стихи. – Баку, 1973

Никогда, никогда не расставаться: Стихи. – М., 1974. – (Библиотечка журнала «Пограничник»)

Разлуки и встречи: Стихи. – М., 1976

Самое дорогое: Стихи. – М., 1979

Запомни: Стихи. – М., 1982

Пламя горных вершин. Стихи и переводы. – Нальчик, из-во «Эльбрус», 1985.

Ты смотришь на меня. – М.: Советский писатель, 1987.

Жить привыкаю без тебя. – М.: Рекламная библиотечка поэзии, 1995.

Бикфордов шнур воспоминаний. – М.: Рекламная библиотечка поэзии, 1995.

Прощая, радуясь и плача. – М.: Ваганта, 1996.

Не забыть ни за что и никогда! – Германия, 1996.

Молитва сердца. – М.: Паломник, 2003.

С любовью. – М.: Русский Раритет, 2004.

Источники: 

https://www.belarus.kp.ru/daily/27666/5055114/

https://moskva.bezformata.com/listnews/iosifa-kobzona-rasskazal-zvezdnomu/21147716/

https://www.ria-rosa.ru/russia/2020/07/02/nezabyvaemye-imena-poet-dubrovin/

https://forums.vif2.ru/showthread.php?t=2466

https://lit-ra.su/boris-dubrovin

https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-07-01/11_1036_dubrovin.html

https://ria.ru/20200702/1573811559.html

https://www.souzveche.ru/articles/culture/52750/

https://argumenti.ru/hero_talk/2012/06/184535

 

Мысли в рифму (к Юбилею Б. С. Дубровина)

Вы много ль видели людей,

Чтоб так достойно, честно жили?

На фронте, потеряв друзей,

Стихи не раз им посвятили!

 

А он такой у нас один —

Стрелок воздушный и писатель,

Поэт, романтик, гражданин,

Любимых песен созидатель!

 

Читая что-то о войне,

Не каждый искренне заплачет...

Он знает цену тишине,

Да и не может быть иначе,

 

И даже в восемьдесят пять

Он постоянно что-то пишет.

А, написав, звонит опять,

И я сердечный голос слышу:

 

— Валерий, здравствуйте, мой друг!

Ну, как дела, жена, как дети?

А дальше слышен рифмы стук!

И... Забываешь всё на свете!..

 

И начинаешь сочинять,

Поскольку музыку ты слышишь

В его строках... Вся благодать

Ему дана как будто свыше!

 

Решил позволить я себе —

Сказать известными словами:

— Я Вас люблю, Дубровин Б.!

Надеюсь быть любимым Вами!

 

Друзья, секундочку! Момент!

Поэтов много разных знаю...

Дубровин — больше, чем поэт!

Я это громко утверждаю!

Валерий Белянин (соавтор) 24.05.2011 г.